Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Резина стала хорошим подтверждением того, что работа по изобретению корабельных огнеметов ведется добросовестно, а Гелий по-прежнему полезен настолько, что лучше и дальше держать его поближе к себе и внимательно слушать.

Не одними лишь каучуками да огнеметами занимались мы – кадров нынче много, и иноземцев (пусть и Православных) куда-то применять вне военной сферы нужно, дабы мозги не простаивали. Я знал из прошлой жизни, что нежно любимый каждым алхимиком этих времен свинец является неотъемлемой частью хрусталя. Вот этим заниматься составленной целиком из бывших жителей Цареграда «шарашке» и было поручено. Я в процессы особо не лез, ограничившись общим курированием, ролью модератора во время споров ученых мужей и насаждением строгой техники безопасности с последующим контролем ее соблюдения.

Здесь техпроцесс попроще, и я даже не удивился, что хрусталь мужики смогли получить всего через месяц после начала работ. Кварцевый песок, который основа любого стекла, смешивают с оксидом свинца, поташом и известью. Смесь сия помещается в высокотемпературную печь и плавится до однородной массы. Дальше – формирование готовых изделий вполне привычными стеклодувам способами: выдувкой, литьем и тд. Все еще горячие изделия медленно остужаются в специальной печке, что позволяет снять внутреннее напряжение и не дать растрескаться.

Финальный и ключевой этап – шлифовка и полировка. Здесь пригодилась кислота, которая показала себя гораздо лучше механических способов. Впрочем, применяем и последние – купцы на новинку ох как охотно клюют, скупают даже почти бракованные, мутные и с пузырьками изделия. По дешевке, понятное дело, но «дешевизна» здесь относительная, в сравнении с изделиями класса «люкс». Очень дорого «люкс» продается, но аристократия европейская мошну открывает широко и охотно: новинка выглядит великолепно, и подать напитки и блюда на такой посуде на пиру верный способ вызвать у друзей и партнеров жгучую зависть, которая так приятно подпитывает тщеславие.

Глава 19

Сердце пропустило удар. Ледяная, парализующая тело и разум волна ужаса прокатилась от пяток до затылка и заставила зашевелиться волосы. Господи, прошу тебя – пусть то, что я вижу, окажется не тем, о чем я думаю!

Встретивший меня у трапа перед своим судном сорокалетний купец португальского происхождения выглядел плохо, и совсем не из-за характерного, «отполированного» морями, ветрами и солнцем лица. Улыбка давалась ему с трудом, видимые из-под одежды куски кожи были покрыты потом и восковой бледностью. Стоял португалец Жуан Ди Алмейна (мне про всех, с кем я встречаюсь, нынче докладывают) тоже с трудом, слегка покачиваясь на холодном ветру. С ним же он говорил на латыни, которую мне в ходе осмотров алхимических грузов переводит мой алхимик Иван:

– Сеньор Палеолог, – отвесил он глубокий поклон, которому тщетно попытался придать изящества. – Благодарю вас за оказанную простому торговцу милость.

Короткая фраза и смехотворная физическая нагрузка стоили Жуану одышки. «Милость» – это про то, что мне захотелось лично осмотреть привезенный им из Бразилии каучук. Долгий был маршрут, и окончился он в Царьграде, где купца и нашли мои люди, охотящиеся на товары из выданных им списков.

Чистый камзол, широкий, вышитый золотом пояс, новенькие сапоги – португалец был одет так, как подобает владельцу трех больших торговых парусников, в классификации которых я не разбираюсь. Каучуком нагружен лишь один, и только на треть, а два других привезли из Южной Америки то, что мне не нужно, а потому остались расторговываться в Царьграде. Но сквозь нормальный прикид проступала одна из самых страшных в нашем мире бед.

Ветер переменился, и я ощутил сладковатый, тошнотворный запах, многократно усиливший охвативший меня страх и заставивший с мощным выдохом отступить подальше, прикрыв рукавом рот и нос. Отходя, я изо всех сил отсрочивал момент вдоха, а глаза мои бешено бегали по фигуре купца, фокусируясь на одних и тех же местах.

Первое – не-по погоде мокрые от пота подмышки. Второе – шея и подбородок, благодаря худобе которых можно рассмотреть набухшие лимфоузлы. Из-за боли в них Жуан старается не крутить шеей. Третье – странная, «в раскоряку», поза, а до этого – походка, которой он спускался с трапа, выдающие проблему с другими, паховыми лимфоузлами. Очень, очень, очень жаль, что походку португальца я списал на то, что он долго был в море, а иного из-за расстояния (я тогда на лошадке к кораблю только подъезжал) рассмотреть было невозможно.

– De odore mali dicuntur, Seniores Palaeologi! [Простите за дурной запах, сеньор Палеолог] – поклонился снова Жуан.

В этот момент я сравнялся с Иваном и Тимофеем, которые как обычно в такие моменты стояли справа и слева за моей спиной. Сделаю еще шаг – уткнусь в пятерку дружинников-телохранителей «ближнего охранного контура». Еще пяток – и встану рука об руку с тремя десятками дружинников «почетно-дальнего».

Сознание того, что за мной – мои люди, за которых я как лидер несу невиданную в прошлой моей жизни ответственность, позволило мне взять себя в руки, мощным пинком отправив страх в темный угол. Хорошо, что фобия у меня только на грозу, а чумы я просто боюсь.

– Дышать через рукав! Отойти на пять шагов подальше от португальца! – скомандовал я. – Иван, вели этому кретину раздеться по пояс, иначе я велю утопить его и его корабли!

«Протокольчик бы специальный на случай эпидемий разработать…», – мелькнула в голове запоздалая мысль.

Мужики дружно прикрыли органы дыхания и попятились, а Иван грозно перевел мои слова. Португалец бухнулся на колени и залопотал на латыни, алхимик прервал его криком, и к моменту, когда мы остановились на удалении, Жуан принялся расстегивать пуговицы и развязывать шнурочки. Сука, это бубоны! Неужели кто-то не знает, что такое чума⁈ Какого хрена ты привез нам саму смерть, придурок?!!

– Revertere!!! – указал я на купцу на корабль, призвав на помощь свою убогую латынь.

Напуганный потенциальный «нулевой пациент», подхватив шмотки, с поклонами попятился по трапу наверх, а я продолжил командовать – даже теми людьми, распоряжаться которыми де-юре права не имел, но каждый из них знает, что я Палеолог и при Государе состою, а значит лучше на всякий случай послушаться. Во всяком случае, пока грек ничего из ряда вон не требует.

– Закрыть порт! Никого с кораблей на сушу не пускать! Всех, кто сейчас в порту, не пускать в Кафу! Передать Государю, что в порт вошел чумной корабль!

В порту круглые сутки сотни людей, здесь как грязи мышей, которые как известно главные переносчики, и хрен его знает, сколько из десятков стоящих в порту кораблей еще заражен! Только чумы нам не хватало!

Уполномоченные передавать команды и командовать сами служивые подняли деятельную суету, а я направился к выходу из порта. Не для того, чтобы пронести смерть в потенциально заразившемся себе в основной лагерь «ВИПов», а напротив – проследить, чтобы ни единого человека сквозь «карантин» не пролезло. Господи, прошу тебя – пусть это все будет не зря, пусть будет не поздно…

Параллельно служивой, конструктивной суете, поднималась иная, паническая. Многие не знают, в чем именно проблема, но им и не надо – когда поднимается кипишь, сами инстинкты как правило велят держаться от его эпицентра подальше. Может зря мы так громко орали? Лучше было тихонько, чтобы паники не поднимать. Да к черту – все равно ничего уже не исправишь.

– Куды прете, дурные⁈ Не велено пущать! – разбилась первая волна беглецов о загородившую выход их порта живую цепь.

Служивые в силу организованности опередили паникующий люд. Плохо – здесь до смертоубийства рукой подать, а что случится после – одному Господу ведомо. Так, эта телега подойдет, запрыгиваем.

– Услышьте меня, люди!!! – взревел я, пытаясь перекрыть нестройное, но громкое и опасно набирающее обороты возмущение людей. – Государь объявил учения на случай прихода в порт страшной болезни!!!

Мой колоссальный авторитет в глазах местных и спокойствие в моем голосе помножились на ссылку на Государя и «учения». «Учения» в лексиконе Руси за время похода закрепились неплохо, поэтому панику народ решил временно отложить.

– Каждый, кто достойно проявит себя во время сих учений, получит три рубля серебром! – добавил я то, что работает почти всегда: перспективу халявы.

Пряник есть, теперь нужно продемонстрировать кнут:

– Всякий, кто ослушается дружину или меня, нарушив установленный учениями порядок, будет сурово побит палками!

Вроде проникся народ. Так, взгляд за «периметр»… Ага, бегают служивые туда-сюда, приказы передают. Нужно дождаться здесь человека, которого неизбежно пришлет Государь и передать через него дальнейшие указания, а пока…

– Все, кто имел дела, разговоры, али иным способом соприкасался с кораблями из Царьграда за сей и два предыдущих дня, поднимите руки.

Ага, ноль.

– Даю слово – сие нужно для учений, и никого за сношения с приплывшими с Оттоманщины торговцами наказывать не станем – нет в этом греха и злодейства!

Один, два, три… Тридцать семь. Не так уж и плохо, но кто знает, сколько из них успели получить порцию смертельных микроорганизмов и поделиться оными с окружающими.

– Добро́! – похвалил я смельчаков и обратился к дружиннику Игорю, который вместе со мной и прочими «ближниками» подышал ветром со стороны португальца, а потому потенциально заразен. – Игорь, проводи сих добрых людей на склад с досками, – а теперь снова обращаемся к «поднявшим». – Слушайте мой наказ: три дня на складе вам прожить надлежит. Пищу и воду вам будут приносить. Через три дня серебро свое получите честь по чести.

– Не вели казнить, боярин, вели слово молвить! – бухнулся лбом о замерзшую грязь порта незнакомый мне мужик лет тридцати в купеческом наряде.

– Молви, добрый купец, – разрешил я.

– Товар продали мы, сбирались в Италию сходить, покуда шторма зимние, лютые не начались, и три дня – большой срок. Прошу, дозволь отплыть нам.

– Беспокойство твое понимаю, добрый купец, – честно ответил я. – Но учиться ближайшие дни должны все без исключений. Ступай за Игорем.

Так-то, если прямо очень цинично на ситуацию посмотреть, пёс бы с ним, с купцом – пущай в Италию плывет, и другие пусть плывут куда хотят, распространяют Черную смерть по потенциальным врагам Руси. Ослабление их всегда на руку, но… Но мир уже сейчас глобализован, и ежели допустить эпидемию мирового масштаба, они неизбежно придет не только сюда, к нам, но и в «хартланд» Руси. Если еще не…

Слышал в прошлой жизни теорию, мол, на Руси чума лютовала меньше, чем в Европе. Якобы из-за того, что в отличие от тамошних грязнуль русичи регулярно ходили в баню. Крохотная толика правды здесь есть, но не там, где шовинизм, а там, где гигиена. Основное спасение Руси – холодные зимы и меньшая, чем в Европе, скученность населения. Тяжело крысам чумным из одного городка в другой добираться, слишком большое расстояние. Но все равно ущерб от эпидемии будет чудовищным – все торговые города нынче в зоне риска. А повеление Государево ввести карантинный режим отсюда до Руси ой как долго добираться будет…

Теперь нужно разогнать остальной народ:

– Дружина, людей поделить на десятки, распределить по временным лагерям. В склады с едой да тканями никого не селить! Еду и воду також как и прошлым будем приносить. На исходе трех дней все получат обещанную мной награду! – напомнил о важном.

Дружинники взялись за дело, и толпа потихоньку рассосалась.

А так, собака, всё хорошо шло! Да что там «хорошо» – нашим походом можно проиллюстрировать выражение «лучше не бывает»! Что ж, за белой полосой нередко начинается черная, и сокрушаться по этому поводу бессмысленно: когда пришла беда, нужно не рефлексировать, а сосредоточиться на борьбе с нею. Так, погода прошлую неделю стояла спокойная, значит португальское судно совершило переход от Царьграда до нас примерно за недельку. Жить купцу (если не выздоровеет, на что шансов мало, прости-Господи) осталось несколько дней, бубоны у него зрелые, значит первые два-три дня плавания он даже не подозревал о том, что болен. В середине пути проявились симптомы, полагаю. Отсюда вывод – инкубационный период в виде тех самых определенных мной трех дней вполне нормален. Через три дня здоровых можно будет потихоньку выпускать, но если больных будет больше десятка-двух, карантин придется продлить. Ох, грехи мои тяжкие…

Выяснить в чем дело Государь отправил целого князя Курбского. И хорошо – мы с Андреем нынче друзья, а если бы вместо него пришел командир стрельцов, пришлось бы объясняться дольше. Народу вокруг к этому моменту лишнего не осталось, поэтому скрываться не нужно:

– Не подходи ближе, Андрей Михайлович! – попросил я, когда князь со своими телохранителями и свитой оказался в двух десятков шагов от входа в порт. – Купцы из Царьграда принесли с собою чуму!

Страшное слово прозвучало впервые, и если Иван мой догадался сразу, то дружинники перепугались впервые и начали судорожно креститься.

– Спаси и сохрани! – перекрестился и князь. – Уверен ли ты, Гелий Далматович?

– Никогда так сильно не хотел ошибиться, – признался я. – Но Черная смерть ныне здесь, в порту, и одному лишь Господу известно, кто из нас заразился. Порт нужно оцепить, никого в него не впускать и не выпускать.

– И тебя?

– Меня – особо, ибо я к чумному дурачку ближе всех стоял, – скривился я. – Пожалуйста, передай Государю мою просьбу дозволить мне временно править портом и донеси до него необходимость организовать оцепление. Скорее!

– Помолюсь за тебя, друг! – пообещал Курбский и пустил лошадь с места в карьер, отправившись доносить Государю.

– Крыс бить, братцы, при каждой возможности надобно, – обратился к дружине, чтобы перебить их страх иллюзией конструктивных действий. – Кусать себя не давать, так что с умом и сноровкою! Котов в порт НЕ ТАЩИТЬ – они чумою не хуже людей болеют! Обыскать все, засыпать норы, ловушки все какие найдутся расставить, а людишкам по складам запертым крепко-накрепко наказать то ж самое делать! Ежели укусят кого – отдельно страдальца запереть, да не забывать кормить да поить. Выпускать через три дня те ж, ежели не заболеет. Стоять!!! – пресек попытку броситься выполнять приказы. – Руки с мылом мыть минимум трижды в час! Дышать токмо через тряпицы такого вот вида! – вынув платочек из кошеля (до популяризации карманов руки пока так и не дошли) показал, что защищены должны быть и нос, и рот. – Повязки сии менять хотя бы раз в три часа! Одежду також менять каждый день, ношеную – в кипятке вываривать али дымами коптить. Вот теперь ступайте, и да поможет нам Бог! – перекрестил напуганных, смотрящих на меня как на единственную надежду, людей.

Спаси и сохрани, Господи! Переоденусь-ка и сам, да «ближнему контуру» с Иваном то же самое велю сделать.

Глава 20

Большое все-таки доверие ко мне питает Иван Васильевич. Не зря я репутацию свою приумножал, не зря новинками фонтанировал, не зря тысячи часов рассказывал Царю и «избранникам» интересности да полезности. Не только портом мне рулить дозволили, но еще и дали карт-бланш на все карантинные меры в целом. И очень хорошо, что припасов у нас минимум на два месяца полной изоляции хватит. Ежели, конечно, не шиковать, а грамотно ими распорядиться – так, чтобы люд был сыт, потому что голод организм ослабляет, что на руку любой болезни.

Запах уксуса за неделю стал привычным и уже не раздражал. Им пропитывали многое, включая льняные маски, закрывающие нос и рот. Выветривается быстро, приходится смачивать, но хорошо спасает от чумных микробов в воздухе.

Меня Господь от чумы уберег, но выпущенные грёбаным португальцем микроорганизмы делали свое черное дело. Сначала заболел алхимик Иван. За ним – трое моих дружинников, включая верного и дорогого мне чисто по-человечески Тимофея. Да все они мне дороги, никого терять не хочу – многие месяцы бок о бок жили, общими делами занимались, общались, и здесь никак душой не прикипеть не получится.

Цинично, но…

– «Господь кару наслал…»

– «Неужто за то, что от Цареграда Грек наш отказался?»

Такие, тихие и осторожные, но исправно доносимые моими людьми разговоры бродили по порту и, надо полагать, по остальному войску в первые дни. Потом, когда эпидемия набрала обороты, а до нас дошли новости о том, что в Цареграде чума лютует по всему городу, окрестностям и многим другим поселения Оттоманщины, разговоры стали вестись громче, приняв иной, полезный, прости-Господи, для нас смысл:

– «Отказался-то Грек, а гляди – чума его миновала. Государь – слыхали? – тож, слава Богу, здоров. Стало быть не их да нас грешных Господь покарал, а предателей Цареградских, от Веры истинной отвернувшихся».

Седьмой день карантина ныне. Мужикам я иное обещал, но обитатели тех складов, окруженных заборами «караван-сараев» и гостевых дворов, портовых казарм и сторожевых домов да пакгаузов с портовыми мастерскими – количество восстановленных и уцелевших после нашей атаки на флот Сулеймана построек в порту, слава Богу, позволило нам разместить двести шестьдесят человек, разделив их на плюс-минус десятки – мимо которых прошла болезнь с великой благодарностью ко мне радовались тому, что никто не гонит их из безопасного места. И серебро я им выдал, как обещал, но «сверхурочные» платить не стану – я им вообще-то жизнь спас.

Объясняться – ну как «объясняться», из-за разницы в ранге спрашивать с меня может только Государь, а вежливо просить – «избранники», просто очень сложно не рассказать сгорающему от болезни на глазах человеку, почему он должен помирать в грязном, сыром, холодном складе, едва-едва освещаемом проникающим через узкие, затянутые бычьими желудками окна светом. Точнее – в огороженном от здоровых (пока?) членов группы «сидельцев» закутке, где по соседству от купца Андрея, на тюфяке в метрах трех, метался и стонал в лишившей его сознания лихорадке шестнадцатилетний матрос с венгерского торгового судна.

«Красная зона», предназначенная для больных с жаром и бубонами.

Сказать, что Андрей плохо выглядел – ничего не сказать. Воняющий уксусом, дымом дающего скудное тепло очага и болезнью воздух наполнял его легкие едва ли на треть. Добротный некогда тюфяк насквозь пропитался потом, рвотой и кровью.

Рубаха из дорогого белого полотна потемнела и затвердела от засохших выделений. Это – единственная одежда, которая на нем имелась.

– Тафайте, – велел слугам пришедший со мной и парой телохранителей лекарь Ганс Краузе, низенький упитанный лысый тридцатипятилетний мужик, вполне годящийся в качестве иллюстрации понятия «преуспевающий бюргер».

Пара слуг, Петр и Федор, отточенными до автоматизма движениями подняли бедолагу-купца, сменили тюфяк, уложили на него кожаную «пеленку», сняли верхнюю одежду и принялись мыть Андрея теплой кипяченой водой и мылом. Купец от движений немного ментально выбрался из болезни и хрипло, тихо, с отчетливой безнадегой в голосе произнес, глядя на меня слезящимися, красными глазами:

– Помираю я, Гелий Далматович.

– Может помрешь, а может и нет, – ответил я. – Сей добрый муж, – указал на немца. – Хороший лекарь. Он бубоны твои вскроет и промоет, поможет телу твоему от грязи избавиться. Бульоном тебя кормим – он от обезвоживания спасает и силу телу с болезнью дает бороться. Молись, Андрей, и мы все за тебя помолимся – ежели будет на то воля Божия, жив останешься, да детям, внукам и правнукам рассказывать будешь, как саму Черную Смерть победил.

Моя спокойная, уверенная, размеренная речь возымела эффект – лицо купца расслабилось, в глазах мелькнула одна из главных для лечения любой потенциально смертельной болячки вещь – желание бороться и жить.

– Солнышко бы увидеть, – вздохнул он.

– Нельзя, Андрей, – мягко ответил я. – Не из злобы тебя сюда положили. Чума – страшная болезнь, и самое в ней ужасное – это прилипчивость к другим людям. Ты здесь не зря лежишь. Ты – стена, Андрей. Стена, что людей иных от болезни оберегает. Не токмо войско наше, но и всю Русь: ежели заболеют все, на Русь тож чума придет. А там – жена и детки твои с другими родичами. Не желаешь же им мучений таких же?

– Упаси Боже, – с видимым усилием Андрей перекрестился.

Не положено голышом-то, но для больных Церковь всегда послабления делает.

Купца домыли, уложили на свежий тюфяк. Доктор к этому времени успел приготовиться: достал из узелка скальпель, чистые тряпки (их дополнительно стерилизуем) и склянки. Новинка, на которую я возлагаю осторожные надежды: склянка со спиртом производства моей лаборатории. Есть склянка и другая – с уксусом, который тоже помогает убить ненужные микроорганизмы.

– Сейчас больно будет, Андрей. Очень. Дали бы мы вина тебе крепкого, чтобы забылся ты, но нельзя – ослабит оно тело твое. Придется потерпеть.

– Потерплю, Гелий Далматович, – смиренно согласился Андрей.

– Велика сила духа твоя, – отвесил я ему комплимент. – Помни – не зазря ты здесь страдаешь, а за то, чтобы род твой и вся Русь вместе с ним от болезни лютой не перемерли. Верь, Андрей, и молись.

– Верую, Гелий Далматович, – вновь перекрестился купец.

– Сожми субами, – выдал Андрею палочку немец.

Купец послушно ее прикусил.

Обработав руки, скальпель и «созревший», страшный бубон в паху Андрея с левой стороны спиртом, доктор сделал надрез, вызвав у купца мучительный стон.

– Карашо, все быть карашо, – тихо принялся успокаивать пациента доктор и начал выдавливать гной из бубона.

Не выдержав боли, купец дернулся, и слуги схватили его за ноги и руки, дав доктору продолжить работу.

Содержимое бубона вытекло на подложенную доктором тряпочку. Взяв склянку со спиртом, немец принялся поливать им рану. Вгрызшийся в палочку Андрей глухо кричал, пытался вырваться, но дело продолжало делаться. Чистая тряпочка легла на рану, сверху – тряпочка с уксусом.

– Молотец, – похвалил Андрея доктор.

Слуги без лишних напоминаний убрали в глиняный горшок с надписью «Опасно! Чумное!» «отработанные» тряпки и кожаную «пеленку». Туда же отправилась палка.

– Оттыхай теперь, – дал наказ пациенту доктор.

– Спасибо, – нашел в себе силы тихонько поблагодарить Андрей.

– Вернемся к тебе еще, – пообещал я. – Молись, да не забывай все, что тебе принесут, съесть. Знаю, что голода не чувствуешь, но через силу еду в себя запихивать нужно обязательно – телу нужны силы, чтобы с болезнью бороться.

– Все сделаю, Гелий Далматович, – пообещал купец. – Доброе сердце у тебя.

Это правда.

– Спасибо на добром слове.

Дальше мы вскрыли два бубона – в паху и в подмышке – бессознательному матросу. Горько, но я уже видел такое – у Андрея шансы есть, а матрос скорее всего умрет и будет похоронен на отшибе порта, в засыпанной известью могиле. Тридцать шесть человек уже там покоится, а конца эпидемии не видать. Помилуй нас всех, Господи.

Покинув «красную зону», мы пришли в зону обычную, где ныне обитает семь мужиков. Двое – всамделишные монголо-татары, один – мой так сказать соотечественник грек из тех, кто решил переехать из Царьграда. Сидят в карантине, и пока, слава Богу, не болеют.

– Крепитесь, друзья, – обратился я к ним. – К Рождеству (Православному очевидно) точно на свободу все выйдем. Всего ли хватает вам?

– Грех жаловаться, Гелий Далматович, – поклонился кузнец Василий, которого мы назначили главным в этой группе.

По праву сильного – могучие кулачищи Василия кого угодно убедят в необходимости карантина.

– Добро́, – кивнул я. – Помолитесь за Андрея и матросика, – кивнул на перегородку «красной зоны».

– Все время молимся, Гелий Далматович, – ответил кузнец.

Не врет и даже не преувеличивает – когда происходят настолько страшные вещи, а делать особо нечего, желание молиться усиливается: надежду молитва дает, а она, как ни странно, иммунитет усиливает.

Мы вышли из склада, дежурный дружинник закрыл за нами ворота и повесил на них замок. Очень стрессовая ситуация у нас тут, вдруг кто-нибудь «сломается» и попытается карантин нарушить.

Атмосфера в порту всю неделю стоит чудовищная. Бесконечная суета сотен людей осталась в прошлом, и над портом нависла тишина. Пустые улочки да переулки, стоящие в карантинном режиме корабли, патрули дружинников и стоящие у дверей построек дежурные. Посетив еще два склада и один рыбацкий домик, мы с доктором почистили бубоны еще девяти людям. Я мог бы в этом не участвовать, но моя репутация почти святого или как минимум Богом поцелованного реально помогает утешать и вселять надежду.

Закончив, мы всей нашей группой отправились «домой», в двухэтажный каменный домик, где раньше жили и работали собирающие пошлины с купцов мытари. Во дворе, в специальном огороженном досками закутке, мы разделись и при помощи слуг хорошенько вымылись. Старую одежду без сожалений сожжем – не стоят тряпки опасности заболеть. Многим почти насильное (старемся по-хорошему, с объяснениями и выдачей новых одежд, но жадность некоторых людей приводила к тумакам – если не доходит через голову, приходится вразумлять через печень)

Направляясь в дом, я пытался отвлечься от беспокойства за больных ближников. Да что там «ближников» – самых настоящих друзей. Настолько близких, на сколько позволяет разница в происхождении и статусе. Отвлекался я при помощи мыслей о Царьграде.

Новости оттуда приходили исправно вплоть до третьего дня карантина – прибывшие купцы криками со своего корабля ими делились.

Еще до чумы, сразу после возвращения Сулеймана домой, там начались «чистки», в ходе которых треть Высокой Порты лишилась должностей и голов. Параллельно Сулейман, как мы и предполагали, пытался заткнуть дыру в бюджете, утроив джизью и сверху объявив разовый налоговый сбор с христиан. Всех, включая католиков.

Разумеется, «сбор» проводился янычарами – насильно отбирали все ценное, что нашлось в доме. Пострадали и храмы – все христианские церкви подверглись настоящему грабежу: золотые изделия пускали в переплавку, драгоценные каменья с одежд и предметов нещадно сдирали. Даже с переплетов книг снимали золотые окантовки и те же камни.

А еще в Царьграде пару недель христиане страдали от погромов со стороны соседей-иноверцев. Сулейман на них закрывал глаза – сильно обиделся. Жаль ли мне цареградских христиан? Разумеется. Чувствую ли я за это все вину? Ну конечно нет.

Погромы закончились с началом эпидемии. Причиной ее стало большое количество степняков, которые сбежали на Оттоманщину. Десятки тысяч «беженцев» заполонили улочки и подходы к мечетям – сильно не всем удалось найти работу, остальным пришлось довольствоваться жизнью побирающегося бомжа. Любит чума скученность населения.

Как только чума набрала обороты, в запертом на карантин дворцовом комплексе случилось страшное – решив, что во всем виноват Сулейман, его сын, Селим II, вместе с перепуганными чистками остатками Высокой Порты провернул государственный переворот. Сулейман по легенде умер от чумы, но во время похорон никто не увидел на трупе ее следов. Не увидели и ран – отравили бедолагу, об этом весь Царьград знает.

Короче – очень плохо сейчас Оттоманщине, очень много негативного на нее свалилось. Сама чума, как и предполагалось, по общему мнению подданных султана, наслана Господом в качестве кары за то, что христиане отказались переехать на Русь. Вывоз святынь в этом контексте перестал считаться грабежом и начал восприниматься как перенос Православной столицы. Сильно, очень сильно христиане тамошние жалеют, что отказались переехать.

Поразительно – всего один человек в моем лице и парочка новинок: греческий огонь да шары воздушные, так сильно повлияли на мир. Туркам теперь очень долго придется оправляться от «черной полосы», и им будет не до войны с Русью за новые ее территории. Насчет Крыма Государь крепко думает – лет пять, а то и десять, Оттоманщина будет не в силах вернуть его под свой контроль, а европейские соседи с настолько мощной русской армией воевать не хотят от слова «совсем». Шутка ли – меньше чем за год аки асфальтовый каток прошлись по двум государствам (ну и что, что степного типа? Степняки не только Руси проблемы причиняли, и даже совсем западные монархи знают, что сил у Орд было много), а потом, уничтожив турецкий флот и разбив армию Сулеймана, доплыли аж до Царьграда, взяв колоссальную добычу, которая сильно поможет Руси пережить начинающиеся с этого, 1557 года, неурожайные годы. Да и в целом награбленное (честно награбленное, по праву сильного, через военные действия) позволит Руси выйти на новый уровень развития. Когда казна ломится от серебра и золота, сделать это легко.

Глубоко вздохнув, я забрался на крылечко, дежурный дружинник открыл дверь, и я с тяжелым сердцем вошел в сени, затем – в гостиную. Тепло у нас здесь, «голландки» трудятся на совесть, и их во всех моих жилищах строят в первую очередь. Дверь слева заставила меня перекреститься и прочитать тихую молитву за здравие. Доктор, даром что немец, вторил мне – Православие принял недавно, впечатлившись успехами Ивана Васильевича.

В комнате было прохладно – печь не топится, бычий желудок на окне закрывает проем не целиком, чтобы воздух был посвежее. Нагой Тимофей спал на нормальной кровати, пропитывая потом тюфяк и одеяло. Бубоны его мы обработали вчера, а сейчас надо сделать перевязку.

– Тимофей, – тихонько обратился я к спящему телохранителю.

Он – воин, поэтому даже сейчас, страдая от температуры и боли, он меня услышал и проснулся.

– Как ты? – спросил я, подходя ближе.

Немец тем временем велел слугам протереть спиртом стол, чтобы разложить на нем инвентарь.

– Жив, и слава Богу, – перекрестился телохранитель.

Слуги сняли с него одеяло, и доктор подошел, чтобы осмотреть потемневшие, пропитавшиеся сукровицей, гноем и потом повязки в паху и под правой подмышкой.

– Не зря резали, получается, раз живой, – добавил он.

Не спеша перевязывать пациента, доктор проверил его лоб тыльной стороной ладони:

– Жар меньше, – порадовал меня новостью.

– Слава Богу, – перекрестился я на Красный угол.

Далее доктор прислонил ухо к груди Тимофея, а я подумал о том, что надо бы «изобрести» стетоскоп, параллельно разговаривая с другом:

– Сильный ты, Тимофей. Самой Черной Смерти по жопе надавал.

Шутки про табуированные части тела всегда работают, поэтому телохранитель тихо, потому что болезнь забрала все его силы, рассмеялся, вызвав у продолжающего слушать грудь Ганса.

– Нет смех! Нет разговор! – второй запрет был обращен ко мне. – Мешает слушать! Я считать удары сердца. Теперь сызнова.

– Буду лежать тихо, – заверил Тимофей.

Я смиренно замолчал, не мешая доктору делать свою работу. Через пару минут тишины Ганс порадовал еще одной новостью:

– Сердце лучше. Нет хрипы. Нет кровь в легкие.

– Слава Богу, – одновременно перекрестились мы с Тимофеем.