Текст книги "Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Пропеллер… Ох, намучились мы с пропеллером! Не из металла – деревянный. Баланс идеален настолько, насколько возможно без тех же приборов. Лопасти с легким «закрутом», по единому шаблоны вырезанные. В полет с нами отправится два запасных, но скорее всего не пригодятся: изделие доказало свою прочность часами испытаний.

Не на корме – на носу установлен. Мощность «педальная» невелика – если встречный ветер больше метров пяти в секунду, придется в поте лица крутить педали просто чтобы остаться на месте, а если станет больше десяти, будем снижаться и вставать на «якорь» в виде привязанной к дереву веревки.

Экипаж – четыре человека помимо меня и Ивана Васильевича. Не станем же мы сами педали крутить да у горелки «колдовать». Последнее, впрочем, я частично возьму на себя – я умею, и мне интересно. Двое из четверки – тот самый, особо героический экипаж шара, который спалил ханскую ставку в Битве при реке Сал: Игорь и Олег. Другие двое – с двух разных шаров, метко поразивших артиллерийские расчеты степняков: Матвей и Иван. Васильевич, кстати – полный тезка к удовольствию Государя.

Позади «прото-дирижабля» – вертикальное рулевое перо. Большое. Есть и перо горизонтальное, для изменения угла – поменьше. В гондоле, рядом с полезными грузами мешки с землицей: балласт, нужный для экстренного набора высоты – ну там в гору понесет нас ветром, али в дерево.

К моменту прибытия вип-пассажира сотоварищи гондола была собрана, загружена и полностью готова к полету. Баллон успел наполниться горячим воздухом где-то на две трети, и наш летучий корабль – гораздо понятнее и приятнее звучит, чем иноземное и странное для русского уха этих времен «дирижабль» – уже пытался оторваться от земли, но его удерживали веревки.

– Через десять минут можно лететь, Государь, – уважительно, как и всегда, поклонился я.

Под нами и перед нами в Москву поедут конники. Те, что впереди – нести благую весть и велеть всем смотреть в небо, а те, что прямо под нами, на случай ЧП и для привязывания нашей «якорной» веревки. Ну и часть припасов они тащат, высвобождая немножко грузоподъемности.

Сказать, что я боюсь – ничего не сказать, но, к счастью, летучий корабль – не гроза, и мне хватает самоконтроля не подавать вида. Воля Государя – закон, и все наши с «избранниками» уговоры не чудить не возымели действия. Отрицать влияние такого беспрецедентно-эффектного появления в Москве на политический и сакральный, прости-Господи, рейтинг Царя нельзя: красивое приземление на площадь перед Успенским собором на глазах у тысяч людей станет инфоповодом не хуже победы над Сулейманом. Да что там «не хуже» – Царьград, конечно, обнести очень круто и почетно, но среднестатистическому жителю Руси в силу отсутствия образования и слабости идеологического аппарата что Царьград, что Астрахань, что Париж – где-то там, безумно далеко, а вот первый для них полет человека – и какого человека! – по небу все равно что ставшая былью сказка.

Страшно до жути, и в принципе я мог бы вообще не лететь, доверив это дело экипажам, но если, упаси Боже, случится беда и Царь помрет, мне на Руси жить уже не дадут. Слышал однажды о любви инженеров Российской Империи и СССР к демонстрации уверенности в своем изделии: например, под мостом стояли в момент его открытия. Вот и я так – головой отвечаю.

Царь, впрочем, при обострившейся любви к социальным низам, о рейтингах не особо думает – его больше интересует собственный образ в глазах европейских коллег. На данный момент он уже крайне крепок, полон загадок, подкреплен просто невероятной воинской удачей, а теперь еще и слава авиатора добавится. Кто тут самый достойный носитель Римского наследия и титула «Кесарь»?

– Ненадолго расстаемся, друзья, – принялся прощаться с «избранниками» Иван Васильевич. – И седмицы не пройдет, как в Москве мы воссоединимся, дабы продолжить великие дела вершить да Русь крепить.

Мужики поклонились, поблагодарили Царя за доверие и тоже высказались о неизбежности скорой встречи. Баллон к этому времени был готов ко взлету, и, обнявшись на правах друга с «избранниками» и покивав на поклоны моих людей, я прошелся по пяти ступенькам приставленной к гондоле портативной лестницы и вошел на борт, где нас уже ждали члены экипажа.

Следом на борт поднялся Царь, снизошел до благодушных кивков в ответ на поклоны экипажа, дал отмашку батюшке Сильвестру и уселся на украшенный позолотой стул с невысокой, чтобы не мешать аэродинамике, спинкой. «Воздушный трон». Матвей почтительно пристегнул Царя ремнями, я тем временем занял свою скамеечку и пристегнулся самостоятельно.

Под заведенную Сильвестром коллективную молитву экипаж отвязал веревки, и мы медленно, плавно, без рывков, начали подниматься в окрашенное утренними цветами небо.

Спаси и сохрани, Господи!

Глава 27

– Красота-то какая! – протянул Иван Васильевич, глядя за борт гондолы вниз. – Ляпота!

Эх, классика!

Решившего встать с «трона» Государя мы на всякий случай обвязали веревкой за пояс. Я стоял рядом, а внизу, метрах в пятидесяти – высоко не поднимаемся, потому что там ветра суровее, непредсказуемее, и труднее в случае нужды будет спуститься или «встать на якорь».

Второй час в небе, полет нормальный. На «якорь» встать пришлось всего разок, минут на пять, а после ветер снова сменился на попутный. Ну как «попутный» – регулярно приходится немного корректировать курс, идя этакими «галсами».

Московская агломерация появилась не в XXI веке. Здесь – центр Руси, и, как положено центру, столица притягивает к себе людей. После относительно крупного, а потому достойного называться городом Подольска под нами потянулась вереница деревень, перемежаемая полями, реками, озерцами и рощицами. Сейчас мы как раз над очередной деревенькой пролетаем, сверху отлично видно хаотично разбросанные дворы, сияющий на солнце купол белокаменной церквушки – богатая деревня, большая – и людей во дворах и обступающих деревню, успевших украситься свежими всходами, полях, которые забросили свои дела и дружно смотрят в небо, на нас.

Там же, внизу, по петляющей по деревням и промеж естественных препятствий дороге, сплошной плотной лентой шла дружина: налегке скачут, без телег обозных да артиллерии, а потому за нами поспевают даже с учетом вынужденных крюков из-за того что мы, например, над речкой пролетаем, а дружине приходится искать переправу.

– Не люди да дома словно, а узор, – продолжил любоваться Царь.

– Если на узор похоже, значит порядок есть, – заметил я. – Там, где хаос, ничего красивого и упорядоченного не рождается.

– Порядок, – согласился с моим определением Государь.

– Смена! – раздался позади нас голос командира экипажа Игоря.

Пора менять «велосипедиста», у них по пятнадцать минут смены – достаточно, чтобы не вымотаться без остатка и быть готовым крутить педали, когда снова придет очередь.

– Поля да огороды всходы дали, – заметил Иван Васильевич. – Да сказывали людишки – поздно из-за весны холодной сеяли, и дожди один за одним льют, – посмотрел на меня. – Много зерна на корню сгниет.

– Начинаются времена скудные, – кивнул я. – Даже в Мытищах моих, где земля отродясь не пахана да добро унавожена, и где умницы большие хозяйством управляют, сказывают, что не быть урожаю богатому.

За исключением того, что растет в теплицах.

– Урожая богатого не будет, но с богатствами ордынскими да оттоманскими людишкам до́бро помочь сможем, – улыбнулся будущим спасенным от голодной смерти жизням Царь и поморщился. – Ежели не разворуют скоты алчные земские. Ох, знал бы ты, Гелий, сколько на Руси ворья! И не от нужды великой воруют!

Правда – зарплата чиновникам-дьякам в эти времена платится нормальная. Роскошно жить на нее не получится, но по сравнению с общим уровнем нищеты вокруг вполне неплохо.

– Не от нужды, – согласился я. – Точат бесы души слабые, алчность в них пестуют. Поговорка есть вредная – «нельзя держать во рту мед и не попробовать». Как бы оправдывает ворье безбожное, мол, руки в казну запускать не зазорно.

– Не слыхал такой, – признался Государь. – Но не поспоришь: в самом деле воруют будто так и надо. На каждый рублик в дело пущенный приходится еще три в смету закладывать, да молиться, чтобы хватило у дьяков совести все четыре не украсть. Даже не прячутся, не хитрят, скоты этакие, любого кто дольше годика на месте казенном просидел бери да сразу вешай – грехов немеряно найдется. И вешаем! – в его голосе появилась безнадега. – И в яму сажаем! И на дыбе прилюдно растягиваем, да все одно воруют, псы шелудивые.

– Воруют, но государство твоими дедом и отцом выстроенное и тобою с радой избранной усовершенствованное в целом работает отлично, – утешил я Царя. – Гляди: тебя, почитай, в Москве год цельный не было, а все указы тобою передаваемые в лучшем виде исполнены. А ежели вообще от управления страною устанешь, да ничего делать не станешь, хоть десять, хоть двадцать лет пройдет, а механизм тобою отлаженный работать все одно будет исправно: будут взыматься подати, прокладываться и поддерживаться в порядке дороги, развиваться города, выписываться нужные бумаги…

– Тебя послушать – так сплошная благодать, – иронично улыбнулся Иван Васильевич.

– Не благодать, а крепкое, отвечающее задачам и надобностям Руси государство Нового времени, – уточнил я.

– А чего это время вдруг Новое? – подозрительно прищурился Государь.

– Историю рода людского я для себя делю на условные отрезки, – пояснил я. – Времена до прихода Христа – это времена «до нашей эры». После прихода Его начинается эра наша.

– Знаю сие, – кивнул Иван Васильевич.

Деление на эру штука древняя.

– Первые четыре столетия нашей эры можно отнести еще к тому, древнему миру, концом которого можно считать гибель Западной Римской империи – тогда варвары свергли последнего императора, Ромула Августа.

– Все дороги ведут в Рим, – улыбнулся Государь.

Метафорические дороги – нет по степени влияния на всю историю человечества аналога Римской империи.

– Так, – улыбнулся я в ответ. – Далее начинается отрезок, который я зову Средними веками.

– Потому что отделяют Древний мир от Нового времени? – догадался Царь.

– Так, Государь, – подтвердил я. – Граница Нового времени – образование и укрепление государств с централизованной властью и начало осознания ими своей национальной сущности. Понятие «суверенитет» здесь ключевое: старые, феодальные, личные связи уходят в прошлое, и рано или поздно все люди признают, что условный русский крестьянин для условного боярина важнее боярина литовского…

– Условного, – подсказал Государь.

Хохотнув, я исправился:

– … Условного боярина литовского. Процесс сие долгий, на века, но уже сейчас как минимум ты и твой Двор с доверенными людьми осознаете, что существуют государственные интересы. Например, демонтаж двух кочевых государств – это как раз отстаивание оных.

– Пытался же по-хорошему, – вздохнул Царь. – По тобой упомянутым «феодальным личным связям», – фыркнул, но не от пренебрежения, а от осознания правильности моих формулировок. – Да не захотел Девлетка, смилуйся, Господи, над душой его грешной, – перекрестился. – Слово держать, переиграть решил. Не мог я таким ослаблением войска Ногайского не воспользоваться, – помолчав, он задумчиво хмыкнул. – Словно и не зависит-то от меня ничего, просто делаю то, что всякий бы на моем месте делал.

– Прости, ежели обидят тебя слова мои, – я на всякий случай поклонился. – Государь – это от слова «государство». Судьбы – твоя и Святой Руси – едины, и друг без дружки невозможны. Беды Руси – твои беды. Заботы ее – твои заботы.

– Вот потому и воруют, – вздохнув, вернулся к основной теме Иван Васильевич и встал поудобнее, облокотившись руками на борт и глядя вниз. – Вот бы над каждым дьяком по такому кораблю навесить! – рассмеялся и погрозил земле кулаком. – Ууу, ворюги, всех вижу, всех накажу!

Мы с экипажем рассмеялись вместе с Царем, и я заметил, что доселе прибывавший со мной страх ушел. Нормально летим, все механизмы в норме…

– Хрусть! – раздался деревянный треск с носовой части.

– Пропеллер свое отработал, сбрасывай «якорь», Матвей! – сразу же скомандовал Игорь.

Мы с Государем повернулись и посмотрели, как Матвей сбрасывает моток веревки, не забыв отчитаться:

– «Якорь» пошел!

Игорь тем временем взял выкованный из меди рупор и направил его вниз, за борт:

– «Якорь» поше-е-ел!!!

Мы с Царем вновь повернулись и посмотрели вниз – отделившийся от дружины конник поймал веревку и направился с ней к ближайшему дереву.

– Добро служите, – повернувшись к команде, похвалил Иван Васильевич.

– Спасибо, Государь! – нестройное, но радостное и от всей души с поклонами было ему ответом.

Выпрямившись, Игорь продолжил командовать:

– Олег, Иван, пропеллер на замену.

Мужики достали «запаску» и пошли к ней к носу гондолы. Потребуется раскрутить металлические крепления и подвинуть двигательный механизм поближе – не лезть же по бревну, на котором закреплен пропеллер. Чертыхнувшись – сглазил! – я пошел к ним, на всякий случай проконтролировать процесс.

Страх вернулся, и я решил постараться сохранить его до конца полета. В суеверия впадать грешно, но пока я боялся, все было нормально. Прости, Господи, да пригляди за полетом нашим – сам видишь, не абы кого везем, а Помазанника.

Помазание – это не коронация, а более глубокое действо. «Миром» мажут, сиречь устанавливают над Государем что-то вроде мистического защитного купола из чаяний и молитв народа. «Ныне познал я, что Господь спасает помазанника Своего, отвечает ему со святых небес Своих могуществом спасающей десницы Своей» – Псалмы, 19:7. За проведенное здесь время, как только «выучил» актуальный письменный русский язык, я старательно читал и частично конспектировал каноничные Православные тексты, кое-что зазубривая на память. Читал и другое, поражаясь глубине философско-религиозной мысли русичей.

«Толковая палея», например. Она представляет собой размышления Православного христианина, читающего и осмысливающего Ветхий завет. Тяжелый для испорченного информационным потоком XXI века меня текст, и без помощи Силуана и Сильвестра я бы не разобрался с великим множеством отсылок, ссылок, цитат и образов. Хорошая тема для разговора с Государем, кстати:

– «Толковую палею», кою ты советовал, на днях читать да с батюшками разбирать закончил.

– И что же ты нашел в ней? – улыбнувшись интересной для себя теме, спросил Иван Васильевич.

– Там много говорится о мире до человека, о тварях, о временах… Но все как будто обрывается. Будто автор знал больше, чем написал. Или боялся написать, – поморщившись от несовершенства своей формулировки, я решил сделать акцент на другом, более конкретном:

– Скажи, Государь, ты правда веришь, что мир начался ровно тогда, когда мы начали его считать?

Иван Васильевич улыбнулся:

– А ты разве нет? Сам же только что рассказывал про Древние да Новые времена.

– Это – история рода людского, – покачав головой, уточнил я. – Я – не верю. Я – знаю, что мир начался за многие миллиарды лет до первого человека. Костяки мои о сем говорят. Однажды изобретут ученые устройство, способное возраст любого объекта определять, и удостоверятся, что жук наш каменный, в грязи целебной найденный, по земле своими лапками бегал миллионов этак двести-триста лет назад.

– Много чудного ты рассказываешь, Гелий, – похвалил меня Иван Васильевич. – Слушаю и отчего-то знаю, что так и будет. Удивительные люди тебя растили и учили. Очень хотел бы я с ними поговорить.

– Я тоже, – соврал я, потому что своих учителей из греческой школы терпеть не мог, как и любых других греков. – Прости дерзость мою, Государь, но ты не ответил.

– Я верю, что счёт начинается тогда, когда появляется ответственность, – кивнув – прощаю – ответил он. – Пока нет человека – некому отвечать. Есть тварь, есть земля, есть Божья воля. И посему слова твои о том, что счет пошел тогда, когда человек был изгнан из Сада.

– Но счет не миру – нам, – заметил я.

– Чего стоит мир, населенный одними лишь тварями неразумными? – логично ответил Царь, пожав плечами. – И Палея – не о камнях и костях. Она – о человеке.

– Готово! – отчитался Олег, успевший с напарником установить и проверить пропеллер.

– Ветер попутный, летим далее! – решил Игорь. – Матвей, «якорь» убрать!

– Убрать «якорь»! – подтвердил Матвей и подергал веревку, заодно помахав вниз красным флажком – для заметности.

Веревку отвязали, и мы с мягким, едва заметным толчком отправились дальше.

Эпилог

Москвы было не видно, но хорошо слышно: колокола Успенского, Благовещенского и Архангельского собора, которым вторили остальные столичные храмы играли не шибко складную, но несомненно красивую, наполненную смыслом мелодию: Третий Рим радуется прибытию своего Кесаря. В звоне слышались кусочки Благовеста, ровного, с большими паузами, которые переходили в размеренный торжественный перезвон без дроби и суеты. Звон не верноподданнической пустой суеты, а звон достоинства. Звон крепкий, как сама Святая Русь.

Ветер с Божьей милостью нес нас куда надо. Баллон медленно терял высоту, гондола с нами шла вниз ровно, без рывков. Миновавшее полуденное положение солнце проецировало на землю огромную, вызывающую оторопь у усыпавших улицы, переулки и крыши домов людей, тень. Когда она коснулась паперти Успенского собора, веревка «якоря» уже была привязана к земле, а мы благополучно пролетели в паре метров над стенами Кремля и при помощи специального паруса погасили остатки скорости аккурат перед собором. Колокола сменили ритм – прежняя, размеренная мелодия ускорилась, слившись в торжественный перезвон.

Колокола заглушали звуки с земли, но судя по лицам людей, они кричали, смеялись, плакали, вопили от радости, от страха и впечатлительности падали на землю, отчаянно крестясь. Такого не видела не только Русь, но и весь мир, и этот день навсегда отпечатается в памяти всех, кто видел наш путь на всем его протяжении, а особенно – у москвичей и гостей со всей Руси, включая земских делегатов. После память превратится в рассказы детям и внукам, да пойдет по цепочке поколений дальше, приобретая все новые интересные детали.

Площадь была пуста – дружина оттеснила людей к ее краям, поэтому нашему приземлению никто не мешал. Гондола мягко коснулась земли, и экипаж – все, кроме колдующего над горелкой Ивана – спрыгнул на землю, быстро установив портативную лестницу и раскатав на нее красный с золотом ковер. В этот момент опомнились те, кому положено соблюдать регламент торжественной встречи. Параллельно на площадь пешком забегали остатки Государевой и моей дружин из «наземной» группы.

Встречающая делегация во главе с Митрополитом Макарием (в полном торжественном облачении, с крестом и Евангелием) и архиереями «группы поддержки» добралась до корабля аккурат к моменту, когда Государь взошел на верхнюю ступеньку портативной лестницы, а колокола смолкли.

– Благословен Государь по имя Господне! – провозгласил Митрополит, и духовенство опустилось на колени.

Опустились на них и богато наряженные люди в смешных и не очень шапках: высшие (за исключением «избранников», которые еще в пути) бояре и административно-военные чины Москвы: думные бояре, окольничие, князья старых родов и прочие. Эти вызывают у меня заочное расположение, потому что достойно справились с управлением государственной машиной в отсутствие ее владельца. Но, полагаю, в процессе «открутив» себе в карман некоторые запчасти, поэтому, прежде чем это самое уважение проявлять, нужно дождаться результатов Государевой проверки бумаг и смет за миновавший год – вдруг подойду к кому, а он уже завтра на плахе окажется? Неловко выйдет.

Лучше на лица посмотрю. Духовенство счастливо в высшей степени или просто умело делает вид, а вот светские… Часть – радуется, некоторые являют на лицах облегчение: тяжело вертикаль властную в руках держать, ответственность на отсутствующего главного-то не переложишь, а иные очевидно обеспокоены. Вот у этих рыльца явно в пушку, но сие – не мои проблемы и заботы, мне жуть как в личный домен поскорее свалить хочется.

По знаку Митрополита певчие затянули «Трисвятое», под которую, не забывая креститься, я дождался спуска Государя со ступенек и сошел на площадь сам. Так, и чего делать? Рядом с Царем маячить? А зачем? На меня здесь даже не смотрят. О, знакомое лицо справа, в допущенной дружиной поближе толпе в рясах. Так, шажок туда… Остановит ли Государь? Не, он даже глаза закрыл – молится со всеми. Еще шажок, еще, и еще… Все, покинул центр общественного внимания, теперь нужно дождаться окончания молитвы.

Певчие смолкли, и я поздоровался:

– Здравствуй, батюшка Евфимий.

Мой обновленный статус позволяет обращаться к епископу, особенно знакомому, по-простому. Евфимий, тот самый, что приезжал в наш монастырь ловить вора и прозорливо меня отметил, заодно выкупив технологию громоотвода, широко улыбнулся мне:

– Здравствуй, Гелий Далматович. С возвращением домой. И каким возвращением!

Сигнал – «я знаю о твоей роли во всем этом». А все, кому надо, знают. Прежде, чем мы продолжили разговор, воздух наполнила другая молитва, короткая, «о стране, о воинстве и о возвращении без вреда». Когда она закончилась, я уже стоял рядышком с довольным таким положением дел Евфимием и не менее довольными батюшками рядом с ним – они даже подвинулись, освободив для меня местечко. Но поговорить опять не вышло, потому что влезать поперек Митрополита архи грешно:

– Господи, сохрани землю Русскую и раба Твоего, Царя Иоанна Васильевича!

Я вместе с остальным народом ответил:

– Аминь!

– Возвратился пастырь к ликующему стаду своему, – продолжил Макарий. – Не мечом единым, но разумом и Верою сохранено воинство, – на моменте с «разумом» он скользнул по мне взглядом, как бы просигнализировав кто именно на Руси нынче отвечает за прорывные технологии. – Да будет благодарение Богу, даровавшему достойным победу без разорения и путь без мора.

Бушует вокруг Руси чума, да и ей досталось – вечно проблемный Новгород приказ закрыть на карантин порты проигнорировал, поэтому пришлось закрыть сам Новгород. Мрет там народ, прямо сейчас, пока мы тут стоим, но тут сами себе злобные Буратины. Элиты имею ввиду, народ-то как всегда не спрашивали, а теперь он помирает от страшной болезни. Но все равно, прости-Господи, урон государству от чумы по сравнению с соседями ближними и дальними смехотворный: вся Европа со Средиземноморьем от чумы страдать продолжают, за вычетом вовремя «закрывшейся» Британии. Хитрые они, эти англосаксы.

– Прими молитву Церкви, да правь стадом твоим смиренным столь же мудро, – закончил напутствием Митрополит.

И опять не поговоришь, потому что слово перешло к Царю:

– Благодарю Господа и Церковь за молитвы. Благодарю бояр и приказы за сохраненный порядок. Да будет мир в земле и суд – по правде.

Коротко, зато по делу. Дальше Царь сделал знак, и дружинники вынесли ковчег с Крестом, точную копию того, что я оставил в монастыре – темного дерева, невзрачный, ценный лишь своим содержимым.

Народ благоговейно затих и завороженно шагнул вперед, силясь хотя бы издалека увидеть святыню.

– Из Царьграда, – негромко «представил» дар Государь. – Для Церкви нашей. Для Руси Святой. Не как трофей – как возвращение туда, где Кресту Господнему и место!

Перекрестившись, Митрополит опустился на колени, перекрестился снова, толпа без подсказок затянула молитву, и Макарий дрожащими руками открыл крышечку. Народ подошел еще ближе, не прерывая наполненной Верой и радостью молитвы и стремительно намокая глазами.

Сошедший с неба Государь вернулся, и Русь приняла его как положено: со словом, молитвой, благодарностью и радостью. Не человек в Кремль возвратился, а сам центр сборки и хранитель Святой Руси, единственного оплота Истинной Веры в нашем утратившем связь с Небесами мире.

Конец третьего тома.

Пользуясь случаем, благодарю уважаемых читателей за внимание к моему творчеству. Спасибо!

p.s. Прошу вас поставить «лайк», мне это сильно поможет. Заранее большое спасибо!

Четвертый том – здесь: /work/535906