Текст книги "Морпех 4: Победа! (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 25

Немец отходил, и отходил грамотно. Взрывал за собой мосты, оставлял на перекрёстках заслоны по десять-пятнадцать человек с пулемётом, и заслоны эти дрались всерьёз, потому что им платили не за то, чтоб остановить дивизию, а за то, чтоб она задержалась на сорок минут.

Рота шла головным дозором. Двое суток мы только и делали, что находили эти заслоны раньше, чем в них въезжали наши колонны.

Двадцатого дорогу нам закрыл канал, метров восемь поперёк, с бетонными стенками и дамбой. Мост через него был цел, и это меня сразу насторожило.

– Не нравится, – согласился Калюжный, лёжа рядом в бурьяне. – Целый.

– Значит, они по нему ещё пойдут.

– Или ждут, шоб мы по нему пошли.

В бинокль было видно, что у дальнего съезда стоит противотанковая пушка, укрытая ветками, и при ней ходят четверо. Ещё двое сидели под дамбой, у самой воды, и вот эти двое были интереснее всего, потому что просто так под мостом не сидят.

– Провод где-то там, – решил я. – Петро, бери первый взвод, шуми справа, от рощи. Мне нужно, чтоб они все смотрели туда. Лунарь, Шульга, Шабанов – за мной, по камышу.

– А если они рванут раньше?

– Тогда будем строить новый мост.

Камыш был прошлогодний, ломкий и мокрый снизу. Мы прошли по нему сто сорок метров за двадцать минут. Калюжный начал шуметь ровно в тот момент, когда я поднял руку.

Пушка развернулась вправо. Четверо у пушки стали заняты, а двое под дамбой полезли наверх смотреть, что происходит, и один из них потянул за собой провод, чтоб не запутался.

Первого снял Лунарь ножом со спины – как обычно, тихо. Второй успел обернуться, и его взял на себя Шабанов – просто поймал за шинель и уронил головой на бетон с полутора метров. Бетон выдержал.

– Провод, – показал я.

Шульга перерезал провод в двух местах и отрезанный кусок закинул в воду – привычка, которой я его научил под Балатоном и которая мне нравилась.

Расчёт у пушки мы закидали гранатами по отработанной схеме: моя, потом через две секунды Шабанова, потом сразу Лунарь добавил третью в щель между станинами. После этого осталось спуститься под мост и вытащить оттуда ящики, которых оказалось шесть.

– Товарищ капитан, а тол куда? – спросил Шульга.

– Тюлькину. Он найдёт куда.

Мост мы сдали подошедшим сапёрам вместе с покоцанной гранатами пушкой, шестью ящиками тола и двумя пленными, которые сдались сами, увидев, что происходит с теми, кто не сдаётся.

Дальше два дня было пусто. Немец уходил быстрее, чем мы успевали его догонять, и на дорогах стояли брошенные машины – целые, исправные, с пустыми баками. Тюлькин ходил вокруг них с лицом человека, которому показали склад и не дали ключей.

– Товарищ капитан, ну хоть одну!

– Чем заправишь?

– Найду.

– Найдёшь – бери.

Он не нашёл, но искал до темноты.

Двадцать четвёртого нам дали сутки. Село было целое, пустое наполовину, и во дворе того дома, где встал второй взвод, лежало бревно – длинное, ошкуренное, приготовленное кем-то под стропила.

Шабанов увидел его раньше, чем поставил вещмешок, и заорал через весь двор:

– Товарищ капитан!

– Вижу.

– Так это ж…

– Вижу, Гриша. Ставь.

Бревно подняли на два чурбака, и через полчаса вокруг него стояла половина роты. Шабанов, слышавший к этому времени уже почти нормально, но по-прежнему переспрашивавший всё, что ему было невыгодно услышать, закатал рукава и оглядел молодых с видом полкового командира.

– Так. Кто у нас немца бросал?

– Шульга бросал, – сообщили из толпы.

– Шульга, выходи. Показывай.

Шульга вышел, порозовел и показал. Показал плохо – руками, без бедра, и Шабанов тут же уронил его в грязь, беззлобно и очень быстро.

– Вот так не надо. Кто скажет, почему не надо?

– Потому что в грязи лежит, – предположил Кабанов.

– Потому что он меня тянул, а надо было под себя подсаживать. Ещё раз. Гуляев, иди сюда.

– А чего сразу я?

– А ты лёгкий. Тебя кидать удобно.

– Так меня и в связные за это взяли, – пожаловался Гуляев роте. – Лёгкий, быстрый, беги, Гуляев. А я, между прочим, тоже кидать хочу!

– Хочешь – научу, – пообещал Шабанов и кинул его.

Они делали это до темноты. Тюлькин стоял с краю и что-то тихо говорил соседу, и я даже проверять не стал – я и так знал, что он принимает.

– Товарищ капитан, – подошёл ко мне Шабанов, вытирая руки о штаны. – А вы не хотите?

– Мы с тобой уже боролись.

– Так то когда было?

– Гриша.

– Ась? – приставил он ладонь к уху и вздохнул. – Не слышу.

* * *

Двадцать шестого, на подходе к Дьёру, дорога пошла вдоль длинного холма, и на холме, на самой макушке, стоял монастырь.

Его было видно километров за пятнадцать – башня, стены, длинный корпус с окнами в два ряда. На башне висело белое полотнище с красным крестом, здоровое, метров шесть, привязанное за углы.

– Тю, – сказал Калюжный. – А это шо?

– Это аббатство, – сказал Колька, приподнявшись в кузове. – Бенедиктинское. Ему лет тысяча.

– Откуда знаешь?

– В путеводителе у товарища капитана написано.

Я послал туда Мятлева с отделением – не из уважения к тысяче лет, а потому что монастырь на господствующей высоте это в первую очередь наблюдательный пункт, а во вторую уже всё остальное.

Мятлев вернулся через полтора часа и доложил, что немцев нет, что в монастыре сидят монахи, а с монахами – швейцарец с бумагой Красного Креста и три тысячи человек беженцев, из них половина дети, и что швейцарец эту бумагу совал ему в руки четыре раза.

– И чего ты?

– А я ему говорю: не мне суйте. Я по-ихнему не понимаю.

– Три тысячи, – повторил я.

– Три. Он говорит, с октября сидят.

Я подумал, что за это швейцарцу когда-нибудь поставят табличку, и что до таблички ещё надо дожить всем троим тысячам.

– Часового к воротам, – сказал я. – Смена каждые два часа, пока дивизия не пройдёт. И передай ему, чтоб бумагу убрал, а то отберут.

Лунарь долго смотрел на стены снизу вверх, прикидывая, и наконец с уважением признал:

– Не влез бы.

Дьёр стоит на трёх реках, и это выяснилось не по карте, а по тому, что все три моста через Рабу были взорваны, а четвёртый – железнодорожный – немцы держали, потому что он был им нужен самим.

Приказ мы получили двадцать седьмого вечером. Дивизия входит в город с юго-востока, наша задача – переправиться раньше всех и взять железнодорожный мост с восточного берега, чтоб его не успели рвануть.

– Опять мост, – сказал Калюжный.

– Опять.

– Слушай, Вась. Я ото думаю, шо нас в армии по спискам пишут не разведрота, а мостовая какая-нибудь.

– Аварийно-восстановительная, – подсказал я.

– О! Точно.

Переправлялись в четыре утра, ниже по течению, на трёх лодках и одном плоту из ворот. Раба в конце марта холодная, быстрая и мутная от паводка, и первая лодка ушла на семьдесят метров ниже точки, куда я целился. Вторая пришла нормально. Третья зачерпнула бортом, и Кабанов держал «дегтярёв» над головой на вытянутых руках всю переправу, как знамя, а потом полдня не мог разогнуть плечи.

На берегу нас не ждали. Первые двести метров прошли вдоль насыпи в полной тишине, и я уже начал прикидывать, что нам просто повезло.

Повезло нам ровно до будки обходчика – из нее вышел немец в одном кителе, без каски, с котелком, и он шёл к колонке, и на нас он посмотрел с расстояния в восемь метров. Мы посмотрели на него. Он открыл рот.

Пшеничный выстрелил ему в открытый рот, и звук выстрела покатился по всей насыпи.

– Бегом!!! – заорал я. – Первый взвод к мосту!!! Колька, левее, вдоль путей!!! Не стоять!!!

Дальше было просто и очень быстро. Немцы у моста сидели в двух пулемётных гнёздах из шпал, и оба гнезда смотрели на реку, а мы шли по берегу вдоль насыпи, то есть сбоку. Первое взяли гранатами, второе успело развернуться и придавило нас всех к земле одной длинной.

– Кабанов!!! На подавление!!!

«Дегтярёв» ударил из-под насыпи, немец перенёс огонь на него, и в эти четыре секунды Шабанов с Шульгой прошли двадцать метров и забросили в гнездо две гранаты – Шабанов первым, Шульга через секунду.

– Провод искать!!! – я побежал на мост. – Ищем провод, а не трофеи!!!

Провод нашёл Лунарь, и нашёл его не там, где мы все смотрели, а под настилом, притянутый проволокой к балке.

– Тут он, – сказал вор. – Аккуратно тянули. Уважаю.

– Режь.

– А может, лучше сперва на тот конец сходить?

– Режь, потом сходим.

Он перерезал. На тот конец мы сходили через десять минут и нашли там подрывную машинку, брошенную, с примотанными концами, и двоих сапёров, которые уходили от неё в город, но дойти уже не успели.

Мост мы держали до полудня. Немцы приходили за ним трижды, и трижды уходили, а на четвёртый раз через мост с того берега пошли наши, и стало можно заниматься городом.

Город оказался красивый и почти целый в центре – тесные улицы, площадь, дома в три этажа с лепниной и фигурными фронтонами, а над всем этим на горке собор. По этим улицам мы и работали до вечера, от подъезда к подъезду.

– Барокко, – сказал Колька на одном из перекрёстков, перезаряжаясь.

– Чего?

– Барокко, говорю. Восемнадцатый век.

– Ты патроны считай, восемнадцатый век.

Прибежал Гуляев с докладом, что второй взвод дошёл до площади и дальше не идёт, потому что дальше стреляют.

– А ты как думал? – хрюкнул я. – Обратно бегом. Передай: пусть держатся и никуда не лезут, я иду.

– Есть, – он развернулся и убежал, и бежал он действительно быстро.

За собором был квартал, где стояли немцы с двумя самоходками. Машины стояли в подворотнях, били вдоль улиц и никуда не двигались, потому что двигаться им было некуда и незачем.

– Плохой район, – сообщил я Мятлеву. – По улицам не пойдём. Пойдём через дома.

– Стены толстые.

– Значит, будем ломать.

Ломали ломами, кирками и толом, который Тюлькин аккуратно вез за нами и который наконец пригодился. Прошли три дома насквозь, вышли самоходке во двор сзади и сожгли её фаустом с семи метров – фаустов у роты теперь было четыре, потому что Тюлькин после Балатона отнёсся к вопросу серьёзно.

Вторая ушла сама, задним ходом, и на выходе из квартала её достали наши танкисты.

Гуляев бежал ко мне от Кольки с докладом, через открытое место, и бежал он правильно, зигзагом.

Зигзагами к 45-му году бегать научились все, а пулеметчики научились таких ловить – очередь почти перерезала нашего связного пополам.

– Чердак!!! – заорал Мятлев.

Чердак сняли из двух стволов за полминуты. Я подошёл к Гуляеву, когда Степан уже поднимался с колен и вытирал кровь связного с рук.

– Всё?

– Всё.

– Понял. Второй взвод, дальше по улице, не скучиваться.

Город взяли к вечеру двадцать восьмого. Ночевали мы в школе, на матрасах из соломы, и Тюлькин с двумя бойцами всю ночь таскал из немецкого склада на вокзале ящики, потому что склад никем не охранялся, а к утру мог найтись хозяин.

* * *

Двадцать девятого пошли дальше на запад. До границы оставалось километров пятьдесят по шоссе, и шоссе это было прямое, обсаженное деревьями. По нему всю осень и всю зиму что-то шло, потому что обочины были вытоптаны на десять метров в обе стороны.

Лагерь мы увидели с дороги, километрах в двадцати за городом. Сначала увидели ров. Он шёл поперёк поля, от рощи до самого шоссе. Глубокий, метра три с половиной, с отвесной стенкой на нашей стороне и пологой на немецкой. Противотанковый. Недокопанный – он обрывался посреди поля, и в месте обрыва стояла тачка.

Лагерь стоял в двухстах метрах: четыре барака, проволока в два ряда на кривых столбах, вышка, кухня под навесом. Ворот не было – их сняли, видимо, на дрова.

– Проверить, – скомандовал я. – Мятлев, ты справа. Колька, слева. Аккуратно, могли заминировать.

Мин не было. Никому не пришло в голову минировать это место, потому что тут нечего было беречь.

В бараках стояли нары в три яруса, и на нарах не было ничего – ни соломы, ни тряпок. В кухне под навесом стояли две печи с круглыми гнёздами, и котлов в гнёздах не было. Котлы забрали.

– Товарищ капитан, – сказал Тюлькин от третьего барака. – Лопаты.

Лопаты лежали в штабеле у стены, под навесом, как кладут инструмент те, кто рассчитывает завтра выйти на работу. Тюлькин стоял и считал их, шевеля губами, и досчитал, и потом сказал вслух:

– Двести восемнадцать.

Никто не ответил. Ров я осмотрел сам. Его засыпали не весь, а метров на сорок, землёй из собственного отвала, наспех. Зимой земля была мёрзлой, и комья легли неплотно. Между комьями было видно.

Я постоял и посмотрел, потому что моя работа – смотреть и понимать, что произошло, и я понял, что тут произошло, за первые три секунды. Я знал про это место всё, кроме его названия. Знал заранее, за восемьдесят лет вперёд.

Шабанов подошёл, посмотрел вниз и отошёл. Отошёл шагов на двадцать, встал спиной и стоял так.

Калюжный не отошёл. Он снял шапку, подержал её в руке, потом надел обратно и сказал в сторону:

– Маруся б не поверила.

– Поверила бы, – сказал Лунарь.

Пшеничный посмотрел в ров, потом на лагерь, потом опять в ров.

– Долго, – сказал он.

Одно слово, и оно было точное. Это не сделали за один день. Сюда ходили, тут жили, тут вели учёт, тут кто-то расписывался в ведомости за лопаты.

Живых мы нашли в четвёртом бараке, под нарами, и нашёл их Лунарь, потому что искал так, как ищет человек, который сам умеет прятаться.

Их было двое. Мужчина, лет которому могло быть и тридцать, и шестьдесят, и мальчишка лет четырнадцати. Они лежали под нижним ярусом, в углу, накрывшись досками, и мужчина, когда доски подняли, поднял руки.

– Свои, – сказал Лунарь. – Слышь. Свои мы. Русские.

Мужчина опустил руки и заплакал – без звука, только лицо задвигалось.

Говорил он по-нашему, плохо, но говорил. Из-под Мукачева, оттуда всех вывезли в мае прошлого года, семью в одну сторону, его в другую. Сюда пригнали в декабре. В феврале тех, кто ходил, погнали дальше на запад, а тех, кто не ходил, оставили. Он не ходил уже неделю к тому времени и лёг под нары, а мальчишка лёг с ним, потому что мальчишка был при нём с самого декабря и своих у него не было.

– Чем жили?

Он показал рукой на кухню.

– Всё, – решил я. – Степан. Оба твои.

Кабанов уже сидел на корточках рядом с мальчишкой и открывал ножом банку тушёнки – быстро, но аккуратно, как открывают своему. Я подошёл и забрал у него банку.

– Товарищ капитан!

– Отставить.

– Так он же…

– Я сказал отставить! Тушёнку убрать!

Он смотрел на меня снизу, и рядом смотрел Шульга, и смотрел Шабанов, вернувшийся от рва, и в бараке стало нехорошо.

– Слушать сюда, – сказал я громко, чтоб слышали все. – Кто его сейчас накормит досыта, тот его убьёт. Не через месяц – к ночи. Организм отвык, сердце не выдержит. Ему нужно жидкое, тёплое, по три ложки, каждые полчаса, и так двое суток. Потом больше. Степан!

– Слышу, – отозвался медик.

– Кипяти воду. Сухарь размочи, соли щепоть, сахару щепоть. По три ложки. Головой отвечаешь.

– Понял.

– Кабанов. Тушёнку сдать Тюлькину.

Он сдал. Сдал молча и не глядя на меня, и я знал, что объяснять ему сейчас бесполезно, а через двое суток будет уже не нужно.

Мальчишка за всё это время не сказал ни слова. Он смотрел на нас и держался за рукав мужчины, а рукав расползался у него в кулаке.

Подводу я выпросил у хозяйственников с боем и отправил обоих в тыл, в санбат. К записке я приложил вторую – в политотдел, о том, что найдено, где найдено и сколько лопат.

– А ров? – спросил Мятлев.

– А ров не наш. Ров – это похоронная команда и следователь, и они приедут. Я доложил.

– Так они когда приедут?

– Ну выкопай, опиши и похорони нормально, а мы дальше пойдем.

Он не спорил. Он вообще никогда не спорил, если ответ был по делу, но постоял ещё немного, глядя на поле, и только потом пошёл строить взвод.

Столбов я приказал вкопать два: один у обрыва рва, второй у ворот лагеря, и на обоих химическим карандашом написать дату и номер части, которая это нашла.

До самой темноты в роте не пошутили ни разу.

* * *

Границу мы перешли тридцать первого, в двенадцатом часу.

Столб стоял у самой обочины – обычный столб, бело-зелёный, с гербом, и половину герба кто-то отбил ещё до нас. Рядом валялся шлагбаум, а будка стояла целая, с выбитыми окнами.

Рота остановилась сама, без команды.

– Ну шо, – хлопнул в ладоши Калюжный. – Германия!

– Австрия, – поправил Колька.

– Одна холера. Они ж сами до Гитлера в тридцать восьмом просились.

Тюлькин деловито обошёл столб кругом, оценил, потом достал нож и отковырял от него длинную щепку.

– Ты чего? – спросил Кабанов.

– Сестре. Пусть лежит.

– Так это ж просто деревяшка.

– Это, – сказал Тюлькин, убирая щепку за пазуху, – государственная граница третьего рейха. Ты соображай, что говоришь.

Шульга тем временем деловито отошёл за будку и вернулся оттуда с довольным лицом.

– Ну и чего? – спросил Шабанов.

– Ничего, ссытся как дома.

– Тьфу.

Смеялись нормально, как всегда, но чуть тише и чуть короче, чем смеялись бы до позавчера.

Я развернул карту на капоте машины. Дорога шла прямо на северо-запад, через два города с непроизносимыми названиями, и упиралась в большой кружок с надписью «Wien».

– Семьдесят километров, – огласил я вслух.

– До чего? – спросил Шабанов.

– До конца.

Я сложил карту, сменил головной дозор и повёл роту в Австрию.

Глава 26

Австрия была чистенькой и аккуратной – дороги с обочинами, дома под черепицей, у каждого второго дома поленница, сложенная так ровно, что Калюжный подошёл и потрогал.

– Вась, ты глянь. Одно к одному.

– Ну.

– А у нас так никто не складывает.

– Потому что у нас дышится свободнее и дров больше.

В окнах висели простыни. Не везде, но во многих, и вешали их с вечера, чтоб утром не забыть. Немцы при этом дрались злее, чем в Венгрии, и заслоны на перекрёстках теперь состояли пополам из тех, кто воевал четыре года, и тех, кто получил винтовку неделю назад.

Второго апреля мы взяли в плен троих под мостом у железной дороги. Одному было лет пятнадцать, второму под шестьдесят, третий был настоящий солдат, из парашютистов, и он один и стрелял – до тех пор, пока не понял, что бесполезно, и не поднял руки.

– Этих куда? – спросил Мятлев.

– В тыл, всех троих.

– Так этот же малой совсем.

– И че, поджопник и к мамке? Формально – солдат, пусть как солдат и пашет.

На четвертый день, на дневке, Тюлькин приволок в расположение патефон и коробку пластинок, и до вечера в саду играло что-то венское, потому что других пластинок в коробке не оказалось. Колька слушал стоя, не садясь, и когда пластинка кончилась, поставил её заново.

– Нравится? – спросил я.

– Это не то, – сказал он. – Это перепев. Оркестр плохой.

– А хороший где?

– В Вене, – ответил он и пошёл проверять посты.

Шестого мы вошли в город с юга, и до десятого рота работала в кварталах Зиммеринга – от подъезда к подъезду, через дворы, как в Будапеште, только дома были ниже, а подвалы полны людей. Из подвалов выходили с поднятыми руками и сразу начинали объяснять, что они не немцы, а австрийцы, и что их оккупировали в тридцать восьмом.

– Ага, – соглашался Калюжный. – Всех оккупировали – и румын, и венгров, и этих. А хто ж тогда до Сталинграда доехал?

Девятого и десятого дивизия дважды пробовала выйти к мосту через Дунай и дважды не вышла. Я про этот мост знал больше, чем мне полагалось знать, и знал, что он единственный. Но об этом мне никто не докладывал, поэтому я молчал и ждал, пока доложат.

Доложили вечером десятого.

* * *

Востриков привёз меня на набережную канала, в подвал под разбитым домом где сидели сидели чужие. Морской капитан второго ранга, два армейских подполковника, старший лейтенант в мокром бушлате и сапёрный майор с рулоном под мышкой.

– Разведрота триста двенадцатой, – представил меня Востриков. – Прикомандирована.

На меня посмотрели без интереса. Потом посмотрели на грудь и посмотрели ещё раз, уже внимательнее, а капитан второго ранга подвинул мне ящик.

– Садитесь, товарищ капитан. Смотрите сюда.

На столе лежала карта города и поверх неё – схема моста, нарисованная от руки.

Задачу мне поставили за четыре минуты, и она была простая. Пять километров вверх по Дунаю на бронекатерах. Оба берега у немцев. Днём, потому что ночью по фарватеру не пройти – там затопленные баржи и обломки взорванного Венского моста. Высадка прямо у опор, на оба берега. Захватить мост и держать до подхода своих.

– Мост заминирован, – добавил сапёрный майор.

– Сколько зарядов?

– Неизвестно.

– Схема есть?

– Схемы нет.

– Где подрывная станция?

– Тоже неизвестно, – майор развернул рулон. – Вот фермы. Вот нижние пояса. Вешают обычно сюда и сюда. Магистральный кабель обычно тянут по верху, вдоль перил, или под настилом.

– Обычно, – повторил я.

– Обычно, товарищ капитан. Больше я вам ничего не скажу, я его не минировал.

Я посмотрел на схему и посчитал, сколько там метров от опоры до опоры. Четвёртый раз за войну. Гимназия в Одессе, где под полом лежал тол, а над полом сидели полторы сотни человек. Блиндаж под Мокрой Волновахой с подрывной машинкой. Плотина, которую мы не успели. Теперь мост.

– Разрешите уточнить, – спросил я. – Кто режет провод – мы или сапёры?

– Сапёров с вами не будет, – ответил капитан второго ранга. – На катере каждый человек на счету. Резать будете вы.

– Понял. Тогда мне нужны кусачки. Шесть пар.

– Найдём.

– И ещё. Провод режется в двух местах с выбросом куска. Если резать в одном, его сращивают за минуту.

– Вы где учились? – заинтересовался сапёрный майор.

– На практике, товарищ майор.

Роте я объявил в одиннадцатом часу, в подвале дома, где мы стояли. Рассказал всё как есть: пять километров по реке, оба берега немецкие, высадка днём, мост под зарядами. Рота помолчала три секунды.

– Пять километров, – вздохнул Тюлькин и оживился. – А на катере довольствие морское или наше?

– Наше.

– Жалко.

– Товарищ капитан, – подал голос Шабанов. – А на этих катерах укачивает?

– Тебя укачает, – пообещал Калюжный.

– Меня не укачивает! Меня в Керчи не укачало!

– Так тебя в Керчи и не спрашивали.

– Отставить, – сказал я. – Кусачки получить у Тюлькина, по паре на отделение. Кто потеряет кусачки, тот будет грызть провод зубами. Выход в четыре.

* * *

Катеров было пять на прорыв и два на высадку, и на наш пришлось сорок человек с двумя пулемётами. Остальные шли следом. Я стоял у рубки и держался за скобу, и это было хуже всего, что со мной случалось за четыре года.

Я ничего не мог делать. Совсем ничего. На катере командир – лейтенант лет двадцати трёх, у него свои люди и своя работа, а я и моя рота были грузом, который надо довезти. Я привык к тому, что руки чем-то заняты, а тут руки держались за скобу, и всё.

– Товарищ капитан, – спросил Шульга снизу. – А долго?

– Минут двадцать.

Он кивнул и стал смотреть на воду. Первые полтора километра прошли тихо, за туманом и дымом. Потом дым снесло, и по нам открыли огонь с обоих берегов сразу.

Било всё. С правого берега работали пулемёты из окон, с левого – что-то калибром покрупнее, и вода вокруг вставала столбами и падала на палубу. Головной поставил новую завесу. Наши катера с реактивными установками отвечали залпами.

По палубе прошла очередь. Двое лежавших у борта задёргались, и Степан пополз к ним прямо по настилу.

– Не вставать! – орал я. – Всем лежать!!!

Взорванный Венский мост прошли на десятой минуте. Пролёт лежал в воде, катер шёл между обломком фермы и затопленной баржей, по бортам с обеих сторон было метра по два глубины. Лейтенант в рубке ругался ровным голосом, без пауз, и рулевой поворачивал по этому голосу, как по метроному. Потом стало светлее, и впереди встал мост. Он был огромен. Три пролёта, серые фермы, и над всем этим – фонари на перилах, целые, потому что до них ни у кого не дошли руки.

– К высадке!!!

Мы прыгали на левый берег с трёх метров, на бетонную наклонную мокрую стенку. Половина роты съехала по ней на заднице, включая меня, и это оказалось быстрее, чем сбегать.

– Первый взвод к опоре!!! Колька, наверх, на настил!!! Лунарь, ко мне!!!

Немцы у моста были, но в недостаточном количестве – не ждали, что днем по реке кто-то попрет, а подкрепление стянуть не успели. Первые полторы минуты мы работали в чистом виде, как на учении: два пулемётных гнезда у съезда, будка, три подвала под насыпью. Пшеничный за эти полторы минуты выстрелил четыре раза.

Кабель Лунарь нашёл на четвёртой минуте – под настилом, у самой опоры, притянутый к балке скобами.

– Тут он.

– Один?

– Гляну.

Он пошёл по нижнему поясу фермы, придерживаясь за раскосы, а Шабанов шёл под ним по настилу и держал руки так, будто собирался ловить.

– Гриша, ты его не поймаешь.

– Поймаю.

– Ты его сломаешь.

– Ниче, срастется – лишь бы живой.

Лунарь нашёл второй кабель, потолще, идущий по верху вдоль перил и накрытый доской, чтоб не бросался в глаза. Оба мы перерезали в двух местах, выбросив куски полетели в Дунай.

Заряды висели на нижних поясах, в привязанных проволокой ящиках, и их было много. Тюлькин с двумя бойцами шёл вдоль и считал вслух, а на середине пролёта сбился и начал заново.

– Товарищ капитан! Сорок восемь только на этом пролёте!

– Считай дальше. Провода от каждого – резать. Ящики не трогать, руками не лапать!

– А снимать?

– Не наше дело. Придут специалисты, снимут. Наше дело – чтоб сегодня не рвануло.

К половине девятого утра мост был наш, и на нём не осталось ни одного целого провода. По правому берегу работала рота Пилосяна, по левому – мы, и между нами было триста метров настила, простреливаемого с обеих сторон.

– Товарищ капитан, – доложил Мятлев. – Немцы.

– Где?

– Везде.

– Хорошо, – кивнул я и заорал. – По позициям!!!

– Слева!!! – заорали с настила.

Слева, от Флоридсдорфа, по улице шли две самоходки, а между домами и за ними накапливалась пехота. Справа, вдоль насыпи, шли ещё, россыпью, и с эстакады над нами ударил пулемёт. Он стоял за бетонным парапетом, и достать его было нечем.

– Кабанов! Эстакада, парапет, слева от фонаря! На подавление, не дай ему поднять голову!

– Понял!

– Мятлев, сорокапятку разверни на улицу! Не по самоходкам, по пехоте, картечью!

– Есть!

Пушка стояла в ровике у съезда, десантная, приданная нам вместе с расчётом, которого я не знал в лицо. Их было четверо. Они развернули её на руках за двадцать секунд, и их движения мне понравились – виден опыт.

Первый выстрел картечью лёг в тех, кто перебегал улицу, и улица окрасилась красно-серым и частично опустела – немцы ушли в подъезды и во дворы и оттуда полезли снова, теперь двойками.

Самоходка встала на перекрёстке и ударила по ровику. Промазала. Ударила второй раз, и второй снаряд лёг в бруствер, осколком перерезав шею заряжающему почти полностью. Он сел, попытался зажать рану, но упал еще до того как смог сжать пальцы.

– Степан!!!

– А толку⁈ – чуть ли не впервые на моей памяти огрызнулся медик. – Он всё!

Расстроенная и обозлившаяся тройка расчета довернула пушку, направив на самоходку.

– Куда? – не утерпел Мятлев. – Не пробьешь!

– Не *** под руку, пехота!!! – рявкнул на него младший лейтенант.

Сорокапятка рявкнула, снаряд влетел в стену дома, выбив кирпичи. Самоходка попятилась за угол, откуда ей нас было не видно, и пока перестала бить.

– Не попал, но хотя бы так, – заявил Мятлев.

– Помощь нужна? – подбежал я к артиллеристам, которые на Мятлева безмолвно решили не отвлекаться.

– Одного на снаряды, трщ капитан! – отозвался лейтенант и представился. – Рябинин!

– Сидорин, – представился я в ответ и скомандовал. – Шабанов, помогай богам войны! – скомандовал я.

– А мы тогда кто? – удивился он, и младлей рассказал ему, что делать.

Шабанов пошёл за ящиками к съезду и притащил четыре штуки, прижимая к животу, а Рябинин посмотрел на него снизу вверх и спросил, чего он такой здоровый.

– Борец, – сказал Шабанов.

– Врёшь.

– Хошь покажу? Прям так? – кивнул на свои занятые руки.

– Ты снаряды неси, борец, – благоразумно отказался младлей.

Кабанов с «дегтярём» держал парапет на эстакаде, и держал хорошо – немецкий пулемёт замолкал и снова начинал, замолкал и начинал, и каждый раз пауза была секунд по восемь. В эти паузы мы и работали.

Вражеская пехота справа дошла до насыпи и полезла на неё, и тут её встретил Колька со своим взводом сверху, с настила, гранатами. Гранаты падали вниз метров с шести, гулко рвались, рождая эхо над Дунаем, и на насыпи быстро стало тихо.

– Товарищ капитан! – Мятлев подполз ко мне за угол. – У них в третьем доме миномёт во дворе!

– Видел?

– Слышал. Хлопает оттуда.

– Пшеничный!

Снайпер подошёл, пригибаясь, и я показал ему направление рукой.

– Третий дом, двор. Найди мне того, кто оттуда командует.

Он ушёл на настил и лёг за перилами. Через четыре минуты миномёт из третьего двора хлопнул ещё дважды и замолчал.

Подносчику у сорокапятки в это время разворотило живот. Он не кричал, он только очень удивился, посмотрел вниз и сказал что-то, начав оседать. К нему подскочил Степан и потащил к другим раненым. Этого тоже тащить было незачем, но этот-то пока живой.

– Рябинин! – крикнул я лейтенанту.

– Работаем! – отозвался он.

Второй артиллерист лежал за станиной и подавал снизу, не поднимая головы.

Немцы откатились, когда солнце перевалило за фермы моста. Ушли не все – из окон первого этажа в доме напротив продолжали постреливать, мы постреливали в ответ, и никто с обеих сторон никуда больше не лез.

* * *

Я пошёл по позициям, когда стало сереть. У сорокапятки сидел один Рябинин. Он выкладывал снаряды из ящика на бруствер, рядком, головками в одну сторону.

– Где второй?

– Там, – он показал подбородком на угол ровика.

За станиной лежал накрытый шинелью, и из-под шинели торчали сапоги. Я даже и не заметил, когда и как.

– Снарядов сколько?

– Одиннадцать.

– Понял.

Он ничего не попросил. Он просто продолжал выкладывать, а я оставил ему Шабанова и пошёл дальше.

В подвале у съезда успели сложить наше небогатое добро. Тюлькин ждал меня у входа с книжкой.

– Патроны?

– По тридцать на автомат. Гранат девять. К «дегтярю» два диска.

– Раненых?

– Одиннадцать. Четверо тяжёлых.

– Убитых?

– Шестеро.

С того берега начала работать наша артиллерия. Первая серия легла в квартал перед нами, и от этого стало заметно спокойнее. Я лёг на бетон у стены и стал считать промежутки между сериями – сорок секунд, сорок, тридцать пять, сорок.

На тридцать второй серии ко мне приполз с настила Колька и лёг рядом.

– Товарищ капитан.

– Чего?

– Я оттуда город смотрел. Там купол, за домами.

– Собор.

– Ага. Целый.

– Ну и хорошо.

– Ага, – сказал он и уполз обратно.

Турист, блин.

* * *

Первая мина легла во двор, когда небо над Флоридсдорфом только начало сереть. Вторая легла ближе. Третья попала в угол нашего дома, сверху посыпалась черепица, и я скатился по лестнице в подвал и лёг у стены. Мины шли часто, ровно, с одной батареи.

Кончилось разом. Я поднялся наверх и увидел, что по улице от угла идут два танка, медленно, а за ними густо идёт пехота, и до наших позиций им двести метров.

– Рябинин!!! По головному!!!

Сорокапятка ударила, снаряд лязгнул о лоб и ушёл вверх. Рябинин довернул, ударил второй раз и попал в гусеницу. Танк развернуло поперёк улицы, он загородил дорогу второму, и второй встал.