Текст книги "Морпех 4: Победа! (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Сейчас у меня было три часа, и я их резал по-живому.

Маршрут прошли один раз, не два. Взводных собрал вместе и объяснил всем сразу, вместо того чтобы каждому отдельно. Новеньких не гонял вообще – поставил их во второй эшелон, к Калюжному, и велел смотреть в спину переднему и не думать.

– Батраз, тебе позиция вот здесь, у промоины. Достанешь площадь?

– Достану, – Цораев поскрёб щетину. – А корректировать кто?

– Я по рации.

– А рация?

– Одна на всех, у меня.

Цораев посмотрел на меня и ничего не сказал. Лев с двумя сапёрами резал проход в проволоке на восточной окраине – там её было мало, немец на этот бок надеялся из-за поймы. Резали днём, лёжа, по сантиметру.

Гацоев дважды приходил уточнять порядок движения в проулке, и я дважды отвечал одно и то же. На третий раз он не пришёл, а просто переставил своих так, как считал нужным. Правильно сделал.

Лунарь мотался по роте и трепался с каждым – это у него теперь была такая командирская манера, и, надо признать, работала она не хуже уставной. Федька выдал всем по банке трофейных консервов, ворча, что жрать перед делом – это грех, а не жрать – грех вдвойне.

Всё шло как надо, но быстрее, чем надо.

Калюжный поймал меня за сорок минут до выхода, у водокачки, где я сидел один и в последний раз смотрел на схему. Он сел рядом на корточки, помолчал и начал издалека – у него это всегда одинаково выходит.

– Васько.

– М?

– Хлопцы кажуть, ты вчера у промоины стоял и с кем-то говорил.

– Не говорил.

– Ну губами шевелил.

– Считал.

– Ага, – согласился он. – Ты все время считаешь.

Я свернул схему.

– Петь, у меня сорок минут.

– Устал ты, Васько.

Я посмотрел на него. Он смотрел в ответ спокойно, как смотрят люди, которые собрались договорить до конца и не боятся, что их пошлют.

– Все устали.

– Не так, – он покачал головой. – Все спят и встают. А ты в хате у дверей сидишь, и на дорогу дывышься, як на кино. И сегодня три часа подремал, хотя мог всю ночь спать.

– Не мог. Немец уйдёт.

– Може, и уйдёт, – не стал спорить Калюжный. – А може, тебе просто этот городок доесть охота. Шоб завтра сюда не возвращаться.

Я моргнул. Правда – «доесть» хочется, но только часть правды: вторая заключается в том, что под полутора сотней людей сложены опечатанные немецкие ящики.

А промоина…

Я взял камешек и покидал его с ладони на ладонь. Раза три, наверное.

– Мёртвых вижу.

Калюжный не пошевелился.

– Ахсара позавчера видел. На ступеньках сидел, в городе. Тимофея видел, когда с его винтовки бил. Деда Пантелея – как Кольку провожали, на обочине стоял, радовался. Хасанова – вообще регулярно.

– Понятно.

– Ни хрена тебе не понятно. Я знаю, что их нет. Вот прямо в ту же секунду знаю – моргнул, и нету. Я не псих, Петь.

– Та я и не думал.

– Меня другое душит, – я всё-таки положил камешек. – Боюсь, что однажды моргну – а они останутся. Или хуже: я сам не захочу, чтобы они исчезали. Я и мои мертвые друзья, – я тихо рассмеялся, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки, а внутри что-то беспокойно шевелится.

Калюжный посидел, обдумывая. Потом сплюнул.

– Мичман у нас на «Червонной Украине» был, Гнатюк. Пил, як не в себя. Так вин казав: страшно не то, шо черти приходят. Страшно, як они здороваться начнут.

– Утешил.

– Я ж не утешать сел, – он поднялся и отряхнул колени. – Ты одно тильки запомни. Як начнут здороваться – скажи мне. Не врачу. Мне.

– Договорились.

– И ще, – Он обернулся от угла водокачки. – Ты нынче в город первым не лезь. Не по чину.

– Иди уже.

За двадцать минут до выхода приехал полковой особист, старший лейтенант со смешной фамилией Ковбаса – молодой, серьёзный, третий месяц у нас – и спросил, всё ли готово. Я сказал, что всё готово. Он записал, что всё готово, и уехал.

За десять минут пришёл Одинцов – без свиты, в шинели без ремня, что у него означало высшую степень нервов.

– Слушай сюда. Артиллерия к полудню не пришла, придёт к ночи. Полк входит после твоего сигнала, не раньше. Сигнал – две зелёные.

– Понял.

– Не понял, – он посмотрел на схему у меня в руках. – Сигнал – две зелёные, Сидорин. Не «сейчас доразведаю», не «ещё чуть-чуть». Ты снимаешь подвалы, даёшь ракеты, и мы идем. Всё.

– Так точно.

Он постоял ещё немного.

– Как рота?

– Накормлена и зла.

– Это хорошо.

Он ушёл.

Вышли в семнадцать сорок.

Небо было мутное, низкое, и над поймой висел тот самый весенний туман, который к вечеру становится молоком. Со стороны городка тянуло гарью и хлебом – немцы пекли, и это будет последнее, чем они успеют тут полакомиться.

Рота шла двумя колоннами по промоине, тихо, как умеет ходить только группа, которая ходит вместе полгода.

Я шёл третьим за головным дозором, и на очередном повороте промоины увидел, что впереди, у самого выхода, стоит Хасанов и смотрит на меня.

Моргнул.

Стоит.

Моргнул ещё раз. Исчез.

– Командир, – обернулся Гацоев. – Проход чистый.

– Пошли.

Глава 4

Проход в проволоке Лев обозначил двумя воткнутыми в землю щепками, и разглядеть их удалось только с четырёх шагов.

– Ползком, – выдохнул он мне в ухо. – Верхнюю нитку я оставил, чтоб не провисло. Не вставать.

Проволока прошла над спиной, задев вещмешок. За ней начинался огород – грядки, прошлогодняя ботва, покосившийся плетень, и за плетнём стена первого лабаза, ровная, глухая, без единого окна на нашу сторону.

Гацоев с первым взводом ушёл вправо вдоль стены, пропал в темноте и не издал ни звука. Гурьев со вторым лёг у плетня, разворачивая свои дегтярёвы на площадь. Лунарь просочился в проулок и минуты через две вернулся, показал два пальца и мотнул головой назад: двое, дальний конец.

Я подтянул к себе рацию, вдавил тангенту.

– Батраз. Три ноль.

– Понял, три ноль, – отозвалось шёпотом из наушника. – Ждём.

В проулке пахло мокрым кирпичом и кошками. Идти приходилось боком – плечи не помещались, и вещмешок скрёб по кладке, и каждый раз я вздрагивал от этого звука, хотя вздрагивать было глупо: в тридцати метрах на площади рычал грузовик и орал кто-то по-немецки, и мой мешок против этого рёва был как комар в бане.

Двое немцев стояли в дальнем конце проулка и смотрели во двор, на машины. Один держал винтовку за ремень, стволом вниз. Второй курил, прикрывая огонёк ладонью – привычка, которая ему тут была уже не нужна, но на то она и привычка.

Лунарь снял курящего. Второго – Гацоев, вышедший из-за угла с той стороны, и я не увидел удара, увидел только, как немец сел, будто ему подрубили ноги.

Дальше был двор лабаза, а в углу двора – железная дверь в подвал, приоткрытая, и из щели тянуло тёплым.

Первая точка.

Я показал Гацоеву: гранату не бросать. За дверью стоял пулемёт, а мне пулемёт был нужен целым – с него потом придётся работать по площади.

Гацоев кивнул, отдал автомат соседу и взял нож. За ним пошли двое его, тоже с ножами. Из подвала донёсся короткий звук, будто уронили мешок, потом ещё один, потом стало тихо, потом в щели показалась рука и махнула.

Внутри было тепло, тесно, воняло сгоревшим маслом и керосинкой. Пулемёт стоял на станке у продуха, лента заряжена, рядом на ящике – недоеденная каша в котелке и раскрытая книжка корешком вверх. Гёте. Трое нибелунгов лежали там, где их положили. Четвёртый сидел у стены, живой, с рассечённой бровью, и держался за голову.

– Этот сам сдался, – доложил Гацоев. – Руки поднял и сел.

– Лунарь, свяжи, привяжи на всякий случай к чему-нибудь и рот заткни. Тюльпан, к пулемёту. Сектор – площадь и вход в гимназию, огонь по моей команде.

– Есть.

Я приложился к продуху. Отсюда площадь просматривалась почти вся: три грузовика, у которых суетились человек десять, крыльцо гимназии с часовым, водокачка, тёмная церковь. И правее, за деревьями, торчала каланча, а на её верхней площадке кто-то стоял.

– Батраз, – передал я по рации. – Работаешь по площади. Первая – за грузовики, недолёт метров двадцать, потом двигай на меня.

Первая мина легла за грузовиками, как и просил. Немцы на площади сначала не поняли – обернулись, кто-то даже не бросил ящик. Вторая упала между машинами, и вот тут они поняли всё сразу.

– Гурьев, пойма! Тюльпан, огонь!

Пулемёт в подвале забился так, что с потолка посыпалась известь. Гурьев и Лебедев с плетня ударили обоими дегтярёвами, и площадь за полминуты перестала быть местом, где можно спокойно стоять.

Немцы залегли за колёса и за штабель ящиков и начали отвечать – беспорядочно, в белый свет, потому что откуда по ним бьют, они пока не понимали.

А вот их пулеметчик из второго подвала понял быстро. Вторая точка стояла в подвале элеватора, метрах в ста восьмидесяти, и до этой минуты я знал про неё всё: где продух, где вход, сколько шагов от угла. Чего я не знал – так это того, что за двое суток немцы поставили рядом второй пулемёт, во дворе, на закопанной по башню машине.

Я узнал об этом, когда очередь прошла по стене лабаза над продухом и вышибла из кладки полосу кирпичной крошки мне в лицо.

– Ложись! – запоздало заорал кто-то за спиной.

Кирпич сыпался за воротник. Я вытер глаза рукавом, посмотрел ещё раз и увидел вспышки: низко, вплотную к земле, из-за бетонного цоколя, и рядом – характерный силуэт, обложенный шпалами и мешками.

Броня. Немец загнал во двор бронетранспортёр или что-то похожее, окопал, обложил и посадил там пулеметчика.

Разведкой это не вскрыли. Разведкой это не вскрыли, потому что двор элеватора я смотрел позавчера, а поставили они его, надо думать, вчера или сегодня. Я поторопился.

– Лев!

Сапёр появился из проулка, пригибаясь.

– Мортирки остались?

– Три штуки. Кумулятивных две.

– Где?

– У Калюжного, где ж ещё.

Калюжный сидел со вторым эшелоном за плетнём, в двухстах метрах позади, с шестнадцатью новенькими и с карабином, благодаря которому он теперь считал себя главным истребителем брони на Кубани.

Идти за ним – три минуты туда, три обратно, и всё это время пулемёт из-за цоколя будет прижимать Гурьева к плетню, а Гацоева держать в проулке. Ну а немцы, соответственно, паузой воспользуются как надо. Выбора нет.

Гимназия при этом стояла в восьмидесяти метрах от того двора, и в её подвале лежали опечатанные ящики.

– Лунарь.

– Тут.

– Бегом к Калюжному. Мортирку, обе гранаты и его самого. Три минуты.

– Понял.

Он ушёл через проулок так, будто по нему не стреляли. Немецкий пулемётчик за это время нащупал наш продух и начал по нему работать всерьёз. Тюльпан отвалился от станка, ругаясь – его посекло крошкой – и я оттащил его за ящики, сел к пулемёту сам и дал длинную по цоколю, не надеясь попасть – на подавление.

Враг отвлёкся. Он перенёс огонь и следующие полминуты вбивал в наш продух всё, что у него было, и в подвале стало нечем дышать от кирпичной пыли.

– Командир! – крикнул Гацоев из проулка. – Гимназия!

Я перекатился к продуху с другого края.

У крыльца гимназии стояли двое немцев, и они не стреляли, а разматывали что-то от двери за угол. Провод. Двухжильный, чёрный, обычный подрывной провод, которых я за войну намотал и размотал километры.

«Мука» в опечатанных ящиках.

– Батраз! Гимназия, крыльцо, две мины, срочно!

– Не дам! – откликнулась рация. – У меня по крыльцу вилка выйдет, а там дети!

Он был прав, зараза.

– Тогда стой. Гацоев! Ко мне.

Гацоев ввалился в подвал, сплюнул пыль.

– Гимназия. Крыльцо, часовой и двое с проводом. Провод у них уходит за угол, значит машинка там. Берёшь взвод, идёшь по-за церковью, снимаешь часового и обоих. Провод не рвать – обрезать и концы развести, чтоб не сомкнулись.

– Понял.

– И Тембол, – он обернулся. – Внутрь не заходи, пока Лев не придёт. Мало ли, что там ещё натянуто.

Он ушёл, и его взвод ушёл за ним, а я остался у пулемёта, и следующие две минуты моя работа была очень простая: не давать никому на площади смотреть в сторону церкви.

Я жёг ленту, менял на поданную и заляпанную кровью Тюльпана, и жег уже ее. Немцы за грузовиками отвечали. Что-то попало в станок и увело ствол вбок, я выправил. Кто-то на площади поднялся и побежал к гимназии, и я его срезал в четырёх шагах от крыльца, и это, надо думать, был тот, кто шёл включать машинку.

Потом сзади затопали, и в подвал влетел Калюжный, красный, с мортиркой в одной руке и с гранатным подсумком в другой.

– Де воно?

– Двор элеватора, за цоколем, обложен мешками. Сто восемьдесят.

– Далеко, Васько.

– Знаю, что далеко.

– Мне метров сто надо. Ну сто двадцать.

Он был прав, а мы снова теряем время.

– Тогда пошли ближе.

Мы вышли из подвала во двор, из двора в проулок, из проулка – к угловому лабазу, тому, у которого стена метр с лишним. За углом лежала открытая полоса метров сорок, простреливаемая тем самым пулемётом.

– Гурьев! – гаркнул я в темноту. – Прижми его!

Гурьев прижал. Оба дегтярёва ударили от плетня по цоколю, немец огрызнулся в их сторону, и в эти секунды мы перебежали сорок метров и упали за кирпичный простенок водокачки.

Калюжный устроил приклад в землю, задрал ствол, посмотрел на цоколь, потом на ствол, потом опять на цоколь.

– Сто двадцать?

– Сто.

– Тогда стреляй.

Первая граната ушла с шелестом и лопнула в мешках сбоку, не пробив.

– Мимо, – констатировал Калюжный без всякого выражения и полез за второй.

Немец за цоколем развернул пулемёт на нас. Первая очередь легла по кирпичу простенка, вторая – по земле перед ним. Земля полетела в лицо, и Калюжный, не поднимая головы, вставил гранату, довернул мортирку на пол-ладони и выстрелил из положения, которое ни в одном наставлении не описано.

Граната вошла между мешками и глухо хлопнула внутри. Из-за цоколя выбросило дым и что-то ещё, а пулемёт замолчал.

– От це да.

– Потом «це да», щас вторая точка! – не дал я ему порадоваться.

Вторая точка сидела в подвале элеватора и продолжала работать по пойме, будто ничего не случилось. Ей и правда было всё равно: продух смотрел на юг, на пойму, а то, что у неё за спиной во дворе горит окопанная машина, пулемётчика касалось мало.

Мы обошли двор с востока, вдоль стены элеватора – стена там была не кирпичная, а щитовая, обшитая жестью, и через жесть слышно было, как внутри работает пулемёт: коротко, экономно, по три-четыре патрона. Опытный сидел.

Вход в подвал нашёлся с торца – широкий, для тележек, с наклонным спуском и распахнутыми воротцами. У воротец лежала опрокинутая тачка и валялось зерно, много зерна, целой полосой, вымолоченного и мокрого.

– Гля, – шепнул Калюжный. – Мука. Ну, почти.

– Считай, угадали.

Внутри спуск поворачивал, и за поворотом горела карбидка. Я показал Калюжному: гранату. Он показал в ответ, что граната в таком коридоре достанет и нас.

Договорились на компромисс: он бросил свою немецкую в поворот, а мы за секунду до этого легли на спуске за тачкой. Ударило. Из поворота выкатилось облако мучной пыли, и в этом облаке кто-то закашлялся.

Мы вошли на кашель. Подвал был длинный, забитый зерном по левую руку, и в дальнем конце у продуха стоял пулемёт, а у пулемёта – трое. Двоих положило гранатой, а третий, второй номер, тащил станок, чтобы развернуть в нашу сторону и почти успел.

Калюжный снял его от бедра, с восьми шагов.

Пыль стояла такая, что дышать приходилось через рукав. Пулемёт был цел, лента на две трети, а под ногами хрустело зерно, перемешанное со стреляными гильзами.

– Пойма чистая, – выдавил я в рацию. – Батраз, слышишь? Пойма чистая.

– Слышу, – отозвалось из наушника. – А ты чего сипишь, командир?

– Мукой дышу.

От церкви ударили автоматы – коротко, три-четыре очереди, и всё. Через минуту оттуда махнули: чисто.

Гацоев снял часового, снял обоих с проводом и нашёл за углом машинку – немецкую, подключённую, с воткнутыми клеммами. Сапёр, который должен был при ней сидеть, лежал у крыльца, и это был тот самый, которого я срезал на четырёх шагах.

Лев спустился в подвал гимназии с фонарём и вылез оттуда через восемь минут, очень медленно.

– Ну?

– Тол, – он сел на ступеньку. – Ящиков двадцать. По углам, под несущими. И под лестницей ещё, отдельно.

– Соединено?

– Соединено всё. Провод к машинке, машинка на месте, – он вытер лоб, размазав по нему грязь. – Командир, им только кнопку нажать оставалось.

За дверью гимназии кто-то плакал, кто-то стучал, изнутри навалились на створку, а створка не открывалась, потому что была заложена снаружи бруском.

– Так снимите брусок, – велел я.

Из гимназии пошли люди. Сначала выскочили двое мужиков, потом пошли бабы с детьми, потом медленно поплелись старики, и всё это в темноте, в дыму, под редкими выстрелами с площади, и кто-то из бойцов орал им лечь, а они не ложились, потому что полтора суток лежали в подвале на толе, сами того не зная.

Времени смотреть на спасенных не было, потому что на площади ещё стреляли, а на каланче всё ещё кто-то был.

– Две зелёные, – сказал я Лунарю. – Давай.

Ракеты ушли вверх, повисли, залили площадь мутным зелёным светом. Через полторы минуты в пойме поднялся полк – я не видел, а услышал: далёкое, слитное, разрастающееся «а-а-а», от которого у немцев на площади сдали нервы окончательно.

Они начали отходить – грамотно, перебежками, к северной окраине, оставляя груженые машины, но там, на окраине, их встретил предусмотрительно поставленный нами заслон в виде лишенного непосредственного командира взвода Кольки под временным командованием ефрейтора Свириденко – Калюжного-то я забрал.

Как это выглядело, я не видел. Я видел потом: полсотни метров улицы, засыпанные брошенным – каски, подсумки, чей-то аккордеон, вспоротый мешок с чем-то белым, – и восемнадцать немцев вдоль плетней. Из наших там легли двое, и оба из последнего пополнения, и оба, как потом рассказал Свириденко, встали и пошли вперёд, когда немцы побежали, хотя ефрейтор орал им не вставать.

Каланча прикрывала отход. Там наверху сидел не наблюдатель, а пулемёт, и работал он через площадь, вдоль улицы, по которой к нам уже втягивались первые взводы полка. Я видел, как две фигуры на дальнем углу упали одна за другой.

– Батраз, каланча!

– Не достану, – ответила рация. – Мне угол не даёт, командир. Мины по крышам пойдут.

– Гурьев!

Гурьев не отозвался. Гурьев в это время был с ротой на площади, и рации у него не было – одна на всех у нас, моя. Здесь я понял, чего стоят три часа на подготовку вместо положенной ночи.

Гацоев с первым взводом уводили пленных от гимназии, пытаясь научить гражданских самому непонятному им делу – двигаться на полусогнутых и перебежками. Хорошо, что сектор там зачищен, и идти можно почти без опаски. Взвод Кольки дрался на северном выходе, Гурьев застрял на площади, а Лунарь с четвёртым уходил в обход за грузовиками. Калюжный со вторым эшелоном втягивался в город – шестнадцать новеньких, которых я нарочно поставил подальше.

Посылать было некого, а пулемёт с каланчи бил по улице, по которой шёл полк.

– Лев, Тюльпан, ещё двое – за мной.

Основание каланчи было кирпичное, дверь – железная, запертая изнутри. Лев посмотрел на неё три секунды.

– Петля хилая. Толовую шашку, и всё.

– Взрывать не будем, там лестница деревянная, загорится – он сверху вниз в нас сыпанёт.

– Тогда лом.

Лом нашёлся во дворе пожарной части, вместе с багром и двумя вёдрами. Дверь мы отжали в четыре руки, и она заскрипела на всю улицу, а сверху в лестничный пролёт сразу ударили очередью, и щепки полетели вниз.

Лестница шла в четыре марша, деревянная, с площадками. Хорошая лестница для обороны и совсем никакая для штурма.

– Гранатами не выйдет, – Лев задрал голову. – Наверху люк, а над люком он. Кинешь – оно отскочит.

– Знаю. Пойдём по стене.

Внутри вдоль стены шли скобы – старые, ржавые, вбитые для чего-то давнего, может для крепления шланга. Они шли параллельно лестнице, по внешней стене шахты, и по ним можно было подняться, не наступив ни на одну доску.

Я полез первым, потому что пулеметчик на каланче надоел, и мне до боли хотелось уже с ним покончить. Скоба, вторая, третья. Ржавчина на ладонях. Наверху немец дал длинную по лестнице – в лестницу, не в стену – и снизу закричали.

Четвёртая, пятая. Кисть скользнула, я удержался. На третьей площадке стало светлее: в стене было окно, и через окно виднелась площадь, а на площади уже стояли наши.

На четвёртом марше немец меня услышал. Он услышал и перестал стрелять вниз, я по звуку понял, что он развернулся и выдернул из подсумка гранату. Зубы было жалко даже сейчас, поэтому я выдернул кольцо рукой и швырнул гранату в проем – туда, откуда по идее должно было зацепить пулеметчика.

Сверху рявкнуло, посыпалась деревянная труха и кирпичная пыль, и я полез дальше, влетев в люк, готовый ко всему. Двое. Один точно готов. Второй лежал на боку у перил, без каски, и шевелился.

Я перевалился через край люка, встал на колено, поднял автомат.

Он был совсем молодой и левой рукой держался за живот, а правую держал под собой. Плохая, очень плохая для меня поза, и я прицелился в него. Прицелился и замер в ожидании – может ему руку просто перебило? Немец дернулся, перекатился, я промазал.

Ударило дважды – сначала будто кувалдой в бок под ребро, потом сразу же вторым, ниже, и площадка каланчи поехала куда-то вбок вместе с городом и с площадью, и очень громко, оглушительно громко, застучало в ушах.

Я успел выстрелить второй раз. Кажется, успел.

Дальше было низкое апрельское небо в дыре люка, а по небу очень медленно ползло что-то серое.

Потом кто-то очень сильно давил мне на живот.

– … Держи, держи его, не дёргай…

– … Командир, ты только не…

– … Перекинь ремень, дурень! Через плечо!

Лестница. Меня тащили по лестнице, и на каждой площадке встряхивало, а на третьей я услышал, как Лев орёт наверх что-то про носилки и про то, что вниз по скобам нельзя.

Потом улица, и над улицей темнеющее небо, и в небе висела зелёная ракета – третья, кто-то дал третью, хотя договаривались две.

Мимо шли солдаты. Много. Своих я не узнавал, это были не мои, это шёл полк, и они шли мимо и смотрели на меня, а один даже споткнулся.

– Расступись! Расступись, дай пронести!

Лицо Калюжного. Очень близко, перевёрнутое.

– Васько. Васько, ты меня слышишь? Ты глаза не закрывай, слышишь? Васько!

Я его слышал. Хотел сказать, чтобы он не орал, потому что орать было незачем, и вообще всё уже закончилось – город взяли, людей спасли, пулемет на каланче задавили, и двадцать ящиков с толом в подвале гимназии теперь наш трофей.

Сказать не получилось.

Получилось только моргнуть, чтобы укоризненно глядящий на меня Равиль за плечом Калюжного пропал.