Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Благостно, – согласился я с ним.

– Надо бы Москву перестроить, – задумался о большом Государь.

И правильно. В копеечку и человеко-часы большая перестройка влетит, но сейчас Русь может себе это позволить. Та рыхлая, раскинувшаяся на десятки верст во все стороны, с хрен пойми как налепленными домиками «большая деревня» на титул столицы оплота Истинной Веры ну никак не тянет. Кроме того, не только в красоте и статусе дело – на долгой дистанции широкие прямые улицы, «санитарные каналы», большие колодцы и прочее не один и не два раза помогут минимизировать последствия эпидемий и пожаров. И это я еще молчу о тех секундах, которые ныне тратят хозяева телег чтобы просто разъехаться в узком переулке. Умножаем их на миллионы телег, которые после перестройки будут ехать быстрее, и получаем умопомрачительную выгоду. И так – везде и всегда: крохотная, поначалу как будто и не шибко нужная мелочь за десятки и сотни лет превращается в грандиозный прирост производительности. Нужна, ох нужна Москве реновация!

– Ежели будет на то воля Твоя, генеральный план для Москвы с людьми толковыми составлю и пред очи Твои явлю, – подсуетился я, чтобы Царь не отдал такое важное дело в руки пусть хоть трижды талантливого, но являющегося продуктом своего времени архитектора.

Нет уж, мы здесь в будущее метим – так, чтобы на века!

Есть у Москвы сейчас огромная проблема, которую придется учитывать в генеральном плане. Реки тамошние неспокойны, рельеф «плавающий» от холма до низин, и от этого Москву регулярно подтапливает. Прямо сейчас и в течение минимум десятилетия ничего с этим сделать не получится: в свое время Советской власти пришлось напрячь огромные интеллектуальные и технические ресурсы, изменив течение рек, накопав водохранилищ и отгрохав по сути еще один город – под землей, упаковав лишние воды в трубы. А еще набережные укрепить надо… Все это, увы, для нас недоступная роскошь – для начала нужно вырастить пару поколение геологов, геодезистов и прочих людей, способных менять сам ландшафт так, как нужно людям.

Монастырские храмы наполняли воздух радостным колокольным звоном. Им вторила посадская церквушка. Перед воротами выстроилась встречающая делегация во главе с батюшкой Алексеем. Совсем старик не изменился, но глядя на него, я понял, насколько сильно успел соскучиться. Не только по нему – даже вредина-Никодим, идейный противник чистки зубов, вызывал у меня желание его обнять.

Келарь-Николай, Благочинный-Юрий, знакомые монахи – Андрей, Павел, Сафроний и прочие. Знакомые послушники, часть которых благополучно эволюционировала в полноценных монахов. Трудники, с которыми мы переделали так много интересных дел… Рядышком – посадские. Здесь наибольшее внимание с моей стороны привлекает бортник Анастас, который за прошедшее время успел протестировать новенькие ульи – их татарва не пожгла, они же не в огороде у Анастаса стояли, а в лесу.

До чего же приятно встретить после долгой разлуки тех, с кем делил кров, пищу, молитвы и заботы! Особенно мне, ибо полагал, что более в эти места я еще очень долго не попаду. Чем ближе мы подъезжали к «делегации», тем шире становилась улыбка на моем лице от накатывающих воспоминаний. Казалось бы – что там этот год? Плюнул, дунул, почесался, а он уж и пролетел. Но год-то для меня в этом мире оказался первым, и я от всей души благодарен Господу за свои монастырские «ясли», которые дали мне так много. Дали, а я взял и вернул с прибытком, как оно и должно быть.

Глава 25

– Великая радость ныне по всей Руси Святой! – оглашал тост батюшка игумен.

Рассадка такая же, как когда нас спасал от степняков Государь. Великолепно он тогда ситуацией воспользовался, я бы так не смог. Не потому что тупой, а потому что у меня во-первых голова совсем на другие вещи «заточена», а во-вторых ко мне не стекается вся информация о положении дел вокруг Руси. Я банально не знал, что Девлет Гирей «оголил» ради грешного меня все южное окончание Волги. Со своим характером я бы не пошел дальше Астрахани – кусочек съеден, кусочек нужно переваривать. Всегда стараюсь закрепиться получше на уже занятых позициях. Когда помоложе был, иногда в игры-«стратегии» на компьютере играл, и всегда сидел в обороне до последнего, отстраивая базу и развиваясь. Государь же… Государь же по праву занимает свое место, и действует так, как должно природному Рюриковичу – в чисто варяжском стиле идет до конца по принципу «пал или пропал». Я учту это на будущее, и буду стараться делать все для того, чтобы выпадал «пан».

Рассадка такая же, но столовая иная – благодаря техническим прорывам в виде нормальных печек и оставленной мной монастырю, до того трудившейся в «греческой слободке» стеклодувной мастерской, все новые здания монастыря обладают большими окнами, просторны, с высокими потолками и нормальными дверными проемами. Отопление больше не проблема – по крайней мере там, где нет недостатка в дровах.

Длинные столы полны людей, на лицах знакомых и не очень – чистая, незамутненная радость от воссоединения со мной и лицезрения Ивана Васильевича – Православного Государя, который за прошедший год доказал свое право таковым считаться единолично и полноправно.

– Утратившие Чистоту Веры, – продолжал Алексей. – Да видят ныне, что сила – не в обилии, не в красоте дворцов и не в ложном магометанском учении, – не удержался от пинка по Исламу. – А в правде и крепости Веры Истинной! Государь! – повернулся к скромно сидящему по правую руку от хозяина монастыря (юродствует немножко) Царю. – Сегодня мы, верные холопы твои, встречаем тебя не как победителя, силою оружия многие города и степи взявшего. Мы встречаем тебя как того, кто принес на Русь великие святыни.

Игумен сделал паузу и продолжил, «выкрутив» набранную мощь голоса обратно на минимум:

– Враг пал – сие бывает. Города взяты – это бывало и прежде. Но сделанного тобою мир Земной ранее не видывал. Ты привез святыни туда, где им молятся не по привычке, а по Вере. Ты не просто победил – ты исправил.

Алексей обвел взглядом людей за столами:

– И пусть знают все: если стоит Русь, то не только на мечах, но на разуме и Вере, – затем он повернулся ко мне. – И на тех, кто не ушел, когда можно было уйти.

Сильный комплимент, заслуженный еще тогда, на стенах, перед Ордой.

Игумен перев взгляд на Государя и поднял чашу выше:

– За Государя! За Русь! За тех, кто не вернулся, и за тех, кого Бог уберег!

Выпили, игумен уселся, и с позволения Царя принялся расспрашивать у того подробности похода. Слушая краем уха и чисто из интереса отмеривая степень разбавления правды приукрашиванием – почти нету, справедливости ради, Иван Васильевич врать не любит, как и положено верующему человеку – я с куда большим интересом отслеживал реакцию людей на представленные блюда.

Пост никуда не денешь, приходится соблюдать, и вчера я с удовольствием окунулся в кухонную атмосферу, напрягая мозги: расслабился я за этот год, посты соблюдал вяло и только в присутствии Государя, тайком потом подкрепляясь мяском и рыбкой там, где он не видел, а после каялся Силуану в грехе чревоугодия и старательно отрабатывал наложенные им епитимьи.

Народ за столами поделился на две категории по ожидаемому признаку – «старожилы», которые имели дело с моими кулинарными шедеврами, сидели с видом «как и ожидалось», снисходительно посмеиваясь над удивляющимися и не верящими собственным вкусовым сосочкам «новичками»: «думали, что врем мы тебе про Грека нашего?».

Королева сего обеда – уха. Рыбу нормальную класть в нее было нельзя, но сушеную каспийскую воблу оказалось можно: для этого рыбку долго вымачивали, потом томили в печке с луком, кореньями и привезенными из Царьграда лаврушкой и приправами. Бульон получился почти лишенным жира и прозрачным, но очень ароматным. Чудно́ сие людям Божьим – пост, а ушица на столе есть!

На второе – пшённая каша на новинке: миндальном молоке. Миндаля «трофейного» и купленного за время зимовки у нас как грязи. Молоко из него батюшка игумен лично выделил как самую «благостную» новинку: постное со всех сторон, ибо коровка к нему никаким боком не относится, а вкус у него непривычный, но приятный. А еще сытно. Кашка на нем получилась нежная, с легкой сладостью.

В качестве закусок и «шлифануть» основные блюда: привычные пирожки с непривычными иноземными начинками. С нутом и луком, с инжиром и орехами да с сухофруктами Цареградскими. Чистый восторг от них едоки неизбалованные испытывают, и на лицах многих читается сожаление от мысли о том, что более им такого отведать едва ли доведется. Я бы на их месте не был столь категоричен: когда закончится эпидемия, торговые пути Причерноморья оживут в новом качестве, стремясь туда, где много денег, но дерьмовый для выращивания экзотики климат: на Русь.

Главная моя гордость в сегодняшней трапезе – запеченные в печи со специями баклажаны с репой, луком и морковкой. Изюминка – гранатовый сок, коим полито блюдо. Кисло, сладко, густо – некоторые едоки попробовали и от непривычности отказались продолжать, но Бог им, зашоренным, судья.

Маленькая полуложь, прости-Господи: «пюре из гороха заморского с чесноком, маслом и кунжутом». Хумус то бишь, но слова такого произносить здесь я не рискнул: попахивает от него евреями, коих на Руси ох как не любят. Да нигде их не любят, что неудивительно в отношении групп людей, любящих селиться компактно, тащить своих по социальной лестнице, а главное – жить своим собственным укладом. Диаспора как она есть, но я считаю такое положение дел нормальным, испытывая к евреям уважение: пронесли свою идентичность евреи через века гонений и попыток ассимилировать, и в итоге дали нашему миру очень, очень много полезных и приятных штук – хумус одна из них, отличная «намазка». Но и культа не делаю: в любом этносе присутствуют как умницы, так и подонки. Да я вообще к расизмам и обобщениям не склонен, и претензии мои к степнякам основаны не на религии, этносе и так далее, а на самом бытии, которое автоматически превращает их в моих кровных врагов.

Когда трапеза закончилась, я обратился к батюшке Игумену:

– Подарок я хочу монастырю сему сделать. За добро, к сироте чужеземному проявленное. За крепость стен. За отвагу и жертвы тех, кто на стенах сих со мною плечом к плечу стоял, голову свою вместо моей сложил. За Веру, что здесь всей душою чувствуется.

Иван Васильевич тихонько вздохнул – я с ним о подарке заранее поговорил, потому что очень он не простой – но влезать не стал.

– Несть числа дарам твоим, Гелий, – улыбнулся Алексей. – И не за голову твою золотую воины наши свои сложили, а за Веру Православную. Но ежели от души подарок, отвергать его грешно.

– От души, батюшка, – подтвердил я. – Позволь его в храм внести, ибо в ином месте такую святыню взорам нашим грешным являть кощунственно.

Игумен оживился лицом, блеснул глазами, правильно поняв, что дело пахнет Цареградскими трофеями, и добро дал. Отдав приказы, я немного подождал, продолжая слушать беседу Царя с игуменом, а когда получил сигнал о готовности, попросил всех переместиться в храм. По пути батюшка игумен хвастался обновлениями вверенного ему хозяйства:

– Великое множество паломников, калик перехожих, послушников да братьев ныне к нам приходит. Те, кто совсем в нашем монастыре остаться хочет, Господу служить с нами, строгий отбор проходят, чистоту Веры постами испытывая. Многие братья не справляются, слабость телесную не могут превозмочь. Восвояси уходят с печалью великой на душе. Слаб человек, несовершенен, посему таким дозволяется через два года вновь прийти и попытаться на службу в наш монастырь поступить. Каждый брат такой, слабость явивший, печалит нас с братией, но те, кто со строгим отбором справился и крепость Веры явивший, радость великую нам дарит, и таких братьев мы принимаем ласково, как и подобает добрым Православным людям. А с трудников, понятное дело, спрос не такой строгий – мирскими они делами заняты, и слабость им простительна. Трудников много у нас ныне. Штамп у нас свой, Гелий подсказал, все, что изготавливаем, им помечаем, дабы люд, штамп сей видя, сразу понимал: не за хлам он деньги честным трудом нажитые отдает, а за добротный, с молитвою на устах и Верою в сердце изготовленный товар. Сие, – указал на валеночную мануфактуру в виде каноничного длинного одноэтажного деревянного здания. – Валеничная наша. Коли братия мёрзнет да нужду терпит, то и молитва иной раз тяжела. А когда валеночки имеются – и телу тепло, и душе.

Дальше мы прошлись вдоль нового жилого здания – двухэтажного, каменного, с новомодными большими окнами. Стекла далеки от совершенства, но пропускают свет и не пропускают холод:

– Не хватает жилищ на всех, приходится братии да трудникам тесниться. Но в тесноте, да не в обиде – все мы тут Верой одной связаны, службу единую служим, и неудобства телесные Веру лишь укрепляют. А окна новые диво как хороши! Днем теперича, ежели не зимою, конечно, свечей да лучин с лампадками жечь не надо, солнышка одного братии хватает кельи да места иные освещать. Особо переписчики да иконописцы наши рады. Казалось бы – где печка, а где книги переписываемые с иконами, а оказывается – рядышком совсем.

– Велик Божий промысел, – покивал Царь. – Все ему одному подчинено, все со всем в клубок единый увязано.

– Так, Государь, – согласился игумен. – За ночь топим – до вечера тепло, даже зимою, – продолжил радоваться печкам. – И дыму нет. Темные плесени, Гелий глаголил – вредны они – от света да тепла сбегают, братия через это хворями дыхательными меньше страдает, сил на молитву поболее у нее теперича.

– Свет Божий – он тоже лекарство, – подтвердил я.

Не зря же санитарные нормы там, где это вообще возможно, всегда подразумевают определенный процент инсоляции или аналогов оной – кварцевые лампы там и иные приспособления.

– А сие у нас стеклодувная, – указал батюшка на другой, тоже каменный, но одноэтажный, приземистый и широко-длинный дом. – Поболее валенок да прочего пользы обители нашей приносит. Храм сей, – указал на новый храм, ныне находящийся от нас на другом конце монастырского комплекса. – Целиком на доходы от продажи стекла выстроен. Хорошо, когда такое – свое, нет нужды купцов заморских ждать да втрое переплачивать. Дивно – чуть более года прошло со стеклодувкой своею, а уже оторопь берет: как раньше без нее жили?

– К хорошему быстро привыкаешь, – улыбнулся я.

– А сие – гордость наша, милостью Его Высокопреосвященства дозволенная, – игумен посохом указал на следующий деревянный рабочий дом. – Ти-по-гра-фи-я, – произнес по слогам. – Слово Божие ныне не пером в руках трудолюбивых множится, но машиною освященной. И за сие тож тебе, Гелий, великая наша благодарность.

– Спасибо на добром слове, батюшка, – благодарно поклонился я. – Да не мне они предназначаться должны, а Господу одному: без его направляющей длани, в молитвах ко мне прикасающейся, не получилось бы ничего.

– Великая радость Замысел Его чувствовать и в мир наш бренный приводить, – ответил игумен. – И только истинно Верующему да душою чистому радость сия уготована.

К этому моменту мы добрались до храма. Внутри – та самая, густая, сама по себе настраивающая на соприкосновение души с сакральным, тишина, в которой каждый шаг уже звучит как направленное к Нему слово. Свет через обретенные храмом окна падал ровными полосами, отражаясь в золоте икон. Воздух привычно и успокаивающе пах воском, ладаном, и тем, что ощущается не нюхом телесным, а самой душою: памятью мириадов искренних молитв.

Наши шаги замедлились – здесь само тело словно не позволяло спешить. У аналоя стоял гордый своим поручением Силуан. Небывалое для бывшего деревенского попа, но рядом со мной «небывалое» вообще регулярно становится реальностью, радикально меняя судьбы тех, кто пошел за мной. Изменяя в лучшую сторону, но порой и направляя на два метра под землю: война не щадит никого, и Слава Богу, что очень много моих дружинников вернулись домой.

Рядом с аналоем и Силуаном стоял ковчег. Как будто совсем не соответствующий содержимому – вернее, соответствующий на максимум, ибо любые украшения меркнут на фоне того, что в ковчеге хранится. Небольшой, из темного, старого дерева, без каменьев и золота. В своей невзрачности и обыкновенности он не ослеплял, но притягивал.

Мы подошли, я опустился на колени, со внутренним трепетом – даром, что знаю, как такие артефакты изготавливаются – взял ковчег и поставил его на аналой:

– Из Цареграда. Не как трофей. Как возвращение туда, где чистоту Веры свято блюдут. Прости за прямоту мою, батюшка – не могу святыню сию себе оставить. Место ей – не в поместье моем, что рабочей слободкой является, а в намоленном оплоте Веры, где Божьи люди молитвами да заботой святыню сию окружат. Открой, батюшка.

Игумен тоже опустился на колени, перекрестился и открыл крышечку. Внутри – крошечный кусочек дерева. Потемневший от времени, неровный, совсем-совсем не похожий на одну из величайших святынь всего Христианства. Но именно от этой простоты – невыносимо настоящий.

Алексей судорожно втянул воздух, Силуан, Государь и «избранники» крестились и молились, опустившись на колени и не спуская с деревяшки глаз. Опустились на колени и имевшиеся в храме монахи. Все уже поняли, что именно я хочу подарить монастырю, но я все равно озвучил:

– Сие – обломок самого Креста Господня. Прошу тебя, батюшка, прими дар сей, ибо монастырь тебе Церковью вверенный такую святыню в крепости и Вере своей хранить достоин.

Игумен машинально кивнул, на его глазах появились слезы от переполнившего душу священного трепета, он протянул к кусочку дрожащую руку, но не решился потрогать. Заплакали и молящиеся монахи, и даже на лицах «избранников» появился высочайший трепет. Молящийся Государь изо всех сил пытался убрать скорбь со своего лица – в его глазах этот монастырь не настолько значим, как например те, что во Владимире, одном из духовных центров Руси, но этот трофей – по праву мой, и я волен распоряжаться им сам.

– Не сон ли это счастливый, Государь? – шепотом, словно боясь разрушить отсутствующую иллюзию, обратился за подтверждением Алексей.

– Не сон, батюшка, – подтвердил Царь. – В своем праве Гелий.

– Слава Богу! – выдохнул игумен, перекрестился и аккуратно закрыл крышечку. – Величайший дар ты принес нам, Гелий! – не вставая с колен, отвесил мне земной поклон. – Прав ты – здесь ему место. Не в сокровищнице. Не под замками крепкими. Здесь, где молились под стрелами степняков. Где умирали за Веру. Где выстояли благодаря Ей.

Ударил колокол. Не по знаку, не по уставу, а просто потому, что стоявший на колокольне и слышавший наш разговор брат не смог удержаться. Один удар. Второй. Третий. Каждый отдавался в груди так, словно бил прямо в сердце. Проникшийся действом Государь перекрестился и негромко, но отчетливо сказал то, что набатом звучало в сердцах каждого присутствующего:

– Да хранит Господь Святую Русь.

Глава 26

– Татарва один рамник разорила, – рассказывал бондарь-Анастас, сидящий в моей старенькой двухкомнатной келье за столом напротив меня и потягивая сдобренный медком иван-чай.

Есть у нас чаек и настоящий, в Царьграде взятый, но его, во-первых, мало, чтобы всех подряд поить, а во-вторых все же стимулятор, даром что не самый вредный, а частью даже полезный. Зависимость вызывает чай. Не такую, как тот же кофе, и тем более не табак, но все же. Надо ли оно Руси вот сейчас, когда люди (кроме маргиналов конечно) даже пьют очень-очень умеренно? Да и дорог очень, будут элиты и без того невеликие капиталы на чаек спускать. Не хочу джинна из бутылки выпускать, и намеренно заварил чаек для «избранников» и Государя так, чтобы гольная горечь во рты потекла. Фигней из-за этого они чай посчитали, а вот Иван-чай, да с травками родными – это дело! Подумываю наш чай англичанам впарить, они по идее чаек уже пьют, и заплатить будут готовы неплохо.

– Но с иных, что поглубже в чащобе, меду снял столько, сколь отродясь не видывал, – продолжил бондарь.

Его медком и лакомимся сейчас, прямо в сотах.

– Стало быть работают рамники, – озвучил я то, что в моих глазах подтверждения не требовало.

– Дивно работают, Гелий Далматович, – ответил Анастас и благодарно поклонился. – Низкий поклон тебе за чудо такое.

– С другими пчеловодами рамником-то поделился? – строго спросил я.

Потому что велел ему после эксперимента так сделать. Чем больше мёда – тем слаще на Руси жизнь будет во всех смыслах.

Смутившись, бортник виновато направил глаза в пол:

– Не успел покуда, Гелий Далматович. Сперва нечем хвастать было, затем степняки нагрянули. Пока дома отстроили, пока то-се…

– Теперича дела закончились, стало быть самое время, – заметил я.

– Так, Гелий Далматович! – радуясь, что не получил по голове, подтвердил Анастас.

– Ступай теперь, неси благую весть, – велел я.

– Спасибо за угощения и совет добрый, Гелий Далматович, – встав, поклонился бортник. – Сегодня ж всех обойду, к себе созову, да рамник покажу.

– Обойди, покажи, – одобрил я. – Знаю – ты человек честный, и проверять тебя без надобности.

«Проверю обязательно» – этот сигнал Анастас понял, кивнул и вышел из кельи. Понять мужика можно – он «сел на темку», и конкурентов себе не хочет. Понимание рыночных механизмов у каждого человека, кто хоть чем-то торговать пытался, имеется всегда, и ежели меда станет много у всех, а не только у Анастаса, на него и цена снизится. Объемами пускай компенсирует – сколотить улей и подселить туда матку дело не то чтобы трудное.

Допив милый сердцу и вкусовым сосочкам, полезный телу чайный суррогат, я перекрестился на Красный угол и через собственный выход отправился наружу, остановившись на лестничной площадке второго этажа «общаги». Отсюда открывается неплохой вид на старый храм и площадку перед ним. Народу – тьма, не только площадь занята людьми, но и половина монастырского двора с кончиком очереди, которая выползает за Северные вороты и тянется на добрую версту: все как один жители монастыря и вся округа сбежалась на супер-пупер святыню посмотреть.

Это – только начало: совсем скоро весть о кусочке Креста Господня разнесется по всей Руси, и сюда хлынет столько паломников, сколько батюшке игумену и не снилось. Да что там батюшке игумену – даже во Владимир с Москвою, где хранятся наши, «родные» святые мощи, намоленные иконы и вообще благостно, и десятой доли того потока, что направится сюда не ходит.

Самые крепкие в Вере (считай – не косячившие) братья удостаиваются высочайшей милости состоять в «почетном молитвенном карауле» – по двое дежурят, стоя на коленях по разные стороны ковчега, и истово молясь всей душою и плача от невероятно почетной в их глазах роли и радости пребывания рядом с величайшей христианской святыней.

В принципе, все производство вместе с полевыми работами можно здесь сворачивать – паломники будут жертвовать сколько смогут, но на выходе, даже если жертвовать будут крохи, за счет объема получится колоссальная сумма. Скоро сей монастырь (у Митрополита запросили возможности называться Монастырем Святого Креста Господня, и он одобрит) станет самым богатым и почитаемым на Руси. Да уже богатый до неприличия – и «дотации» церковные после «стояния» получил, и Государь, который не хочет, чтобы местные говорили что-то вроде: «Грек вон чо подарил, а Царь – шиш», поэтому отгрузил чудовищное количество золота и драгоценных каменьев со словами, что Кресту подобающее вместилище требуется. Будет монастырь снова расширяться и строить огромный Храм Креста Господня.

В «конкурсе на почитание» тот кусочек, что Государь в Москву привезет, не считаем – он не в монастыре храниться будет, а в «общечеловеческом» Успенском соборе.

Там же, в Успенском соборе, скоро случится внеочередное заседание высшего государственного органа: Собора Земского. Подготовку к нему начать Государь велел через несколько групп гонцов с письмами на следующий день после сожжения турецкого флота и пленения Сулеймана. Не больно-то велика по сравнению с будущей собой сейчас Русь, но добираться до Москвы с ее окраин дело не быстрое. К данному моменту все делегаты – кроме парочки тех, кого угораздило помереть в пути, за них будут отдуваться заместители, которые входят в «пул» каждого земского представителя.

Повестка короткая: отчет (похвальба) Государя о походе и новых территориях, ряд юридических вопросов связанных с ними, и обсуждение Генерального плана развития Руси на ближайшие пять лет – Государь оказал активно участвовавшему в создании этого документа мне великую милость, доверив зачитать основные положения Плана Собору. Реально горжусь – момент исторический, и этот Собор потомки будут изучать в школах, учебных заведениях постарше, на работе – для историков, и дома, через документалки в телеке и Интернет – для интересующихся и любителей.

* * *

Уездный… Стоп, это позже будет. Земский? Как вариант – города нынче самостоятельная территориальная единица, что-то вроде городов федерального значения в моем времени. Ладно – милостью Государевой живущий и процветающий город Подольск еще отдыхал от занявших весь все вчерашний вечер и следовавшую за ним ночь гуляний, когда на площадь – куда, к удивлению гуляющих, их не пускала дружина – прибыл Государь с остальной частью дружины и «избранниками».

Гуляния, конечно, не обошлись без грешных горячительных напитков, но немало народа «гуляло» в прямом смысле – бродили по улицам, слушали музыку парочки наших оркестров, скоморохов, и смотрела выступления последних. Медведь плясовой – не «клюква», а неотъемлемая часть любого нынешнего праздника!

Обновленный мной репертуар в виде «Маруси», «Вдруг как в сказке скрипнула дверь», парочки шлягеров Кадышевой и песни ее предтечи про издалека текущую Волгу и самостоятельно музыкантами сочиненных на основе вышеперечисленного плясовых, непривычно-ритмичных в эти времена мелодий русичам нравится настолько, что многие, едва стихала музыка, натурально падали прямо там, где до этого лихо отплясывали.

Мед, квас, пиво – то, которое от силы градус и больше еда, чем напиток – лились рекой, лучшие люди города получили элитный доступ к разбавленному водой винцу из Царьграда, пироги, медовые пряники, сырники и вообще все, что можно слепить да испечь прямо на местах, щедрым бесплатным потоком поступало в желудки. Деткам – двойные порции сладостей!

Не только музыкой, представлениями да угощениями порадовали мы Подольск. Это все уедет, а мы привезли еще и то, что останется навсегда. В лапту и городки местные играть умели и сами, и в организации площадок с ними нам помогали лучшие люди города. Ряхи у них – во, во все отсутствующее для Подольска Магдебургское право! Руки да ноги торчат из богатых мехов, высокие шапки возвышаются над толпой, как бы показывая кто тут реально важный.

Мы научили Подольск, как и все прошлые посещенные нами с долгими стоянками городки, деревни, крепостицы да монастыри играть в крокет, петанк, футбол, волейбол – тут мячи нужны, но как-нибудь сшить или хотя бы кожу чем-то мягким и упругим набить смогут – и усовершенствованное перетягивание каната с ограничением по времени, сменой позиций и рывками вместо постоянной тяги. Появляется окно возможности преодолеть грамотной стратегией голую силу.

Демонстрировать молодецкую удаль предлагалось на полосе препятствий. В том или ином виде она мне в этом мире встречалась, но объединить в одну трассу все возможные «ловушки» и прикрутить к этому делу таймер никто пока не догадывался.

Попроще – «морская фигура замри», вызвавшая восторг у детишек. Им же очень понравились «классики», и веселью не мешает тот факт, что чертить их приходится палочкой в дорожной пыли или «прорезать» в траве.

Были и другие игры да конкурсы, вплоть до викторин на звание Святого Слова с призами – за угроханный на передвижения по такому огромному миру и стрельбу огоньком по врагам Святой Руси с унылейшей зимовкой (да со страшненьким карантином!) мы успели «выдумать» с моей помощью и сконструировать с нуля великое множество коллективных развлечений на любой физический и умственный вкус.

Пока все отдыхали, пили-кушали, коллективно молились (с самим Государем во главе, стоя в и рядом с храмом, куда влезли не все, я со своими Кулибиными и да Винчами вкалывал, подготавливая к долгому (относительно) путешествию плод долгой работы, начавшейся еще в пути в Крым, продолжившаяся долгой зимовкой и доведенной до ума во время пути домой.

Подольск станет местом, где нам с Государем придется разделиться с другими «избранниками» и даже дружиной. Не влезут все в высокотехнологичное изделие «прото-дирижабль». Основной момент, который мешал пропеллеру двигать шар куда надо – это свободно болтающаяся корзина под баллоном. Благодаря каучуку нам удалось соорудить баллон другого уровня – большой, очень крепкий, продолговатый. Жесткая, единая конструкция.

Продолговатый баллон обладает иными, более подходящими для наших целей, аэродинамическими свойствами: более устойчив, не так сильно терпит сопротивление воздуха, а главное – позволяет закрепить корзину с горелкой, пропеллером и пассажирами как надо, чтобы не качалась.

Оболочка баллона многослойная. Внутренний слой – плотный тканый холст, пропитанный раствором каучука. Слой внешний из того же материала. Швы не прошивались и не прикрывались бычьими желудками, а склеивались и прокатывались, благодаря чему баллон получился почти монолитным. Воздух держит уверенно, не «потеет», не стравливает через щелки и не боится вибраций.

Не хватает баллону нормального корпуса – нет у меня ни пластика, ни алюминия, ни других легких металлов, приходится обходиться деревом и веревками. Тем не менее, прочность конструкции весьма достойная – я смерти ни Ивану Васильевичу, ни тем паче молодому, перспективному, только-только крепко вставшему на ноги и возмужавшему – двадцать лет на носу, козлиная бородка вот-вот заслужит право зваться полноценной бородой! – себе.

Вместо корзины под баллоном у нас гондола. Не банальный тяжеленный ящик, а каркасная конструкция с ребрами жесткости, тонкими, в сантиметр с небольшим, досками, укрепленная металлическими скобами. По форме напоминает лодочку, и собственно корабелы по моему заказу ее и строили.

Горелка – по центру баллона. Даже бродя по степям и, особенно, зимуя в Крыму, мы с кузнецами да инженерами трудились на славу, и система нагревания воздуха на пару поколений (а здесь это вообще применимо?) старше тех, что славно послужили нам в битве с Ногайской Ордой.

Несколько фитилей, идеально выкованный резервуар для топлива – грузоподъемность позволяет взять побольше спирта – предельно доступные нам без измерительных приборов в плане усиления КПД металлические экраны, направляющие жар вверх, и оптимизированная система подачи топлива, то бишь заслонка: намного точнее жар и как следствие высоту полета регулировать позволяет.