Текст книги "Морпех 4: Победа! (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Кто-то из них стрелял в ответ. Слева у соседей закричали.

– Ленту!!!

Кабанов сорвал коробку, вскрыл, заправил.

– Готово!

Диск. Ещё диск. Ствол у ППШ стал такой, что через кожух жгло руку.

Один добежал. Он добежал до нас через всё это – здоровый, без шапки, с автоматом, который держал за ствол, как дубину, и Шабанов встретил его прикладом в грудь Немец сел, и Шабанов добил его прикладом же.

К четырём часам крик кончился. Стрелять стало не в кого, потому что те, кто шёл, лежали, а те, кто был сзади, повернули назад.

Я стоял и не мог разжать пальцы на автомате.

– Товарищ капитан, – сказал Мятлев рядом. Голос у него был странный.

– Что.

– Потери: двое ранены. У нас.

– Двое?

– Двое, – сказал Мятлев.

Он помолчал.

– Товарищ капитан, я такого не видел никогда, – сказал он. – Я четыре года воюю.

– А я видел, – признался я.

И не раз.

Рассвело в семь. Улица от поворота до нашей позиции лежала так, что пройти по ней было нельзя. Мимо нас потянулись пленные – те, кто повернул назад и сдался утром. Их вели колонной, и они шли по краю, вдоль стены, стараясь не смотреть.

Кабанов сидел на ящике и смотрел на них.

– Товарищ капитан.

– М?

– А зачем они пошли-то? – спросил он. – Ночью. Вот так, толпой. Они ж видели, что тут мы.

– Видели.

– Так а зачем?

– Потому что приказ, – пожал я плечами.

– Так им же говорили, что сдаваться можно, – сказал Кабанов. – Листовки же кидали. Я сам видел, как кидали.

– Значит, не поверили.

Кабанов подумал и решил:

– Дураки.

Тринадцатого февраля в городе стало тихо. Днём я поднялся на гору, к крепости. Со мной пошли Колька и Лунарь, а больше я никого не звал. Подниматься было тяжело – нога после завала не держала на подъёме. Колька дважды предлагал руку, я дважды отказался, а на третий раз взял.

Наверху был ветер. Отсюда было видно весь город: обе половины, Дунай посередине, и в Дунае лежали мосты – все семь, обрушенные в воду, и вода шла между их обломками.

Я достал путеводитель и открыл его на закладке.

– Товарищи туристы, – сказал я.

Ни Колька, ни Лунарь не улыбнулись.

– Здесь написано, – прочитал я. – Что с этой горы открывается лучший вид на Дунай во всей Европе.

Мы постояли.

– Не врут, – решил Лунарь.

Пятнадцатого февраля почтальон принёс мне письмо, адресованное Гацоеву.

Я взял его и повертел в руках. Штемпель был ноябрьский. Шло оно, значит, месяца три.

– Товарищ капитан, – спросил Колька. – Может следом с вещами отправить?

Я подержал конверт ещё немного и вскрыл. Письмо было написано по-русски – неровно, с ошибками, крупными буквами, и почерк был не старушечий, а молодой, старательный. Писала не мать. Писал кто-то за неё, скорее всего племянник, тот самый, который пошёл в школу.

Там было немного. Что дома всё хорошо. Что зима мягкая и снега мало. Что старший брат вернулся из госпиталя без руки, но живой, и работает, и что рука была левая, а он правша, так что ничего.

Что племянник пошёл в школу и что учительница хвалит. Что мать здорова и просит его беречься и не лезть вперёд, потому что он всегда лезет вперёд.

И в конце – что она поставила ему свечку и что он обязательно вернётся.

Я сложил письмо и убрал его в планшет, к путеводителю.

– Отправлять? – спросил Колька.

– Нет.

Глава 24

Мы стояли в селе километрах в тридцати. В теплых целых хатах, и рота отсыпалась второй день.

Я построил её в девять.

– Сорок один, – сказал Тюлькин, закончив перекличку. – По списку сто двенадцать, налицо сорок один.

– Раненых сколько?

– В госпиталях двадцать девять. Вернутся, я думаю, человек двадцать, и то не скоро.

Сорок один человек, которых я знаю по фамилии, потому что научился, а вот в лицо – не всех. Думать и считать не хотелось.

Пополнение пришло двадцатого – сразу пятьдесят четыре человека, целым маршевым эшелоном.

Я вышел смотреть.

Они стояли на дороге, у машин, в новом обмундировании, и в среднем им было лет по двадцать.

– Товарищ капитан, – доложил лейтенант, который их привёл. – Маршевая рота, пятьдесят четыре человека. Обучены три месяца.

– Кто-нибудь воевал?

Лейтенант заглянул в бумагу.

– Одиннадцать человек после госпиталей. Остальные – нет.

Я прошёл вдоль строя.

Они смотрели на меня, и я знал, на что: на две звезды. Их обязательно предупредили в дороге, кому везут, и они всю дорогу это обсуждали.

Я остановился напротив одного – маленького, тощего, с ушами, торчащими из-под шапки.

– Фамилия?

– Красноармеец Шульга!

– Откуда?

– Черниговская область!

– Стрелять умеешь?

– Так точно!

– Из чего?

Он замялся.

– Из винтовки. Двадцать патронов на курсе отстрелял.

– Двадцать.

– Так точно.

Я пошёл дальше вдоль строя.

Пятьдесят четыре человека, из них сорок три не воевали никогда.

– Мятлев, Колька, Бабенко – разбирайте по взводам. Тюлькин, поставить на довольствие. Занятия начинаем сегодня, после обеда.

– Сегодня? – переспросил Бабенко.

– Время терять нельзя, – подтвердил я. – У нас, я так думаю, недели три. Может, меньше.

Занимались с восьми утра до темноты.

Два часа в день я вёл сам, и вёл не тактику – тактике учили взводные. Я вёл то, чему в запасном полку не учат вообще.

– Урок первый, – сказал я на первом занятии, стоя перед полусотней ребят с ушами. – Кто из вас умеет правильно падать?

Молчание.

– Никто. Ясно. Смотрите.

Я упал.

Упал как надо: не плашмя, а сначала на колено, потом на бок, с уходом влево от того места, где стоял, потому что стреляют туда, где ты стоял, а не туда, куда падаешь.

Нога, битая в Будапеште, мне это припомнила, но я ее не слушал.

– Понятно? – спросил я, поднимаясь. – Падать надо не вниз, а вбок. Кто падает вниз, тот ложится ровно под очередь. Повторить. Все.

Пятьдесят четыре человека попадали в грязь.

– Плохо. Ещё раз.

Мы делали это сорок минут.

Потом Шабанов показывал, как ходить по дому, а Лунарь – как лазать по кровле. Двое чуть не съехали с крыши, и Лунарь орал на них так, что было слышно в соседнем селе.

К вечеру все как один падали как надо.

Приказ о награждении пришёл двадцать восьмого февраля.

Гацоев Тембол Асланович, старший сержант. Орден Отечественной войны первой степени посмертно.

Не Знамя, но пытаться обжаловать смысла нет – те, кто награды выписывают, видят бумаги, и выводы из них делают согласно своим бумагам. Сделал, что мог, Тембол.

Орден и документы я отправил в Осетию третьего марта, отдельной посылкой, и вложил выписку из приказа, переписанную от руки Колькиным почерком, потому что Колькин почерк был лучший в роте.

* * *

Немцы ударили шестого марта, выбрав направлением для атаки наших участок соседей к югу от нас, у озера. По тревоге подняли всех, а конкретно нас к вечеру перебросили на полсотни километров, потому что атака была серьезной.

Мы стали в оборону, начали копать позиции.

– Ностальгируешь, Петро? – спросил я Калюжного, машущего лопатой недалеко от меня.

Воткнув штык в землю, он повыше закатал рукава тельника:

– Сколько? Года два с половиной?

– Где-то так! – откликнулся откуда-то справа Колька.

Давно земляными работами «полного профиля» не развлекались – то грунт не позволял, то местность, а то и вовсе не надо было.

– Глубже! – орал Мятлев на своих. – Глубже, я сказал! По грудь! По грудь, а не по пояс!

– Товарищ младший лейтенант, земля мёрзлая!

– А танку на это плевать!

Объяснял я вечером, сам:

– Смотрите. Танк по мелкому окопу пройдёт, провернётся на нём, и вас раздавит. А если окоп глубокий и узкий – засыплет, но не раздавит, и вы вылезете. Разница между глубоким и мелким – это ваша жизнь. Копайте.

– А если он провернётся, а окоп глубокий? – спросил Шульга.

– Тогда тебя засыплет, и ты будешь откапываться руками.

– А если не откопаюсь?

– Тогда тебя откопают верные боевые товарищи, – отмахнулся я. – Копай, не трепись.

Немцы дошли до нас восьмого марта. Рота была не против, несмотря на объяснимую тряску в рядах новичков – поздравления дамам все под руководством политрука успели отправить заранее, а это сейчас самое главное.

Началось в шесть утра, с сорокаминутной обработки наших позиций артиллерией. Я сидел на дне окопа спиной к стенке, и вокруг сидела рота.

Напротив, в двух метрах, сидел Шульга и держал винтовку обеими руками. Лицо у него было белое, а мне белые лица не нужны.

– Шульга.

Он не услышал.

– Шульга!

Он повернул голову.

– Первый раз?

Он кивнул.

– Не бойся, – сказал я. – Это не по тебе.

– Не боюсь, товарищ капитан! – конечно же заявил он, но нервно спросил. – А по кому⁈

– Ни по кому. Они бьют по площади, они не знают, где ты сидишь. Твоя задача – сидеть и не вылезать.

– А потом?

– А потом полезут танки, и вот тогда начнётся твоя работа.

Он подумал.

– Товарищ капитан, а вам страшно?

– Мне неуютно.

– А это как?

– Это когда страшно, но привык.

Танки пошли в шесть сорок пять. Девять штук на нашем участке, и шли они медленно – метров по десять, останавливаясь и стреляя.

За ними шла пехота.

– Приготовились!!! – заорал я вдоль окопа. – Пехоту отсекать! Танки не ваша забота, танками занимаются артиллеристы! Ваше дело пехота! Поняли⁈

– Поняли!!!

– Не поняли! Повторить! Кто наша цель?!!

– Пехота-а-а!!! – заорал окоп.

Первый танк подошёл на четыреста метров, и его взяли артиллеристы с фланга, из-за сарая, в борт. Он загорелся не сразу. Сначала встал, потом из него полезли, и полезших срезал Пшеничный.

Второй прошёл дальше – дошел до окопа слева от нас, в полосе соседей, развернулся и пошел вдоль. Я это видел. Соседи не выдержали – двое выскочили из окопа, побежали назад, и обоих срезала идущая за танками пехота.

– Не вставать!!! – орал я. – Всем сидеть!!! Кто встанет, тому ***!!! Сидеть!!!

Третий танк шёл прямо на нас. Я смотрел, как он подходит, считал метры, а рядом Шульга смотрел на него и не мог отвести глаз.

– Голову вниз! – рявкнул на него я.

– Товарищ капитан…

– Голову вниз и держись за стенку, мля!!!

Он опустил голову. Нас накрыла тень, посыпалась земля. Танк проезжал над нами секунд пять, обдавая землей, рёвом, лязгом, запахом выхлопа, а мы сидели, держась за стенку и не открывая глаз.

Потом стало светло. Я поднял голову. Танк уходил дальше, в тыл, и там им займутся те, кому положено.

– Шульга!

Куча земли слева от меня зашевелилась. Он выкопался сам. Вылез, отплёвываясь, весь чёрный, и первым делом выхватил из земли винтовку.

– Живой?

– Живой!!! – заорал он и вдруг засмеялся, страшно и не своим голосом.

– Тихо!!! – заткнул я его и влепил пощечину.

Он замолчал, лупая на меня медленно проясняющимися глазами.

– Пехота идёт, Шульга, – указал я на сектор. – Работай давай!

Он повернулся, вскинул винтовку и начал работать.

Пехота шла за танками, прикрываясь корпусами. Шли грамотно – короткими перебежками, от воронки к воронке, и между перебежками ложились так, что видно было каску и ствол.

Я лег на бруствер и взял снайперку. Первым выбрал того, кто махал рукой. Он шел третьим слева, приседал за кормой и оттуда показывал своим, куда смещаться. Ветра почти не было. Я выдохнул, нажал, и он сел на землю, а потом лег.

Вторым – расчет, тащивший пулемет в воронку метрах в трехстах. Первого номера снял, когда он ставил сошки. Второй залег за ним и больше не поднялся, а пулемет так и остался торчать на краю воронки.

– Кабанов! – крикнул я вправо. – Воронка на два часа, триста! Не давай подобрать!

«Дегтярев» отозвался короткой.

Справа, из-за поворота траншеи, работал Пшеничный. Редко, по выстрелу в полминуты, и после каждого кто-то в поле переставал шевелиться.

– Третий взвод, короткими!!! – орал Колька метрах в сорока правее.

Голос у него был выше обычного, но команды шли правильные:

– Не частить!!! Куда высунулся, дурак⁈ Ниже!!!

Слева, у Мятлева, ударили разом – значит, до них дошли на полторы сотни метров. Немцы залегли и начали переползать. Пехота у них была не новая, обстрелянная, лишний раз не отсвечивающая, и ждать, что цепь сама встанет во весь рост, не приходилось.

Мимо меня, пригибаясь, протиснулся Шабанов – с трубой за спиной. Фауст этот он приволок еще из Будапешта, выменял за дорого, а рота сначала смеялась, потом привыкла и перестала.

– Гриша, куда?

– К третьему взводу, товарищ капитан! Там ближе!

– Стой здесь.

– Так там же…

– Стой здесь, я сказал!

Он остался. Танк, который прошел над нами, ушел в тыл метров на двести и там встал. Я косился на него, не забывая стрелять, и ждал, пока те, кому положено, разберутся с этой проблемой. Не разобрались. Он постоял, покрутил башней, будто прикидывал, стоит ли, и пошел обратно.

– Вертается, – сказал Калюжный, приподнявшись рядом. – Вась, он зараз траншею утюжить начнет.

– Будет.

Танк развернулся кормой к своим, забрался левой гусеницей на бруствер и пошел вдоль нашей траншеи. Земля с бруствера потекла в окоп сплошняком.

– Разойдись!!! – заорал я вдоль линии. – От бруствера отойти!!! В ходы сообщения!!!

Люди посыпались вправо и влево, кто куда успевал. Кто-то не успел – крайнюю ячейку сложило вместе с бойцом, и я увидел только, как мелькнули сапоги.

– Степан!!! – крикнул я. – Третья ячейка от угла!!!

Медик уже полз туда с лопатой. Калюжный лег на спину в траншее, упер приклад в грунт и выпустил мортирку. Винтовочная граната ушла танку в лоб, лязгнула и срикошетила куда-то вверх, в белый свет.

– Мимо, – сообщил он мне и полез за второй.

– Не успеешь.

– Успею.

– Не успеешь, Петь. Гриша!!! Фауст!!!

Шабанов уже стаскивал трубу с плеча.

– Планку подними! Не эту, ту, которая с прицелом! Кнопку не жми пока!

– Поднял!!!

– Ближе пусти! Тридцать метров, не раньше! Пропусти его и бей в корму, в жалюзи!

– Понял!!!

– Сзади освободи!!! – я развернулся в траншею. – Сзади трубы никого!!! Прожжет насквозь!!!

Тюлькин отвалился в сторону раньше, чем я договорил, и утащил за шиворот Шульгу. Танк шел на нас, кроша бруствер и заваливая пулеметом окоп, и на секунду мне стало очень интересно, из какой он дивизии и знает ли механик, что за ним по траншее идет борец с трубой. Танк был четверка, старая, с экранами, и экраны на бортах висели через один.

Он прошел мимо. Шабанов встал на колено, поймал в планку корму и нажал. Хлопнуло – будто кто-то с размаху ударил ладонью по пустой бочке. Из трубы назад ударило пламя, лизнуло стенку траншеи и обуглило чей-то брошенный вещмешок. Шабанова отбросило на спину.

Танк проехал еще метра три и встал. Из моторного отделения пошел дым – сначала белый, потом черный и жирный, а через несколько секунд там рвануло изнутри, и над жалюзи поднялось пламя в человеческий рост.

Люки открылись. Первый вылез из башни и лег обратно на броню, поймав пулю от Пшеничного. Второй выпрыгнул с левого борта и побежал, и бежал он уже горящим, и ему было совершенно все равно, что мы по нему работаем.

Шабанов сидел на дне траншеи, держась ладонями за уши. Лицо у него было красное, как после бани, а бровей не было вообще.

– Живой⁈

– Чего⁈

– Живой, спрашиваю?!!

– Чего?!!

Я показал ему большой палец. Он показал в ответ и заорал на всю траншею так, что услышали, наверное, и немцы:

– ГОРИ-И-ИТ!!!

– Горит, – согласился я.

– ЧЕГО?!!

– Ниже сядь, дурак, – я вдавил его ладонью на дно.

Дымный столб от танка встал над траншеей отличным ориентиром, и немцы этот ориентир заметили раньше, чем я успел развести людей. Мины пошли через полминуты – густо, по всей линии, с недолетом и с перелетом, а потом легли по месту. Я сидел, вжавшись в стенку, открыв рот, и считал промежутки. Восемь секунд. Восемь. Семь. Восемь.

Между третьим и четвертым разрывом я поймал себя на том, что оглядываюсь вдоль траншеи – не стоит ли кто.

Никто не стоял.

Мины кончились так же, как начались. Я поднялся, вытряс землю из-за воротника и пошел по линии.

Ячейку Степан откопал – боец из мятлевских, живой, но с рукой, повернутой не в ту сторону. Медик уже вязал ему шину из двух планок от ящика.

– Жить будет?

– Будет. Отвоевался только.

– Ну и хорошо.

Дальше лежали двое, которым Степан ничем помочь уже мог. Один из третьего взвода, второй из моих, из пополнения,

– Тюлькин, патроны!

– Считаю, товарищ капитан, – Тюлькин шел мне навстречу вдоль траншеи с двумя вещмешками. – У Мятлева по семьдесят на ствол, у третьего взвода по сорок, потому что они лупят как не в себя. Гранат двадцать две на роту. Надо было еще фаустов выменять, – вздохнул он.

– Ты лучше вон, – я кивнул на горящий танк. – Трофейное имущество оприходуй.

– Не смешно, товарищ капитан.

– А я не шучу.

За сараем, где стояли артиллеристы, было тихо, и взявшая сегодня первый танк пушка лежала на боку с развороченной станиной. Расчета рядом не было ни в каком виде, значит успел сменить позицию.

Я посмотрел на часы – трофейные, швейцарские, с чужой гравировкой. Двадцать минут девятого.

– Всем перезарядиться и оправиться! – крикнул я вдоль траншеи. – Двадцать минут! Кто хочет курить – курите сейчас, потом будет некогда!

– А кто не курит? – спросил кто-то из молодых.

– А кто не курит, тот копает!

Курильщики копали и курили одновременно – дураков нет.

Вторая волна немцев пошла через полчаса. Танки – три штуки и две самоходки – встали в километре и начали работать по траншее прямой наводкой, аккуратно, по одной ячейке. А пехота пошла правее, вдоль мелиоративной канавы, которая шла от дороги наискось прямо к нашему правому флангу и упиралась в него метрах в шестидесяти от крайнего окопа.

Прибежал связной от Кольки – мальчишка, из тех же, что пришли двадцатого.

– Товарищ капитан! Товарищ младший лейтенант докладывает: немец в канаве, накапливается! Их там уже до взвода!

Я высунулся и посмотрел. Канава была заросшая, глубиной в рост, и по ней они шли, как по трубе, – ни одного нам не видно, и стрелять некуда.

– Понял. Передай: огонь не открывать, пока не полезут. Пусть накапливаются.

– Есть!

– Стой. Скажи ему: гранаты собрать со взвода и держать при себе.

Мальчишка убежал.

– Петро, Лунарь, Шульга – за мной. Шабанова возьмите, только орите ему в ухо.

Шабанов пошел, ничего не расслышав, зато с очень довольным лицом. По дороге он тыкал пальцем в горящий танк и объяснял всем встречным, что это его, а встречные кивали – попробуй такой огромной туше не кивнуть.

По ходу сообщения мы вышли на правый фланг, к Кольке. У них уже было тесно: третий взвод сидел на дне, гранаты выложены на бруствер рядком, и Колька шепотом раздавал, кому в какую сторону.

– Сколько до канавы?

– Шестьдесят, – Колька показал подбородком. – Как полезут – им еще шестьдесят бежать.

– Не полезут. Они выйдут не здесь, – я показал вдоль канавы, туда, где она подходила к траншее почти вплотную и обрывалась в старую воронку. – Они выйдут вон там и сразу окажутся у нас в мертвой зоне. У них теперь эта канава вместо дороги, и ходить они по ней будут, пока мы им ее не закроем.

– Так надо туда…

– Надо. Пошли.

Мы прошли по траншее до поворота. Дальше начиналась воронка – старая, метра три поперек, глубокая, с оплывшими краями, и в ней сходились канава и наш окоп.

– Гранаты, – сказал я. – Шульга, две. Петро, две. Лунарь, две. Я бросаю первым, Петро – через две секунды, дальше Шульга. Лунарь – в запас, по моей команде. Гриша!

Шабанов посмотрел на меня. Я показал ему пальцами: сначала я, потом Калюжный, потом Шульга. Показал два пальца – две секунды. Потом показал на воронку. Борец кивнул, снял с пояса свои и положил перед собой на бруствер.

– Слушаем, – скомандовал я.

Слушали. В канаве шуршало и позвякивало – железо о железо, кто-то поправлял снаряжение, кто-то оступился на глине. Голосов не было, они шли молча и правильно.

– Los, – сказал кто-то в канаве совсем близко.

Я бросил. Ровно через две секунды бросил Калюжный. Первая рванула в канаве, вторая легла за поворотом, дальше, и оттуда закричали. Шульга бросил третью с опозданием на секунду, но в нужное место, и она попала уже в тех, кто побежал назад.

– Лунарь!

Вор бросил две подряд.

– Все, – сказал я. – Вперед. К воронке.

Мы прошли до воронки, и там из нее полез первый. Он вылез хорошо, быстро, с автоматом наизготовку, и первым увидел не меня, а Шульгу, потому что Шульга был ближе. Дальше немец сделал единственное, что мог сделать – шагнул на него и попытался ударить прикладом.

Шульга поднырнул под приклад, поймал его за руку и за отворот, довернул бедро и бросил – единственный прием, которому успел научить салаг Шабанов. Немец улетел вниз с очень удивленным лицом, и я застрелил его уже в воронке.

Шабанов, стоявший в трех шагах, ничего не слышал, но все видел. Он показал Шульге большой палец и, не рассчитав громкости, проорал на всю нейтралку:

– ВОТ ТАК!!! А НЕ ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО!!!

– Тише!!! – заорал я ему в ухо.

– ЧЕГО⁈

Из канавы полезли еще двое. Первого снял Калюжный, второго я. Дальше оттуда пошла очередь наугад, поверху, и мы легли, а Лунарь, лежа, аккуратно закатил в канаву последнюю гранату – именно закатил, по глине, чтоб не отбросили.

После нее в канаве стало тихо, и через минуту оттуда пошли назад – согнувшись, задом, волоча своих.

– Уходят, – сказал Колька, высунувшись.

– Ниже, – я дернул его за ремень.

Пуля из траншеи выбила кусок бруствера в ладони от его каски. Он сел на дно, посмотрел на меня и ничего не сказал.

Танки за это время подошли на четыреста и продолжали работать по ячейкам. Одна самоходка сползла с дороги и пошла в обход, слева, тем же путем, каким утром прошел второй – вдоль соседской траншеи, зная, что там ничего противотанкового уже нет.

– Петро.

– Бачу, – Калюжный уже вставлял мортирку. – Нехай тильки боком повернется.

– Он повернется. Ему по канаве не пройти, там мелко. Он пойдет через горку. Самоходка пошла через горку, и на горке подставила борт.

Калюжный лег на спину, уперся, выдохнул и выпустил. Граната вошла в борт над катками, и самоходка встала. Экипаж выскочил сразу, весь и живой, и побежал к своим, а мы не дали им это сделать.

– От так, – сказал Калюжный, поднимаясь и отряхивая тельняшку. – Главный истребитель брони на этом участке – хто?

– ЧЕГО⁈ – заорал Шабанов.

– Та ничо!

Немцы попробовали еще раз в половине двенадцатого, уже без огонька: пехота дошла до двухсот метров, залегла и лежала, постреливая. Мы постреливали в ответ и экономили патроны. Я посмотрел на часы в двенадцать, потом в час – ничего не изменилось. Потом танки начали пятиться – сначала два, потом остальные – и пехота потянулась за ними, короткими, теми же перебежками, только теперь в другую сторону.

Стрелять им вслед никто особо не рвался. Не потому что жалко, а потому что патронов оставалось по два десятка на ствол, а завтра они пойдут снова.

К вечеру над полем стоял дым от двух танков. Мы вытащили своих из ячеек и положили на бруствер, в ряд, головами к востоку. Их было девять. Раненых Степан отправил в тыл на подводе, а троих легких оставил, потому что они сами попросили остаться, и я разрешил.

Шабанов сидел у стенки, слышал уже на треть и трогал пальцами то место, где раньше были брови.

– Отрастут, – сказал ему Тюлькин.

– Чего?

– Отрастут, говорю!

– А, – Шабанов подумал. – А фауст мне где взять теперь?

– А фауст, Гриша, – Тюлькин присел рядом с видом человека, приступающего к делу всей жизни. – Фауст мы с тобой обсудим. У тебя чего в вещмешке осталось?

Мятлев подошел ко мне, когда уже темнело. Постоял, глядя на поле.

– Товарищ капитан, долго они еще так могут?

– Стратегического потенциала противника хватит до 45-го, – ответил я.

– Да я про щас, – уточнил он.

– А щас, полагаю, лучше не расслабляться до соответствующего приказа.

Он посмотрел на меня своим спокойным взглядом, ничего не спросил и пошел проверять посты. Я сел на дно окопа спиной к стенке, вытянул ногу, которая с утра тянула, и стал ждать, когда привезут горячее.

* * *

Вечером у костра сидели молча.

Первым заговорил Кабанов.

– Товарищ капитан. А чего это было?

– Ты про че?

– Ну вот это, – он повёл рукой. – Немцы ж драпали, нахер им наступать-то?

– Так деваться некуда, – пожал я плечами. – С одной стороны у них мы, с другой – союзники. Сидеть годами в обороне под блокадой со всех сторон они не могут. Бесконечно отступать – тоже. Я такое называю «контрнаступление от отчаяния».

– А если не выйдет?

– А если не выйдет – только отчаяние у них и останется.

Шабанов посидел, переваривая.

– Гля, – сказал он наконец. – Мужики. Мы, значит, сегодня последнее немецкое наступление отбили.

Рота приосанилась и расплылась в улыбках – до конца войны осталось совсем чуть-чуть.

Немец бился ещё неделю и выдохся. К пятнадцатому марта он остановился, а шестнадцатого встал совсем.

Семнадцатого мы пошли вперёд. Приказ мне зачитали накануне вечером, в блиндаже у Вострикова. Направление – на запад, вдоль Дуная.

Я посмотрел на карту.

– Товарищ майор, разрешите вопрос не по приказу?

– Валяйте.

– Мы идём на Дьёр?

– На Дьёр.

– А потом?

Востриков поднял глаза от карты.

– А потом, товарищ капитан, за Дьёром граница, – сказал он. – Австрийская. Вы карту дальше разворачивали?

– Разворачивал.

– Ну и что там дальше?

– Вена, – ответил я.

Востриков сложил карту.

– Вот и я про то же, – сказал он.

Роте я объявил утром, перед выходом.

Построил в шесть, в темноте:

– Идём на запад. Ближайшая задача – Дьёр. Дальше граница.

По строю прошло движение.

– Какая граница? – спросил кто-то из молодых.

– Австрийская, – не оборачиваясь ответил Мятлев. – Германия, считай.

Строй загудел.

– Тихо. Разговоры потом. Сейчас проверка снаряжения, выход через сорок минут.

Строй начал расходиться.