Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Темная, заполнившая всю душу тень немного посторонилась, впустив лучики надежды. «Перед смертью пациентам нередко становится лучше», – мелькнула в голове противная мысль, и я поспешил загнать ее поглубже. Спаси и сохрани, Господи!

Глава 21

К десятому дню карантина, внеся в специальную тетрадку имена ушедших, а в другую – выживших, я сравнил оба списка с тетрадкой третьей, куда записывал тех пациентов, которых регулярно посещал сам. Много мужиков, а я – один. Технически возможно обойти вообще всех, но… Но мне, чего уж грех таить, страшно. Да, я не заразился, значит нужные антитела в моем организме или тупо крепкий иммунитет у меня есть, но нельзя бесконечно дразнить бродячего пса: рано или поздно он укусит. Вот из страха я всех и не обхожу, ограничившись «опытной группой» в виде списка номер три.

Нехитрые расчеты привели к результату, от которого я поморщился: выживаемость среди посещаемых мной чуть ли не в три раза выше, чем среди других больных. Новость-то радостная, но морщусь я из-за того, что придется мне теперь вообще по всем ходить: больно наглядная статистика получилась, и в ее свете трусости я себе не прощу. Если мои разговоры, внимание и пригляд (совсем не нужный, потому что доктора и так все отлично делают) за процедурами дают такой результат, у меня больше нет права выбирать к кому идти, а к кому – нет.

Среди выживших – гарантированно выживших! – оба моих друга, Тимофей и Иван. Оба продолжают отлеживаться и набираться сил, но лихорадка отступила, бубоны не лезут, а главное – вернулся аппетит. Это наполняет меня радостью, которая, прости-Господи, не шибко-то меркнет от гибели двух моих дружинников из «ближнего контура» и тройки дружинников из «дальнего». Мужиков жаль, молюсь за их души истово, но друзья – это одно, а телохранители – совсем другое.

Всего в портовой зоне заболело чуть больше половины, не считая тех, кто заперт на кораблях – там болеют почти все, и мне до них, прости-Господи, дела нет, ибо они купцы чужеземные, сиречь – бизнесмены. Кто сказал, что в бизнесе рисковать приходится лишь капиталами? Часто и саму жизнь на кон ставить приходится. А еще зол я – за каким хреном чуму к нам везли⁈ Знали же, псы проклятые, точно знали о том, что не все на борту гладко: отдельные члены экипажа слегли с лихорадкой и обросли бубонами еще в море. Алчность, пофигизм и эгоизм – вот почему все они перлись сюда как мухи на мёд, и нам «подарочек» принесли. Пусть спасибо скажут за то, что бочонки с чистой кипяченой водой им на корабли шлюпками переправляем: у нас так-то есть полное моральное право тупо сжечь их нашим замечательным Греческим огнем.

Атмосфера в порту за эти дни изменилась. Исчезли даже тихие голоса, испарилась вызванная непривычным образом жизни, регулярная в первые дни, ругань. Работа для всех стала привычной, и лишних напоминаний и разборов не требовалось. Люди почти все время молчали, будто боясь разбудить даже не больных и спящих, но мертвых. Запахи дыма, миазмов и уксуса стали привычны настолько, что никто уже и внимания на них не обращал.

Мне и лекарям понятно, что первая, самая страшная волна уже схлынула, но говорить об этом людям я и сам не буду, и врачам строго-настрого запретил. Сейчас народ напуган и от этого дисциплинирован, что прямо сказывается на заболеваемости – в изрядную часть складов болезнь вообще не пробралась – а если рассказать им о том, что самое страшное позади, они расслабятся, и дисциплина пойдет по одному месту.

Общая летальность среди заболевших, если «смешать» обе, и соприкасавшуюся, и не соприкасавшуюся со мной группы, в районе сорока процентов в первую неделю была. За последние три дня – снизилась, и снижаться продолжит. Закрыв тетрадки и убрав их в запирающийся ящик стола, я велел Гришке нести мне «рабочую» одежду и свежую «маску» со склянкой уксуса: пришло время посетить вообще всех больных, доказав самому себе, что я не трус и вообще гуманист.

Следующую неделю я вставал с рассветом и ложился после заката, весь день ходя по порту от постройке к постройке. «Красные зоны» в первой половине дня, «желтые» – во второй, вечером – обход пока и уже здоровых. Нижняя половина лица от перманентного ношения уксусной маски высохла и облезла, то же самое было с руками, которым доставалось еще и спирту. Страх заболеть никуда не делся, но сделался привычным фоном жизни.

По истечении недели я с удовлетворением убедился в том, что мои усилия не пропали даром, а помогли спасти множество жизней. Великое благо, как ни крути, и спасибо Богу за то, насколько значимым источником надежды и уверенности в будущем я являюсь для окружающих. К этому моменту Тимофей окончательно окреп и составлял мне компанию на привычной своей должности ближайшего телохранителя.

Встал на ноги и Иван, влившись в коллектив лекарей. Смерть от порта отступала неохотно, время от времени совершая тактические контрнаступления, чтобы заразить кого-то еще, но – отступала, а впереди уже маячила полная победа. Здесь – что там с Русью не понятно, но там сейчас лютая зима, а значит пик эпидемии придется на нее. Очень, очень надеюсь на то, что Мытищи зараза обойдет стороной – замерщли и Клязьма, и Яуза, следовательно торговцы приходить будут только местные, русичи, без гостей из далеких и пораженных чумой земель.

Здешние, стоящие на рейде корабли, мы первые две недели не трогали вовсе. Кроме тех, которые не откликались на радостные вести лодочников, привезших еду и воду. Некому там откликнуться было. Заранее расспросив купцов, мы составили «накладные» с описанием грузов каждого корабля. Ежели там что-то ОЧЕНЬ полезное, приходилось отправлять людей разгружать судно. В пропитанным уксусом масках, с наказом после каждой «ходки» протирать руки спиртом, а главное – стараться избегать контактов с трупами. Грузчиков набирали в основном из переболевших либо людей вроде меня – с хорошим иммунитетом, доказанным сидением в «желтой» зоне неподалеку от больного. А если корабль привез банальные зерно (жаль его на самом деле, но это – тоже источник болезни, ибо где зерно, там и грызуны), доски, какие-нибудь гвозди да лопаты и прочие широко распространенные и имеющиеся у нас в достатке (но все равно бы купили, если бы не чума) товары, корабль буксировали далеко от других и сжигали огненной смесью «старого образца» – ее легче контролировать, потому что она нуждается в поджигании, а Греческий огонь вспыхивает сам, от контакта с воздухом.

Чума тем временем распространилась по всем городам и весям Оттоманской Империи и докатилась до Европы. Оттуда мы новости получаем быстрее и плотнее, чем с Родины. Все Средиземноморье нынче окутано карантином. Порты и бухты закрыты, ворота городов заперты, общество окутала жестокая – и правильная! – паранойя. Упаси Бог банальную простуду кого подхватить – с большой вероятностью бедолагу собственные же соседи прибьют да сожгут труп от греха подальше.

Я все-таки большую роль в минимизации последствий эпидемии сыграл: Европа знает об уксусе, уже давненько изобрела «птичьи маски» для чумных докторов, но соблюдение стерильности при помощи банального частого мытья с мылом и высокотехнологичной протирки спиртом для европейцев является неведомой и бессмысленной в их глазах технологией. А еще тамошний люд очень любит разбирать и наследовать имущество покойников, включая одежду – вплоть до той, в которой умер предыдущий хозяин. Сняв с трупа шмотки, их привычно стирают в ближайшей речке, смывая видимые глазу пот, кровь и гной, в лучшем случае «коптят» для изгнания блох, но микробы-то остаются…

Короче – что в Царьграде, что в Европе эпидемия Чумы приобрела привычный для Средневековья размах, унося в могилу десятки, а то и сотни тысяч людей. Очень густо населено благодатное Средиземноморье, и платит за это суровую цену. Сыграла свою роль и медлительность: правительства расчехляли выработанные еще в XIII-XIV веках «методички» по борьбе с Черной смертью при первых известиях об оной, но доходили-то эти известия до власть имущих сильно не сразу, и столь же не сразу до «мест» доходили приказы.

Доктора тамошние делали все то, что я во многом запретил своим, и чему научились во время получения образования: производили кровопускания и ставили пиявок, читали молитвы, окуривали помещения благовониями для борьбы с «миазмами» – считается, что вонища от больных и есть источник чумы, что, впрочем, не так уж далеко от истины: в список основных воздушно-капельный способ распространения не входит, но и этот механизм имеет место быть, но благовония дезинфекцией не являются – вскрывали бубоны грязными, в лучшем случае вытертыми чумазой тряпочкой или хотя бы прокаленными над огнем ножами, переходя от больного к больному, и промывали раны как правило обычной, некипяченой водой. В лучшем случае – вином. Даже мысли у них не возникает о существовании каких-то там «микроорганизмов», и винить их за это сложно: не видно их, не слышно, а еще бесконечно почитаемые предшественники и учителя ни слова о важности стерильности не говорили. Стало быть и не нужна.

Правительство Царьграда во главе с новым султаном покинуло город, что конечно не прибавило порядка и надежды его жителям. Мародерство, грабежи, погромы и прочие прелести полной парализации государственного аппарата помножились на чудовищный страх и вызванный им у многих людей поведенческий паттерн «умри ты сегодня, а я – завтра» и «сделаю все, что хочу, а там хоть трава не расти – все одно помирать придется».

Злодейства и несправедливость традиционно вершатся под покровом ночи, а днем улицы Царьграда пустеют: напуганные донельзя люди заперлись в домах, не забыв заколотить ставни на окнах и забаррикадироваться. Тишину дневных улиц нарушают только плач, стоны и православные с магометанскими молитвами. Последние звучат громче – имамы вещают с минаретов и вышек – но Веры больше в первых. Очень сильно молят христиане о прощении за то, что не ушли с истинным Православным Царем, но небеса, как и всегда, остаются глухи и немы. Неудивительно: свобода воли человеку дарована в полной мере, а если Он вмешиваться в судьбы людские будет, о какой свободе воли может идти речь?

Сначала в городе имелись похоронные команды, которые собирали мертвецов и с присутствием духовенства нужной конфессии хоронили за стенами Царьграда на нормальных кладбищах. Дальше, когда хаос набрал силу, покойников начали хоронить сами родственники. Из-за невозможности свободно перемещаться по улицам, часто хоронили прямо в огороде, саду, клумбе или вовсе под грунтовой дорогой. Многие из хоронящих болели сами, а еще не имели сил от голода или собственной болезни, поэтому тела закапывали неглубоко. Их раскапывали и жрали городские собаки. Скоро это станет очень большой проблемой – расплодятся пёсики из-за увеличения прости-Господи кормовой базы.

В провинциальных городах Оттоманской Империи было еще хуже: в Царьград пускали только самых везучих «беженцев», а остальным пришлось рассеяться по городам и весям. В провинции меньше лекарей – даже таких вот, которые не столько лечат, сколько калечат, но все равно вскрытый бубон, если не случится заражения из-за «многоразового» ножа, помогает вылечиться какому-то маленькому проценту больных – меньше санитарных норм, загажены реки в тех городах, что не находятся на берегу готового впитать любое количество нечистот моря. Но есть там и, прости-Господи, плюсы: в маленьких городках все знают всех, поэтому стресс и страх не успевшие заболеть либо выжившие вымещают так сказать централизованно, линчуя «одержимых джиннами/бесами», сочтенных сильно грешными и в суевериях да мракобесии своих убивали кошек. Прямо сейчас последствий последнего не чувствуется, но через месяцок-другой живодеры столкнутся со взрывным ростом популяции грызунов.

И, к великой моей грусти (но не чувства вины – не виноват я, «она сама пришла») – всюду по Оттоманской Империи происходят стычки между христианами и исламистами. Кровь льется рекой, а представители местной власти и призванные обеспечивать общественный порядок и свою монополию на насилие стражники с другими силовиками охотно примыкали и к линчеваниям, и к погромам со смертоубийством да грабежом. Хаос и смерть – вот так я бы кратко описал положение дел на Оттоманщине.

В Европе дела обстояли лучше, особенно в прибрежных торговых городах: количество денег в казне прямо сказывается на силе центральной власти. Венеция, Генуя, Неаполь, Марсель и прочие города закрылись от чужаков, но слишком поздно: чума уже попала за их стены. Вставшие на якорь подле этих городов корабли честно ждали конца карантина, но, пока экипаж болел, жадненькие купцы отправляли на суда грузчиков без всякой защиты, спеша выкупить товар и продать в три дорога.

Порядок, тем не менее, поддерживался: стража и похоронные команды днем и ночью патрулировали улицы, пресекая мародерство смертной казнью мародера прямо на месте, без суда и следствия, и стуча в двери домов. Если хозяева откликались, их спрашивали есть ли в доме покойники. Расставаться с трупами родственников порою не хотели, поэтому на всякий случай похоронные команды осматривали дома. Ну а если на стук никто не откликался… Понятно без лишних слов.

Только я считаю эпидемию не карой Божией сия эпидемия, а вполне закономерное последствие глобальных демографических сдвигов, инициированных нами. Тем не менее, перекладывать ответственность на самих Цареградцев получается удивительно легко: почему не переехали-то? Виноваты здесь и тамошние иерархи: если бы всё Православное духовенство, снизу доверху, с соответствующими воззваниями к пастве отправилось бы с нами, за ними неизбежно начался настоящий Православный Исход. А еще виноваты степняки: надо было осваивать нормальную оседлую жизнь, принимать Православие, да поступать на службу в русскую армию. И Сулейман виноват – лично с армией в Крым поплыл, пободаться с дерзким и многообещающим конкурентом за титул хозяина Римского наследия. И не факт, что «нулевым пациентом» вообще был степняк – может купец какой откуда-то привез, а усиленная «беженцами» плотность населения с антисанитарией просто немного ускорила распространение болезни.

Все вокруг виноваты, один я в белом пальто.

Глава 22

Пятнадцатого января, выждав две недели от последних в порту вылечившихся и погибших и убедившись, что новых случаев заражения нет, я решил, что сидеть в карантине нам больше не надо. Трудные месяцы были, особенно тяжело было тем, кто вынужден был сидеть на кораблях. Шутка ли – больше месяца сидеть и наблюдать, как все твои товарищи по несчастью заболевают и умирают. Четыре корабля у нас таких в порту за все время образовалось, с единственным выжившим. Трое от ужаса сошли с ума, придется отправить их в монастырь на правах юродивых. Четвертый обладал крепкой психикой, и в компенсацию за пережитый страх обрел чудовищную гордыню – мол, Господь лично его помиловал, значит Богоизбранный. Этот останется в Крыму до тех пор, пока не возобновится парализованная эпидемией морская торговля: наберет команду новую, да будет себе дальше торговать.

Сошла с ума и парочка людей у нас, в «земной» части порта. Один из них смирился во время болезни настолько, что выздоровление принять не смог: рисует на себе бубоны углем и просит всех держаться от себя подальше. Тоже в монастырь. Второй бедолага из своего склада оказался единственным выжившим. Плачет, молится за погибших, и, может быть, когда-нибудь из внутреннего ужаса вынырнет, вернувшись к обычной жизни. Дай Бог.

Мы – единственные, кто так быстро справился с эпидемией, и сие я могу смело записывать в свои заслуги. Запишу и спасенные благодаря вселенному мной «плацебо» жизни, а о тех, кто умер до того, как я понял важность своего личного посещения больных, я помолюсь и попрошу их простить меня: слаб человек, труслив, и вот за это вину свою я чувствую.

В «наземной» части порта погибло сорок процентов от изначального числа людей. Огромная смертность, но без насажденных мной методов лечения и профилактики эта цифра была бы значительно больше.

На Оттоманщине и по Европе (болезнь ожидаемо вышла за пределы Средиземноморья, окутав весь континент) чума продолжает лютовать, и конца-краю эпидемии не видно. Смертность там такая же, как всегда во время прихода чумы: под 9/10 больных Богу душу отдают. Города закрыты наглухо, крестьяне в деревнях чужаков гоняют вплоть до летального исхода, торговля больше мертва, чем жива. Плохо, очень плохо Европе сейчас, и нам оно, прости-Господи, на руку: не до войны с Русью сейчас и в течение пары лет тамошним геополитическим акторам будет. А когда болезнь закончится, и лет за пять тот же например Сигизмунд наведет порядок, воевать с Русью ему придется с не успевшей восстановиться после чудовищного удара экономикой и столь же не успевшим восстановиться мобилизационным резервом. Но даже такого восстановления врагов Иван Васильевич ждать не станет, прорубит коридор на Балтику и заберет наследие Киевской Руси при первой возможности.

Радостно-недоверчивая (не верят, что почти трехмесячная изоляция закончилась) толпа «портовчан» заполонила все пространство перед главными воротам порта и все близлежащие переулочки с дорогами. Ворота я велел открывать медленно, для эпичности. Затянутые пышными, серыми тучами небеса роняли на нас «снегодождь», в прохладный воздух изо ртов и носов вырывались облачка пара. Мой градусник показывает минус два, и примерно так оно и ощущается.

Там, за воротами, уже собрались все расквартированные в Кафе соотечественники во главе с Иваном Васильевичем и «избранниками». Дурная погода не мешала оркестру играть торжественно-радостные мелодии, добавляя праздничной атмосферы.

Створки ворот медленно и со скрипом открылись, и нас чуть не смел с ног радостный вопль встречающих: у многих в порту имелись друзья и родня, но дело даже не в этом – чисто по-человечески мужики радуются, ибо знают, что не просто так мы в порту сидели, а послужили метафорической стеной, благодаря которой болезнь не распространилась дальше.

Неверие на лицах «портовчан» потихоньку сменялось чистой радостью, а когда я вышел за ворота, за мной потянулись другие, не забывая осенять себя крестным знамением. Дождавшись пока все выйдут «на волю», нам навстречу из толпы встречающих выехал сам Государь при поддержке батюшки Сильвестра и малой дружины. Мы поклонились и выпрямились.

– Приветствую вас, братцы! – обратился к нам Иван Васильевич, скользя взглядом по радостным лицам. – Великую жертву и великий подвиг вы совершили, крепкою стеною на пути Черной смерти встав и выстояв! Болезнь шла к нам как враг. Тихо. Без знамен. Без переговоров. Вы приняли ее атаку на себя. Три долгих месяца… – Государь ради эпичности округлил в большую сторону. – … В холоде, в дыму, среди смерти выпало вам жить, и Русь не забудет вашей стойкости и отваги!

Иван Васильевич сделал паузу, которая позволила людям разразиться нестройными, радостными и благодарными криками. Выждав пару минут, Царь поднял руку, и установилась тишина. Он посмотрел прямо на меня:

– Ты, Гелий Далматович, первым узрел признаки прихода лютой болезни. Твои знания и заслуженное к тебе почтение людей помогли сдержать хворь и вылечить множество тех, кто в ином случае умер бы. Покуда в иных странах и на других берегах творится хаос и царит смерть, ты смог навести и поддерживать порядок. Ты и люди, что рука об руку с тобою в порту лицом к лицу саму смерть встретили, спасли нашу армию и наших людей. Они живы лишь потому, что вы остались там, откуда другие бы сбежали.

На сей раз во время паузы растроганный народ молчал, а лица и наполнившиеся слезами львиной доли людей глаза выражали благодарность Государю за признание значимости нашего карантина. Не зря рядом со смертью в четырех стенах куковали, молясь и надеясь на то, что болезнь пройдет мимо. Почти для всех это испытание стало тяжелейшим в жизни.

– Те, кто прошел карантин, – это слово уже освоили все, в том числе Иван Васильевич. – Тот очищен. Кто стоял до конца – тот под Царской защитой. Вы победили. Ура!

Нестройное, но громкое, полное простого человеческого счастья – всё закончилось, и сам Царь вон какие приятные вещи говорит – громкое «ура» накрыло Кафу и устремилось в самые небеса. Дав нам и другим порадоваться, Государь вновь воззвал к тишине поднятой рукой:

– Помним мы и тех, кто пал в битве с лютой хворью. Вечная им память. Помолимся за души их, братцы.

Молитву начал Сильвестр, и спустя пару пропетых предложений ее подхватила вся Кафа. Вечная память ушедшим, и простите, что в трусости своей не дал вам главное: надежду на выздоровление.

* * *

Главной проблемой зимовки в Крыму была не царящая в воздухе сырость, не температура чуть ниже нуля, не «снегодождь» и вообще ничего из того, что может предложить природа. Не было и голода – припасов полно, и кушали все отлично, в отсутствие боевых и прочих нагрузок даже набрав вес. Главной проблемой была скука. Воевать не с кем, зимовья давно построены, и даже развлечься встречей торговцев и просмотром привезенных товаров с покупкой оных было невозможно: чума продолжала свою поступь по Европе, и останавливаться не собиралась даже несмотря на сформировавшийся после волны смертей «коллективный иммунитет» в отдельных городах. Венеция, например, вымерла на две трети, и насытившаяся чума оттуда ушла.

Коллективы мужиков при долгом пребывании в замкнутом пространстве в отсутствие общего врага (мы, «портовые», дисциплину соблюдали крепко, потому что чума сплотила) неизбежно приводит к конфликтам и способствует проблемам с психикой. Драки, убийства, «крысятничество» ценностей друг у дружки, пьянство, разврат при помощи большого числа представительниц древней профессии, собранных нами по пути. Все всё понимают: тяжко средневековому мужику год-два воздерживаться. Грех прелюбодеяния наказывается легкими, чисто символическими, епитимьями. Крымская зима к декадансному досугу располагала: серое небо над тёмным морем, тяжелые, стабильно и часто роняющие на землю снег, дождь и их смесь, тучи, сырость в холодном воздухе, непролазная каша из осадков и грязи на дорогах – даже в гости в соседнее зимовье сходить непростая задача.

Чума – не единственная болезнь в мире, и благодаря сырости и холоду банальными простудами да гриппами переболели многие. Часть – с летальным исходом. Никуда не делся и привычный, «боевой» набор болячек во главе с дизентерией. Да, самые слабые уже давно от сего пакета в землю легли, а остальные обладали сильным иммунитетом и точно знали, что пить нужно кипяченую воду, воздерживаться от употребления просроченных даже совсем не надолго продуктов, а главное – как можно чаще мыть руки с мылом. Жаль, что знания – это одно, а реальная жизнь – другое. Вот хочется пить до ужаса, а тут, в паре шагов, великолепно-чистая, покрытая тоненьким слоем льда, образовавшаяся из-за «снегодождя», лужа. С небес вода то есть, разве может ее грязной Бог послать? Да и не будет-то поди от одного раза ничего страшного. Увы – бывает регулярно.

Как по мне, так зимовка эта стала испытанием покруче демонтажа двух Орд и похода на Царьград – благодаря техническому превосходству военные победы дались удивительно легко – потому что Греческий огонь скуку не сжигает. Мы решали эту проблему как могли: развернули при помощи батюшек и грамотных людей кружки по чтению книг вслух – тех трофейных, которые попроще, похуже и имеют запасные копии. Дальше – богатый выбор кружков по деланию чего-то руками. Еще – зимние забавы: коньки кузнецы ковать в этом времени уже умеют, а плотники запросто мастерят лыжи да санки. Регулярные выступления музыкантов – оркестровых и тех «внештатников», кто умеет играть на любительском уровне.

Моя гордость – Кёрлинга базе обтесанных до приемлемо-одинаковой формы камней. Хоккей «изобрести» рука не поднялась – травмоопасная игра с большим накалом страстей точно добавит поводов для мордобоя и прочих неприятных вещей. И с кёрлингом-то, в который охотно принялись играть тысячи людей, проблемы возникли – болельщики двух лучших команд (восемнадцать турниров за зимовку провести успели), «Витязей» и «Стрелецкой удали», от накала страстей в финале регулярно били друг дружке морды, не боясь наказания в виде недельного сидения в холодной яме.

Исключение из скучающих и пытающихся хоть как-то развлечься людей – рабочие, мастеровые и прочие тыловые службы, которые сначала вкалывали чуть ли не 24/7, выстраивая инфраструктуру для зимовки, а потом трудились для ее поддержания и ремонта. Усилия вообще всех там не требовались, поэтому часть свободных рабочих рук отправили на три экспериментальных поля, сажать и ухаживать за чисто из любопытства по моей инициативе посаженными озимыми. Вырастут ли без снежного покрова? Не сгниют ли от избытка влаги с небес и в воздухе?

Свободные мастеровые подковывали лошадей, чинили износившиеся шмотки и брони и прочее. Но большая часть была занята изготовлением бытового и сельхозинвентаря – он понадобится переселенцам в Кубань, которые по весне начнут долгий путь из точек сбора желающих во всех крупных городах Руси. Хорошо государство работает как ни крути: Государь далеко, но приказы его добросовестно выполняют.

Положенные переселенцам десять рублей серебром – выдается по прибытии – уже достаточный аргумент для многих. Обещания доброй, плодородной земли и мягкого климата тоже работают: Царев приказ по городам и весям до людей доводили, а Царю в эти времена верят всем сердцем. Третья большая льгота – освобождение от податей на десять лет и списание прежних долгов (в том числе выкуп будущего переселенца из холопства, что является результатом доработки Государем моей просьбы такое нехорошее явление искоренить) станут великолепным подспорьем и даст возможность крепко встать на ноги после переселения.

Подати подверглись переработке и для всех старых территорий Руси. Почти всё было упразднено сроком на семь (как раз «скудные времена» пережить) лет, кроме торговых пошлин – их просто снизили втрое на ту же семилетку. Очень большую добычу в походе взял Государь, и очень хорошо для его политического рейтинга будет дать людям на себе прочувствовать большую и важную победу. Оставшийся налог для крестьянских домохозяйств снизили вдвое. Помещики, полагаю, будут обирать крестьян по-старому, но таким государевы люди могут и по сусалам надавать.

Плата за пользование мостами, переправами и прочим была упразднена – теперь ремонт и строительство всего этого будет оплачиваться из казны. Деятели на местах, которые раньше кормились с платы за переходы, полагаю, будут «пилить» бюджетные деньги, забивая болт на прямые обязанности, но и им от государевых людей ежели кто-то пожалуется по голове прилетит.

Подати было можно отменить совсем, но тогда механизмы сбора налогов останутся без работы, и от этого сильно деградируют за «халявные» семь лет. Да и так послабления беспрецедентные. Государь даже десятину церковную за всех подданных платить готов, ежегодно «отстегивая» несколько сотен тысяч рублей. Иван Васильевич владеет хитростью, и за казной пригляд держит цепкий, поэтому рассчитывает договориться на принятие Церковью десятины в виде Православных святынь, атрибутов, одежд и прочего Цареградского добра религиозного толка. Согласятся – настолько большие и значимые артефакты везем, что все духовенство Руси ликовать будет не один год. Да уже ликуют – в письмах об этом нам писали.

Просто вбухать всю добычу в экономику – верный путь к девальвации рубля и веселый спуск в недра воронки инфляции. Такого нам не надо, поэтому казенные деньги большей частью лягут в исполинскую заначку, тонким, но постоянным ручейком вливаясь в экономику на протяжении десяти лет.

Как обычно, львиная доля денег (частью в виде трофейной воинской экипировки) скушает армия. До войны с Польшей и Литвой проводить реформы Царь не хочет, не желая чинить то, что и так работает перед большой чередой битв с реально сильной армией и той, и другой страны. Я считаю это правильным – наработанный в походе боевой опыт после реформ станет частично бесполезен, а так – сохранится в полной мере.

Цель реформ – создать регулярную армию без необходимости «помещать» солдат на землю на содержание крестьян. Для этого нужны воинские части и военные городки для проживания солдатских семей. Нужны казенные лошади, оружие и прочая экипировка. Вояк в свободное от боевой и учебно-боевой нагрузки будут учить читать, писать и считать. Так же планируется развернуть для служивых сеть ПТУ, где они будут обучаться рабочим профессиям. По достижении сорокапятилетнего возраста рекрут уходит на пенсию – первую в истории! – небольшую, но достаточную для выживания. Выживания, и не более – придется работать, чтобы иметь возможность кушать не только хлеб с водой да пустую, не соленую кашу. Хошь – землю паши, хошь – в городе устроиться пытайся, благо какой-то навык в армии получил да грамотен.

Это – генеральный так сказать план, в полной своей форме с прописыванием всех нюансов он еще даже не существует. Помимо самой формы организации армии, должны измениться и способы ее применения. Я рассказал о терции, дальше о ней расспросили «прилипших» к нам итальянцев, и твердо решили попробовать. Главным воеводой нынче назначен Алексей Данилович Басманов, очень знатный и вполне доверенный человек. Ранее в ближний Государев круг не входил, но теперь получил к нему доступ. Дружим в меру сил, часто беседуем о разном, а князя Курбского отпустить в Сибирь мы Государя-таки уговорили.

Изменится и государственный аппарат – я представил вниманию Царя и друзей Табель о рангах. От Петровского отличается – я оригинала не помню, поэтому набросал как смог, исправив иностранные слова на наши, подсмотренные в моем времени. Будут нормальные заместители директоров, секретари и прочее. На армию со временем табель о рангах тоже «натянут», но здесь без иностранных слов не обойтись: названия чинов те же самые, что в моем старом времени.

Это – еще более долгий процесс, потому что сейчас государственный аппарат работает настолько хорошо, насколько в эти времена это вообще возможно. Даже тупое переименование должностей к проблемам приведет, даром что любая большая организация людей так или иначе построена на «Табели», Петр здесь ничего не изобретал, а просто упорядочил и дал названия уже имеющейся системе.