Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15

Наша флотилия не могла похвастаться тоннажем, технологичностью и прочими атрибутами современного военного флота. Все, что способно пережить плавание, собрали, и теперь очень медленно, стараясь не попасть в шторм и пережидая оные в бухтах, плывем к Царьграду.

– Истина – в воплощении Божьего замысла. Словно ветер попутный ощущает план Его всякий, кто призвание свое нашел! Аккуратность исполнения Божьего замысла – высшая форма Служения. Я – ремесленник, алхимик, повар, ученый и торговец. Я – делатель и демиург. Это – мое призвание.

«Демиург» здесь и сейчас не претензия на личную божественность, а нормальный термин, означающий проводника Божьей воли на бренной земле. Чем ближе Царьград, тем мощнее накал уговоров от ближников Государя. Сам он решил больше такого полезного меня не продавливать от греха подальше, поэтому сам от уговоров воздерживается. А еще – очень внимательно слушает всё, что я имею сказать по теме.

– Цареград сейчас, когда в смуте и непонятках он, пока кланы властные друг дружке в глотку готовы вселиться, а флот оттоманский сгинул, взять возможно. Взять, не удержать. Не может быть у единой державы двух столиц. Здесь либо столицею Руси Царьград и назначать, с полной пересборкой государства и сызнова все, чего там, в Москве, Рюриковичи половину тысячелетия выстраивали, либо разорвет Русь на два центра силы, как некогда Рим великий на два распался. Мы великое счастье имеем – на ошибках древних учиться. Нельзя Царьград к Руси присоединить пытаться. Проклятое это место уже давным-давно, и будет от этого едва окрепшей Руси беда великая.

– Невыносимое для каждого Православного человека горе попрания святынь древних пятой магометанской, – простонал батюшка Сильвестр. – Государь, сейчас мы близки к освобождению их как никогда!

– Ты, батюшка, о главном похоже позабыл, – пошел я на обострение. – Душа – вот единственная источник святости на Земле бренной. Камни мертвые от древности к Богу ближе не становятся, зато становится тот человек, который душу свою слушает. Вижу сомнения на твоем лице, Государь. Ум твой великий в смятении, и это – благо для Руси великое. Позволь мне еще пищу для ума твоего подбросить. Позаримся на Царьград – надорвется Русь, в ничтожество и смуту впадет, и это даже без соседей европейских, которые сидеть и смотреть ничего не делая не будут. Невозможно сейчас такую территорию контролировать, когда чуть ли не год от Москвы до Царьграда письма ходят! Лучшее, что можно сейчас сделать – вернуть Сулеймана под грандиозный выкуп, собрать с Царьграда дань книгами древними Православными, иконы с крестами да прочим взять, а главное – людишек Православных кликнуть с собою. Вот здесь испытание главное для Патриархата и будет: ежели уедут с нами в Москву, стало быть[СН1] не совсем пропащие, а ежели за камни безжизненные и любимые палаты роскошные да право Сулейману дальше пяту лизать цепляться станут…

Сильвестру и тем, кто за ним стоит, святые места милы, а вот конкуренты потенциальные у трона Государева нафиг не уперлись:

– Нельзя такому искусу старцев подвергать! Негоже доброму Христианину, тем паче – Патриарху от мест святых уходить! Помилуй их, Государь!

Во вред себе Сильвестр здесь сработал – Иван Васильевич в атмосфере интриг родился и вырос, и как следствие в совершенство освоил главный принцип сохранения высшей должности в государстве: разделяй и властвуй.

– Прав Гелий! – заявил он. – Нет в камнях старых святости, в душах она людских и в делах. Старцы твои, батюшка, пред игом магометанским аки черви безмолвные пресмыкаются. И нет у Руси моей силы такой кусок проглотить. Прав Гелий – подавимся. Алчность – грех смертный. Щита на вратах Царьграда и Исхода люда Православного достаточно, а иного требовать не станем.

Победа! Та победа, которая в моих глазах поважнее сокрушения османского флота! Здравомыслящий монарх на троне – великое счастье для страны его, и «здравомыслие» в немалой степени состоит из умения слушать тех, кого слушать стоит.

Время от времени к нашей флотилии и обратно на всем протяжении пути пристраивались быстроходные лодочки. В основном – оттоманские. Торг за голову Сулеймана и наше миролюбие был жарким и активным, закончившись на расстоянии часов пяти от великого города. Не только Порта посланников слала, но и вообще все интересанты, включая и Православных иерархов, которые сильно уговаривали Царя таки «освободить» их и вообще остаться здесь, а не уезжать в «холодную Московию». «Промытый» мной Государь в этих письмах теперь видел то же, что и я – стремление сохранить свою зону суперкомфорта, статус, и ничего не делать любой ценой, бросил на алтарь этого понятного человеческого желания саму Русь, до которой здешним давным-давно нет никакого дела.

Царьград предстал пред нашими глазами в полдень.

В жарком, пахнущем морем, кипарисами и нами грешными воздухе, словно из самой бирюзовой глади Пропонтиды, как-то неожиданно стремительно выросла высокая стена. Стена не города как такового, но стена легенды. Стена Альфы и Омеги всего Православия. Место, что некогда было центром Восточной Римской Империи. Источник чистой Веры.

За стеной – бесконечные, слепящие глаза отражениями яркого солнца купола, кровли и крыши минаретов. Укрытый мачтами Золотой Рог уходил вглубь, в дымку и «мыльные» потоки раскаленного воздуха. И Святая София. Главная из оскверненных святынь, чей купол словно парил над городом, а четыре минарета, пристроенные к ней магометанами, подобно гвоздям удерживали его на земле, исчерпывающе символизируя статус Православной веры в этих землях: распята, прибита, едва теплится.

Иван Васильевич вцепился в фальшборт так, что его пальцы побелели. Он и другие сейчас испытывают такое, чего мне никогда не достичь. Они потрясены, впечатлены, раздавлены колоссальной визуальной мощью одного из главных городов человечества. После долгих, прошедших в благоговейном молчании десятков минут, Государь заметил то, что напрочь перечеркнуло первое впечатление, исказив его лицо гримасой отвращения и вылившееся в горькую, обнуляющую вообще всю культовость Царьграда в его глазах констатацию:

– Крестов на куполах нет.

Так неопытный, не успевший еще нарастить корку профессионального цинизма врач-онколог понимает, что пришедшему к нему пациенту уже никак не помочь.

– Давно нет, Государь, – тихо прокомментировал я. – Слишком давно.

– Все течет, все меняется, – задумчиво кивнул Царь. – Не та это Византия, на врата которой щит Олег Вещий прибивал. Но я все ж прибью заново, чтобы помнили.

– Просто очень-очень богатый город Царьград ныне, – согласился я. – Не войти в одну реку дважды. Не прибить щита на тот Царьград, коим был он века назад. Потомок Олега подвига пращура не повторит, но его подвиг значимее – половину мира прошел, огненным смерчем древних врагов народа своего смел, самого Сулеймана Великолепного разбил в честной битве, и его же, битого и опозоренного, словно дитя неразумное мамкам привез. Спасибо, что позволил мне разделить крохотную толику твоей славы, Государь, – описав значимость в едином, удобном для усвоения куске, благодарно поклонился.

– Долгое дело вышло, – с усталой, но светлой и искренней улыбкой ответил Иван Васильевич. – Славное дело. Осталось закончить, и можно возвращаться домой с богатою добычей, да начинать к войне с иными соседями готовиться. Поговори с людишками, Иван Михайлович, – указал главе Посольского приказа на следующую к нам лодку под белым флагом.

Прибыли к нам ни много, не мало, а сам Великий Визирь Рустем-Паша и десяток важнейших деятелей Великой Порты. Унижение для них невероятные – словно нищие на лодке одинокой приплыли вымаливать жизнь для своего хозяина. Торг велся добрых полчаса, пока выбесившие Царя турки не навлекли на свой город залп огненных горшков. Демонстрация нашей возможности гарантированно сжечь город дотла даже не ступая на берег оттоманских «главнюков» впечатлила, и они со вздохом подписали все, что нам было нужно, а после это с еще более горьким вздохом засвидетельствовал сам Сулейман.

Входить в город – верное самоубийство, потому что на такое мероприятие не может не собраться толпа, в которой так удобно прятать арбалетчиков, например. Или вообще подростка с трубкой и умением плеваться отравленными стрелками – здесь, на Востоке, живут такие затейники! Сулеймана тоже пока не пустили – останется здесь, с нами, до момента полного удовлетворения наших требований, а после будет высажен в паре дней пути от Царьграда: для безопасности, чтобы оставшиеся у них корабли турки нас топить чисто от злости не отправили.

Едва «главнюки» сошли на берег, как оттуда к нам поплыл корабль нормальный, большой, под шелковыми белоснежными парусами и с Православным стягом над мачтой. Те самые «старцы», сиречь – иерархи Православные. Здесь Висковатым уже не отделаться, пришлось Царю и нам самим работать. Вселенский Патриарх Дионисий II, пожилой высокий тощий дед изо всех сил старался держать радостный «покерфейс», но его выдавали глаза, в которых читалась великая тревога. Результаты торга ему известны, поэтому тревога закономерна.

Толкнув коротенькую, минут на пятнадцать, полную цитат, комплиментов, выражений лояльности, благодарности и вообще всего положенного в настолько исторический момент, речь на греческом языке, Дионисий спросил:

– Неужто вправду как пришел, так и уйдешь, Великий Государь Всея Руси? Неужто бросишь нас, столь долго моливших Господа об освобождении? Неужто вернешь на трон Сулеймана… – стрельнув глазами, Дионисий проявил дипломатическую дальновидность, добавив титул. – Владыку Двух Материков?

– Ты же слышал наказ мой, батюшка, – пожал плечами не испытывающий перед Дионисием ни малейшего пиетета Иван. – Кличь по всем добрым христианам кинуть, чтобы в путь дальний сбирались. Не Православная ныне земля здесь. Оплот Веры Истинной один-единственный ныне остался, и он там, на Севере.

Иерархи грохнулись лбами в доски палубы и принялись через Патриарха молить Государя поменять решение, «не губить», «не бросать» и вообще «древние, намоленные места». Все то же, на что пенял мне Сильвестр, и что уже успел отвергнуть не только я, но и Царь.

– Нет в камнях святости, батюшки, – холодно пресек он мольбу. – Ежели забыли вы о сем, значит участи своей заслуживаете. Но добрый люд, чья Вера чиста, за то платить не обязан: ступайте в свой оскверненный град, да передайте, что через седмицу уйдем мы, а до той поры всякого Православного примем, с семьями да тем, что на телегу одну влезет, и с собою заберем. Туда, куда тень ложного Бога, – смерил презрительным взглядом Сулеймана. – Не дотягивается. А магометане приглядят, чтобы вы лукавить пред паствою не смели, – добавил жестокое оскорбление.

Неправильное у иерархов понимание исторического момента потому что.

Глава 16

На второй день нашего морского стояния у Царьграда Сулейман был мрачен аки грозовая туча, но одновременно полон осознания собственной правоты. Правоты отсутствующей, но ему это пофигу. Лично мне немного совестно за то, что так качественно пересказал Султану всё, что по мнению сценаристов сериала творилось за его спиной. Хюррем и Ибрагим-паша «загадочно скончались» сегодняшней ночью, а следом мир покинуло еще десятка полтора деятелей – мы не мешали Сулейману дистанционно отдавать команды через снующие туда-сюда лодки, вот он «охотой на ведьм» и занялся. Тяжело ему путешествие домой на правах трофея далось, дурное настроение и желание сохранить самооценку породили острую паранойю, и мои чисто художественные рассказики ради скрашивания долгого пути упали на неожиданно-благодатную почву: везде предатели и изменники, один только Великий Визирь в белом пальто, пусть он и отдувается, разменивая «пешек» на возможность сидеть на своем месте и дальше. Удачи Сулейману – чем больше он от ущемленного эго дров наломает, тем больше мирных времен будет у южных окраин Святой Руси.

– Раньше, при деде твоем, как было? – воодушевленный тем, что на трон меня усадить не пытаются, а совсем скоро мы отправимся домой, при любой удобной возможности садился я на уши Государю. – Человек занимал деньги в той или иной форме, и если у него не получалось отдать, попадал в холопство до момента отработки долга.

– А ныне? – неподдельно заинтересовался Иван Васильевич.

Сильно его Царьград разочаровал. Не сам город – иерархи местные. Потерял интерес Царь, и ныне мыслями пребывает там же, где и я – дома.

– А ныне он отрабатывает не долг, а проценты на него наложенные, – продолжил я. – Такие, что скопить на сам долг уже до старости не выйдет.

– Не по-христиански, – осудил Иван.

– А ты выкупи всех, и на проценты ограничение введи на будущее, навроде не более десятины в год взымать, и при сем две трети отработки на погашение долга идти должно.

– Запиши сие, Гелий, – велел Царь.

Будучи очень начитанным и занятым человеком, он уважает короткие, но толковые доклады и предложения в письменной форме. Это что касается конкретики, так-то Иван Васильевич поговорить обо всем на свете не дурак.

Но нехорошо, когда кто-то один на уши Царю приседает с реформами, особенно если этот «кто-то» в «избранную раду» затесался (а я затесался, потому что де-юре такого органа не существует) совсем недавно. Здесь до звания ненавидимого выскочки рукой подать. Сильвестр на меня крепко обижен, но я по-прежнему считаюсь любимым младшим другом Данилы, а князь Курбский и вовсе меня поразил, когда на второй день стояния подкатил ко мне:

– Спасибо тебе, Гелий Далматович, за то что Государя от страшной ошибки предостерег.

– Государь умнее нас, и я уверен, что он уже давно для себя все решил – просто нужен был кто-то, кто уронит в кубок последнюю каплю, – скромно перевел я стрелки.

Покивав – ага, так все и было – Курбский продолжил:

– Русь уже сейчас огромна, а порядок в ней только-только устоялся. В походе такой кусок хапнули, что грызть его еще дедам нашим придется. Куда Царьград еще? Правильно говоришь – разорвет Русь, в ничтожество впадет она, а Государь с кого спросит? С нас и спросит. Нет уж, богатство Руси не здесь. Оно – там, на далеком Востоке, где сейчас Белая и Сибирские орды. Там – бесконечные леса с пушным зверьем, там – руды Уральские. Там нет беспокойных поляков да литовцев, те земли неинтересны султану.

Здесь у меня в голове щелкнуло обрывками знаний из прошлой жизни. Блин, мне и в голову не пришло, что вот этот вот князь Курбский и тот, который в разгар ужасной Ливонской войны украдет казну и сбежит к врагам – один и тот же человек! Стоит ли держаться подальше от потенциального предателя? Ох не люблю я их, и оправдания их многословные гроша ломаного не стоит, но здесь и сейчас Курбский вполне лоялен Грозному. Под пули и сабли лезет не хуже прочих. Похоже, где-то здесь ключик к потенциальной проблеме и находится: не хочет Курбский с западными соседями воевать. Не потому что трус, а потому что представитель того, что в будущем обзовут «партией изоляционистов». Ну как «изоляционистов», просто на Восток расширить Русь предлагает, что гораздо дешевле, безопаснее, и на любой, от краткосрочной до долгосрочной перспективы, выгоднее. Долго в оригинальной истории предлагал, полагаю, а потом еще с десяток лет, когда коротенькая по плану войнушка с Ливонским орденом растянулась на долгую, опустошительную для Руси войну на четыре фронта. Ну а сбежал уже чисто «на зло» Государю, в рамках чистой феодальной этики махнув рукой на государство и его потихоньку катящегося под грузом проблем к безумию Царя.

– Прав ты, Андрей Михайлович, Урал с Сибирью – это золотая жила, – согласился я с выкладками Курбского. – Работы на сотни и даже миллионы верст, на века вперед, посему начинать ее нужно пораньше. Я уже и начал – еще до переезда своего к вам в Москву людишек большой отряд отправил на Урал, в тамошних горах меди или иного полезного добра поискать и начать разрабатывать. Смею надеяться, к возвращению нашему обернутся уже молодчики мои, интересно очень, чего они нашли.

Кому не приятно найти единомышленников? Правильно, вот и князь разулыбался, обнаружив в моем лице сторонника освоения Сибири.

– Хм… – призадумался Курбский, явно пытаясь понять, почему он, вполне богатый и способный организовать существенные для тех краёв воинско-наемнические контингенты, до сих пор до этого не додумался.

– Хочешь объединим усилия, Андрей Михайлович? – предложил я. – Организуем с тобой да Данилою на троих «Сибирскую торговую компанию», и с дозволения Государя казаков нанимать станем, да в те края отправлять.

– Даниле Сибирь не больно-то интересна, – заметил Курбский, не желая делиться потенциальным кушем.

Идем дальше: когда война идет на четыре фронта, прожирает исполинскую дыру в бюджете, вгоняет в нищету (А СЕЙЧАС ТОГДА ЧТО⁈) народ, с кого Государь спрашивать станет? Предположим лучший вариант: спрашивать он станет с Посольского приказа. В самом деле, какого уровня должен быть «фэил» по этому направлению, если война на ЧЕТЫРЕ, мать его за ногу, фронта идет? Кто в Посольском приказе трудится? Вопрос даже оскорбителен для отвечающего: дипломаты. Дипломаты чем занимаются? Врут так, чтобы «де-юре» докопаться было невозможно. Вот и отбрехались товарищи.

После них Государь (не тот свято верящий в свою богоизбранность двадцатипятилетний Иван, который сейчас в своем шатре дует щеки от осознания своей крутизны – он только что провернул поход, который в глазах просвещенной общественности возносит его в ранг даже если не Александра Македонского, то как минимум Карла Великого, а другой – тот, что просидев на троне пятьдесят пять лет, скатил в «оскудение» то, что в том числе и сам в первые пятнадцать лет правления превратил во вполне крепкую державу Нового Времени, а потом охренел от засилия кретинов и взяточников на местах и вполне логично ошизел) пошел собственно к воеводе и спросил, почему тот так плохо командует. Ох и много лет терпел и следовал своей феодальной клятве Курбский! Плохо, очень плохо в разрезе моей «будущей» этики сочувствовать предателю, но если предатель предательства так и не совершит – может и ничего?

Вот она, первая моя реально крупная ставка в новой моей жизни. Раньше я рисковал лишь деньгами и репутацией, а теперь на кону большой ущерб самой Руси. Читай – я ставлю жизни русских людей, прямых и любимых моих предков. Жизни, что мне даже не принадлежат. Принимаю ставку, и на Тебя Одного уповаю и сердечного прощения прошу, Господи!

– Лучше кушать пирог вместе, чем говно по одиночке, прости-Господи, – разыграл я приберегаемую аккурат для таких моментов фразу и перекрестился за бранную ругань. – Сам подумай – Данила еще из ТЕХ бояр, кто ритуал миропомазания придумывал.

А здесь я вступил на опасный путь – вся идеология Руси придумана не далее поколения назад. Смешно и одновременно страшно до ужаса: Государь Всея Руси, Царь Иоанн Васильевич – главный «верун» в свое Богопомазание, а вокруг него – те люди, кто знает правду. Еще одна цепочка: условный отец Никиты и Данилы, давно (даже в этом времени) покойный старикан сначала говорит своим сыновьям: «Сей отрок – Государь твой, Иван Васильевич. Его слушаться пуще меня, отца твоего родного, сам Господь велел».

Уверен, почти прямо так и говорил старший Захарьев-Юрьев, ибо сыновьям своим, как и всякий нормальный человек, желал только добра. С таким «майндсетом» им будет легче и приятнее строить карьеру. Завещав служить верой и правдой старшим Рюриковичам (а Захарьины-Юрьевы и сами Рюриковичи, просто не правящая ветвь), он гарантировал своему роду – самому главному, что есть у любого нормального человека опять же! – процветание. Но еще прикольнее было бы этот самый род на трон усадить – нереализованные амбиции с возрастом душат все сильнее и сильнее, по себе знаю – и появляется от этого в какой-то момент, когда старший сын – Данила – подрос жгучее, невыносимое желание рассказать потомкам, что сам присутствовал за тем самым «круглым столом», за которым ковался проект «Русь – Третий Рим». Что отделяет «глубины веков и заветы предков» от «ты придумал какую-ту хрень, братец»? Только системная поддержка «придумок» и два-три поколения, которых ими кормят…

– Что значит «придумывал»? – Курбский, ровесник Ивана, сиречь малолетка в моих глазах, недоумение изображал просто ужасно. – Ладно, неважно, – сработала в мою пользу истина нашего мира «молод ты еще»: от избытка эмоций Андрей решил просто забить. – Слушай, Гелий Далматович, – в его глазах мелькнула хитрая искорка. – А прав ты был тогда, когда говорил мне, что для «минимизации потерь», – показал, что запомнил мой новояз. – Надо «базовую» армию придержать, дать поработать артиллерии и Огню?

– Помню, – признался я. – Во второй битве с крымчаками ты так и сделал. Много мужиков пало бы за тот час, что крымчаки не знали, чего им делать.

– Голова у тебя – золото! – заявил Курбский. – Знаешь, как на Руси ныне говорят? «Грек идет, богатства несет».

– Спасибо на добром слове, Андрей Михайлович, – поблагодарил я.

– Все, за что берешься, в руках твоих спорится, – добавил Курбский. – Недаром Государь к тебе прислушивается.

Сейчас что-то предлагать начнет.

– Умище Государево – не моему умишке чета, просто у меня книг древних да тайных больше было, вот их и пересказываю, – поскромничал я. – И прислушивается ко мне Государь поменьше, нежели к старым и доверенным опорам трона своего.

«У тебя влияния побольше, княже, а я своё на ерунду разменивать не хочу».

– Славный поход у нас получился, – заметил Андрей.

– Славный.

– Да только слава-то вся Государю достанется, – тихонько заявил он.

– Отчего же? – удивился я. – В книгах для потомков написано будет, что войском командовал умелый воевода Андрей Михайлович Курбский, и сие же имя вскоре облетит весь мир, ибо Государям лучше иных известно, что сами они войском командуют не всегда.

– На Казань-то дважды без толку войска водил, – поделился обидой князь. – А на третий, когда все ошибки учли да соломку в пути выстелили, Государь с нами пошел – мол, без него мы аки дети неразумные без мамки.

– Обиду твою понимаю, Андрей Михайлович, – честно посочувствовал я. – Но такова доля наша, Царю Православному верой и правдой служить. Обижаться на Государя – все равно, что на самого Господа, али на громы небесные.

– Истина сие, – не будь дурак, согласился Курбский и продолжил гнуть свое. – Книги для потомков и прочая это благостно, да только слава на Государя после похода сего упадет такая, что мы аки тени муравьиные в жаркий полдень рядом с ним будем, совсем незаметны.

– Мнение дурачков сельских, прости-Господи, меня не беспокоит, а умный человек способен понять, что любой успех обеспечивается набором больших и малых подготовительных действий, – улыбнулся я.

– Истина сие, – согласился Курбский и с этим. – Но Государь…

– Прости, Андрей Михайлович, – надоел мне мутный разговор. – Но не нравится мне начало беседы нашей. Так она складывается, будто предложить ты мне чего-то хочешь.

– И хочу! – не смутился Андрей. – Только ты дослушай, Гелий Далматович, – обиделся и на меня.

– Извини, – снял я грех с души.

– Також и о другом я много думаю, – продолжил Курбский. – А ну как прав Государь в том, что я без него аки дитя без мамки? А ну как отвернулась от меня удача? А как проверишь? Этак, с такими победами, Государь во вкус войдет, и все иные кампании також лично станет возглавлять. Прошу тебя, Гелий Далматович, Государя уговорить, чтобы отпустил меня с дружиною и казаками Сибирь воевать. Туда-то небось, в студеные дебри, за далекие горы, Государь идти сам не захочет.

Тьфу, ты, блин! Я думал всё, заговор коваться начинает, а оно вон оно что – хочется молодому воеводе побед личных, чтобы славу на себя Царь не оттягивал.

– А сам не пробовал? – спросил я.

– Пробовал – не пускает, – вздохнул Курбский.

– Войн впереди ой много будет, а Государь у нас один. Не сможет сам всюду воевать, времени ему на иное не достанется, – предположил я.

– Да ты подумай, Гелий Далматович, – принялся уговаривать Андрей. – Сам же «компанию» задумал. Неужто самому тебе не спокойнее будет, ежели не абы кто Восток для Руси отвоевывать пойдет, а я, грешный?

– Спокойнее, – признал я. – Слышу в словах твоих логику и правду, – сделал комплимент. – Поговорю с Государем, но не сегодня, а когда момент подходящий будет.

– До Москвы путь не близкий, некуда спешить, – улыбнулся довольный результатом разговора Курбский.

Мальчишка.