Текст книги "Системный Кузнец IX (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

Соавторы: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

Ветошь была чёрной от масла и пыли, но руки после неё становились, по крайней мере, сухими. Я тщательно вытер ладони.

В горне угасали угли. Жар, что весь день стоял в помещении, теперь отступал, впуская прохладный вечерний бриз. Пахло остывающим железом, прогоревшим углём и солью – запах, ставший уже родным.

Я повесил клещи на крюк и проверил, ровно ли лежат молотки на верстаке. Инструмент любит порядок, а хаос рождает ошибки и кривые гвозди.

В углу переминался с ноги на ногу Ульф – он уже снял фартук, свернул и теперь теребил край рубахи, глядя на меня исподлобья, как провинившийся пёс, который хочет попроситься на улицу.

– Ну? – спросил я, бросая ветошь на верстак. – Чего мнёшься, Ульф? Говори.

Великан шмыгнул носом и прогудел:

– Ульф хочет пойти.

– Куда? На причал, рыбу смотреть?

– Не, – он мотнул лохматой головой. – Ульф к Тито хочет.

Я замер, не донеся руку до ковша с водой. Повернулся к нему.

– К Тито? Зачем?

– Болеет Тито, – Ульф нахмурил светлые брови, силясь выразить сложную мысль. – Шею ободрал. Ульф хочет здоровья пожелать и фигурку подарить – рыбку. Чтоб Тито не грустил.

В словах было столько простоты, что стало не по себе. Ульф не видел в старом кузнеце врага или завистника – просто человека, которому больно.

– Дело доброе, – кивнул я медленно. – Иди, конечно.

Ульф расплылся в улыбке, но тут же снова стал серьёзным.

– А Кай? – спросил тот с надеждой. – Кай с Ульфом пойдёт? Вместе здоровья пожелаем. Тито обрадуется. Помиримся.

Я посмотрел в эти чистые глаза и едва сдержал вздох. Святая простота. Для Ульфа мир делился на «хорошее» и «плохое», без полутонов. Он не понимал, что моё лицо для старого Тито сейчас страшнее, чем лик смерти. Я – живое напоминание о его никчёмности. Если приду к его одру с пожеланиями здоровья, тот решит, что я пришёл плюнуть в душу.

– Нет, Ульф, – ответил мягко. – Не пойду.

– Почему? – уголки его губ поползли вниз. – Тито будет рад. Ульф знает. Надо мириться, Кай.

– Не думаю, что он будет рад меня видеть, друг. Ему сейчас покой нужен, а не гости вроде меня.

Ульф секунду обдумывал слова, шевеля губами, потом махнул огромной ручищей:

– Как-нибудь потом! – решительно заявил он. – Сначала Ульф сходит, разведку проведёт. А потом и Кай придёт.

– Договорились, – я не стал спорить. – Иди. Только долго не засиживайся – Норе не мешай.

– Ульф понял! Ульф быстро!

Детина развернулся и бодро зашагал вверх по тропе, сжимая в кулаке деревянную рыбку. Я смотрел вслед, пока его спина не скрылась за поворотом скалы.

Остался один, вышел из-под навеса и сел на деревянную лавку, прислонившись к стене. Солнце клонилось к закату. Небо над морем окрасилось в тревожные багрово-фиолетовые тона, будто за горизонтом кто-то раздувал небесный горн. Вода в бухте потемнела, стала похожа на расплавленный свинец. Редкие чайки с криками возвращались к гнёздам на скалах.

Я прикрыл глаза, давая телу расслабиться после смены. Утром Алекс не пришел. Нет, это бывало крайне редко – в основном же вечер был его временем. Обычно, когда тени становились длинными, на тропе появлялась худощавая фигура рыжего. Он приходил всегда неслышно, ставил на верстак пузырёк из тёмного стекла с составом и молча ждал, пока я выпью эту жгучую дрянь.

Сегодня тропа была пуста. Открыл глаза и посмотрел на дорогу, ведущую к оливковой роще – никого.

Странно. Алекс педантичен до тошноты. За пять лет ни разу не пропустил сеанс, даже когда сам валился с ног от усталости или лихорадки, его одержимость моим лечением была сильнее любых обстоятельств.

«Может, закончились травы? – подумал лениво. – Или Нора запрягла какой-то работой?»

А может, он просто сдался?

Мысль пришла спокойно – мы застряли на девяноста девяти процентах три месяца назад. Рубцовый барьер стоял насмерть, как гранитная скала. Алекс перепробовал всё, что знал. Я видел, как в его зелёных глазах с каждым днём угасал профессиональный азарт, уступая место раздражению. В последний раз он сам заговорил про другого лекаря – практика стадии Пробуждения.

Если тот решил, что дальше нам с ним идти некуда – я его не осужу. Он сделал больше, чем кто-либо мог, но неизвестность царапала. Не похоже это на него – исчезнуть молча. Рыжий скорее швырнул бы мне в лицо пустой флакон и сказал, что я безнадёжен, что больше ничего не сделать, чем просто не пришёл.

Я поднялся с лавки. Подошёл к бочке с водой, зачерпнул пригоршню – вода была ледяной и солёной. Плеснул в лицо, смывая пот и сажу. Соль защипала кожу, прогоняя сонливость.

Нужно сходить и проверить.

Вытер лицо краем рубахи и двинулся по тропе в сторону оливковой рощи. Под ногами хрустела мелкая галька, ветер шевелил волосы. Тропа виляла меж старых стволов олив. В роще вечер наступал быстрее. Густые кроны отбрасывали длинные тени, похожие на скрюченные пальцы.

С каждым шагом шум деревни и прибоя становился глуше, тонул в стрекоте цикад и шелесте листвы. Я шёл быстро. В воздухе висела пыль, запах нагретой за день земли и дикого чабреца, который Алекс так не любил, считая его «сорняком для коз».

Хижина вынырнула из-за густого куста розмарина. Я замедлил шаг и остановился в десяти метрах от плетня.

Тишина. Обычно уже отсюда слышно постукивание пестика о ступку или бульканье кипящих реторт. Обычно над крышей, крытой почерневшим тростником, вьётся струйка едкого дыма, пахнет серой, горечью и чем-то кислым. Сейчас труба была холодной – ни дымка, ни звука, кроме ветра, гуляющего в ветвях.

Я подошёл ближе, толкнул калитку, на сушильной раме под навесом висели пучки полыни.

– Алекс? – позвал негромко.

Ответа не было. Подошёл к двери, что была заперта. Поднял руку, чтобы постучать, но замер, прислушиваясь – внутри тихо.

Стукнул костяшками по дереву.

– Эй, Рыжий. Ты там?

Тишина в ответ.

Обошёл хижину кругом. С задней стороны, где трава росла выше пояса, было маленькое оконце, затянутое бычьим пузырём с крохотной щелью. Я приник глазом, щурясь в сумрак.

Внутри идеальный порядок. Длинный стол, заваленный инструментами, был пуст. Реторты вымыты и перевёрнуты вверх дном на тряпице. Очаг вычищен, на табурете аккуратной стопкой лежали книги. Лежанка заправлена.

Алекса не было. Я отстранился от окна и выпрямился, глядя на темнеющее небо сквозь ветви олив.

«Сдался», – подумал спокойно. Это логично – пять лет парень бился головой о стену, пытаясь сшить то, что, возможно, сшить нельзя. Мой последний процент – проклятый рубец в Нижнем Котле, стал его личным поражением. А Алекс не умел проигрывать – может, сегодня утром проснулся, посмотрел на склянки и понял: хватит.

Я вздохнул, чувствуя, как вечерняя прохлада касается лица.

Взгляд скользнул вниз, сквозь просветы в деревьях, где внизу лежала бухта. Вода уже стала чернильной, лишь редкие огоньки отражались в ней дрожащими точками.

И где-то там ждал Брок.

«Да или нет, Кай?» – звучал в голове хриплый голос.

Если лечение окончено, значит, я либо ищу практика стадии Пробуждения – не просто практика, а лекаря, либо остаюсь таким, какой есть – без Внутреннего Горна, без возможности влить в сталь душу, без силы, способной бросить вызов чудовищу.

Ковать оружие против Левиафана с таким изъяном невозможно. Чтобы пробить шкуру Духовного Зверя, нужна магия, вбитая в металл молотом Практика. Без прорыва барьера, я – просто хороший ремесленник.

Посмотрел на руки – в сумерках те казались серыми, словно вылепленными из глины.

Допустим, скажу «Нет». Странно, но облегчения от такого возможного решения не почувствовал. Наоборот, на плечи навалилась тяжесть.

– Ладно, – сказал вслух пустой хижине.

Надо найти Алекса. Если тот решил уйти или бросить это дело – пусть скажет прямо. Мы не чужие люди, чтобы исчезать по-английски.

Я развернулся и направился вниз по склону, где зажигались первые огни деревни и слышался людской гомон. Возможно, Рыжий там. У Норы или… да больше ему негде быть.

Тропа от оливковой рощи спускалась к деревне крутым зигзагом, под сапогами шуршал щебень. Обычно в этот час, когда солнце тонет в море, в деревне становится тихо. Рыбаки, уставшие от волн и соли, тянутся в таверну или по домам, к очагам и мискам с похлёбкой, но сегодня воздух дрожал от голосов.

Гул поднимался от колодезной площади, и был тревожным, с нотами раздражения и женского визга. Я нахмурился, ускоряя шаг.

Выйдя на утоптанный пятачок в центре поселения, сразу понял причину переполоха. Вокруг старого колодца собралась небольшая толпа – в основном женщины. Их было трое или четверо, но шума те производили, как рыночная площадь в Мариспорте. Пустые вёдра валялись на земле, а деревянный ворот колодца застыл, накренившись набок.

Толстая и ржавая цепь, кованная ещё, наверное, дедом Тито, лежала на камнях. Обрывок болтался на валу.

– О, гляди-ка! – раздался пронзительный голос Джины – жены рыбака, стоило выйти на свет единственного факела, воткнутого в землю. – Кай идёт! Лёгок на помине!

Женщины обернулись, взгляды – требовательные, уставшие и злые. Джина – крупная женщина с руками, привыкшими чистить рыбу быстрее, чем я кую гвозди, упёрла кулаки в бока.

– Ну, слава Морской Владычице, хоть один мастер с руками, а не с трясучкой! – выпалила та вместо приветствия. – Кай, ты погляди, что делается! Воды ни капли, ужин варить не на чем, детей мыть нечем!

Я подошёл ближе, кивнул женщинам.

– Вечер добрый. Что стряслось? Цепь не выдержала?

– Не выдержала⁈ – взвизгнула Джина, пнув пустое ведро. – Да она ещё утром еле дышала! Мы старосте Бартоло говорили: «Отдай Каю, пусть новый подвес сделает!» А он что? «Уважение», говорит! «Тито», говорит, «заказ нужен, чтоб духом воспрял, я ему уже отдал его неделю назад»! Неделю, Кай, неделю!

Она сплюнула на землю.

– Воспрял, как же! Напился, как свинья, работу бросил, а потом и вовсе в петлю полез! А мы теперь с сухими вёдрами стоим!

Старая Мара – самая древняя старуха в деревне – шамкнула беззубым ртом, кивая:

– Грех это, ой грех… Работу взял, а людей подвёл. Раньше за такое, бывало, и камнями гнали.

Я подошёл к вороту, потрогал обрывок цепи. Металл был старым, изъеденным солью и ржавчиной до сердцевины. Звенья истончились в местах трения. Это должно было случиться – железо имеет свой срок, как и люди.

– Мастер, – Джина шагнула ко мне, понизив голос. – Ты бы сделал, а? Мы ж знаем, что у тебя руки золотые. Твои-то крючки вон, три сезона служат и хоть бы хны. Скуй нам цепь, Кай. А со старостой мы сами поговорим, уши ему прожужжим, чтоб заплатил как следует. И вообще, он ещё от общины своё получит, за то, что Старому Тито заказ отдал, а не тебя попросил! За все получит! Разве может староста так поступать⁉

Я выпрямился, отирая ржавчину с пальцев.

– Цепь – это не крючок, Джина, – сказал спокойно. – Это работа на несколько дней. Нужно много железа, нужно варить каждое звено. Прямо сейчас я воды вам не добуду.

– Да хоть начни! – не унималась она. – А то пока этот очухается, мы тут все от жажды передохнем!

Я посмотрел на неё, потом на остальных. В глазах – усталость и надежда. Для них всё просто: старое сломалось, потому что мастер был плохой. Новое должно быть хорошим, потому что новый мастер – хороший.

Староста Бартоло, видимо, хотел как лучше – дать Тито шанс, поддержать старого друга заказом, чтобы тот почувствовал себя нужным. А вышло, что этим доверием он только ускорил его падение. Тито, видимо, понял, что не справляется, запил от страха подвести, и в итоге подвёл всех куда страшнее, чем просто сорванным сроком.

– Я поговорю со старостой, но обещать ничего не буду. Тут порядок нужен. Нельзя просто так за чужой заказ браться.

Джина фыркнула, но отступила.

– Поговори, поговори. Только скажи ему, что если к утру воды не будет, мы к его дому с этими вёдрами придём и греметь будем, пока у него голова не лопнет. Мы назначим собрание! Бартоло ещё свое получит! Нового старосту избирать будем!

Я кивнул и отошёл в тень, оставляя их ворчать у колодца.

Эта сломанная цепь была как символ. Старый мир бухты, державшийся на традициях и уважении к сединам, прогнил и лопнул, и теперь они хотели, чтобы я, чужак с Севера, сковал им новый мир, который не ржавеет.

Я огляделся по сторонам, ища глазами знакомую рыжую макушку – Алекса здесь не было. На площади вообще было мало мужчин.

Где же он? Он редко спускается в саму деревню – не любит людских взглядов. Если его нет в хижине, есть только одно место, куда он мог пойти.

Нора, травница, живущяя на отшибе, у которой отлёживался незадачливый самоубийца Тито. Алекс уважал Нору, иногда обменивался с ней травами. Если кто и знал, где пропадает мой лекарь, то это она. А может, он прямо там, помогает ей? Вряд ли, насколько я понял, там ничего серьезного – ногу ушиб, да шею натер.

Ноги повернули в сторону окраины, к дому, увитому плющом. Если Алекс там – значит, ещё не бросил ремесло, а если не бросил ремесло… значит, есть шанс, что он не бросил и меня.

Дом Норы стоял на краю деревни, где улицы теряли очертания и растворялись в зарослях кустарника и дикого винограда. В сгустившихся сумерках хижина, увитая плющом, выглядела как мохнатый зверь, припавший к земле. Из единственного окна, похожего на жёлтый глаз, лился свет лампы.

Даже с тропинки чувствовал аромат сушёной мяты и камфары. У двери толпились люди.

Я замедлил шаг, вглядываясь в лица – это не шумные бабы с вёдрами, а «тяжёлая артиллерия» Бухты – трое старейшин, бывшие шкиперы и рулевые, чьи лица напоминали кору. Они стояли молча, скрестив руки на груди.

Чуть в стороне от стариков, нервно постукивая каблуком сапога по камню, стоял Марко. Сын старосты выглядел напряжённым – плечи сутулые, челюсти сжаты. Он первым заметил меня, выходящего из тени, и в глазах метнулось что-то похожее на облегчение, смешанное с досадой.

Я кивнул старикам, но подошёл прямо к Марко.

– Как он? – спросил тихо, кивнув на светящееся окно.

Марко покачал головой.

– Хуже, чем думали, – выдохнул парень, косясь на дверь. – Нора говорит, что внутри что-то гниёт. То ли горло себе передавил, когда падал, то ли хрящи раздробил… Дышит со свистом, лицо синее. Плохо, Кай. Очень плохо.

Он помолчал и добавил совсем тихо:

– Рыжий твой там с Норой, пытаются что-то сделать.

Почувствовал, как внутри кольнула совесть. Не вина – нет, я не толкал Тито в петлю. И всё же, главная новость была хорошей: Алекс здесь и работает. Спасает жизнь старому завистливому дураку, который полгода назад орал, что Алекс травит его коз.

– Значит, справятся, – сказал ровно. – Алекс знает своё дело.

Марко вдруг схватил меня за локоть – хватка была жёсткой, не дружеской.

– Отойдём, – бросил парень и потянул за угол дома.

Я позволил себя увести, хотя внутри шевельнулось раздражение. Марко всегда был себе на уме – правильный, серьёзный, будущий староста, но в нём не было той морской широты, что у отца. Бартоло был как скала, о которую разбиваются волны. Марко был как риф – острый и скрытый под водой.

Мы остановились там, где нас не могли услышать старики. Марко отпустил руку и встал напротив, уперев руки в бока.

– Слушай, Кай, – начал тот. – Знаю, мы с тобой не особо ладим. Ты сам по себе, я сам по себе. Но сейчас вопрос стоит ребром. Помоги мне – я помогу тебе.

Я прислонился плечом к стене дома и скрестил руки на груди.

– Слушаю.

– Ты был у колодца? Видел баб? – Марко говорил быстро, глотая окончания слов. – Отец совершил ошибку – доверил Тито заказ на цепь. Хотел как лучше, по-людски – поддержать старика, дать ему заработать, чтобы тот духом не пал. Глупо, конечно, но отец у меня сентиментальный стал к старости.

Он скривился.

– А теперь представь, что будет? Что из-за жалости старосты мы все остались без воды? Что он рискнул благополучием всей Бухты ради пьяницы? Это удар по репутации, Кай. Старейшины и так косо смотрят. Если Тито помрёт, не доделав работу – отца сожрут.

Я молчал, ожидая главного. Марко перевёл дух и выпалил:

– Цепь лежит у Тито в кузне. Он начал её, но там… одно название. Я хочу, чтобы ты её доделал.

Парень шагнул ближе, понизив голос до шёпота:

– Кузня открыта. Пришлю надёжных мужиков, перетащим всё к тебе на уступ ночью. Тихо. Никто не увидит. Ты доделаешь работу – быстро, сегодня же. А утром повесим её на колодец и скажем, что Тито успел закончить перед тем, как… ну, ты понял. Что честь мастера спасена, и долг перед деревней он выполнил.

Я посмотрел на Марко внимательнее – в глазах читался холодный расчёт. Ему плевать на честь Тито, ему нужно прикрыть спину отца и, что важнее, свою собственную, как будущего наследника власти.

– Какая моя выгода, Марко? – спросил прямо. – Ты предлагаешь мне сделать работу, потратить уголь, силы и время, но при этом сделать это так, чтобы все думали, будто это работа другого мастера – того самого, который поливал меня грязью три года. О таком меня ещё никто не просил.

Марко прищурился – наверное, ожидал торга, но другого рода. Он подошёл вплотную, и я почувствовал запах прокисшего вина от одежды.

– Выгода? – процедил тот сквозь зубы. – А ты подумай, Кай. Из-за кого старик в петлю полез? Кто у него хлеб отнял? Кто пришёл сюда чужаком и всё под себя подмял?

Внутри что-то щёлкнуло. Холодная ярость – привычная спутница моей прошлой жизни, подняла голову. Парень решил сыграть на чувстве вины. Глупо.

– Если ты думаешь, Марко, что такой дешёвой манипуляцией заставишь меня почувствовать укол совести – ты идиот, – сказал я тихо. Голос не изменился, но Марко отшатнулся, словно я его ударил. – Я ни у кого ничего не отнимал – просто трудился. И это не сработает.

Марко сжал кулаки, лицо пошло красными пятнами.

– Ладно… – прошипел мне. – Ладно, ты гордый. Но я буду старостой, Кай. Отец не вечен. И когда я займу его место – тебе придётся со мной считаться. А иначе… ты понимаешь. Жизни тебе в этой деревне не будет – налоги подниму, уголь перекрою, людей настрою. Думай, кузнец.

Смотрел на него и не чувствовал страха, только усталость от человеческой глупости. Отлепился от стены и сделал шаг вперёд, вынуждая Марко отступить. Мы стояли нос к носу. Я чуть выше, но дело не в росте – дело в том, что я видел смерть, а он – только свои амбиции.

– Марко, – произнёс, и в голосе зазвучало железо, что я ковал каждый день. – Ты слишком много на себя берёшь.

Парень попытался что-то возразить, но я не дал.

– Ты не достиг ничего собственными руками. Ты собираешься взять должность старосты просто потому, что твой отец – староста. И теперь стоишь тут и ведёшь себя как заносчивый глупец. Думаешь, меня можно запугать тем, что ты «не дашь мне жизни»?

Я усмехнулся.

– Оглянись. Все в этой деревне хотят мои крючки, мои ножи, мои скобы. Пять лет я здесь – уже стал своим, нравится тебе это или нет. Твоя речь или твоё отношение уже ни на что не повлияют. Люди пойдут ко мне, потому что я делаю работу хорошо. А не потому, что ты им разрешишь.

Марко молчал, хлопал глазами, растеряв весь запал.

– Но твой отец, – продолжил я мягче, сбавляя давление, – в отличие от тебя, действительно мне помог. Он принял меня пять лет назад, дал кров, не задавал лишних вопросов, когда мы пришли сюда беженцами.

Я выдержал паузу, давая словам впитаться.

– Так что я помогу твоему отцу. Не потому, что ты просишь – ты просишь по-хамски и глупо. А потому, что я уважаю Бартоло и не хочу, чтобы на его имя легла тень из-за твоей трусости и слабости Тито.

Марко сглотнул, злость сменилась растерянностью. Он понял, что проиграл этот разговор, но получил то, что хотел.

– Но это будет один раз, – отрезал я, глядя ему в глаза. – Один. Кузнец и другой кузнец – это конкуренты. Не важно, в петле один из них или на троне. Я сделаю цепь, но ты запомнишь этот разговор.

Марко медленно кивнул – выглядел так, словно его только что окунули головой в бочку с ледяной водой.

– Присылай людей, – бросил я. – Пусть несут железо ко мне. Я буду в кузне.

– Да… – голос Марко дрогнул. – Хорошо. Через час.

Он развернулся и почти бегом направился к освещённой части улицы, прочь от меня и от разговора, в котором он наверняка почувствовал себя маленьким мальчиком.

Я остался один у стены, увитой плющом.

Повернулся к окну дома Норы – за мутным стеклом двигались тени. Алекс там – работал, боролся за жизнь человека, который его ненавидел. Я не стал стучать, не сейчас – ему нужна тишина и концентрация.

Посмотрел на ночное небо, усыпанное мириадами звёзд, таких ярких, какие бывают только на юге.

«Алекс не сдался, – подумал я. – Значит, и я не должен».

Мысль пришла внезапно, как удар молота по раскалённой заготовке. Все эти годы обманывал себя, говоря, что мне достаточно того, что есть. Что мирная жизнь, простые крючки – это и есть счастье.

Ложь.

Я кузнец, но и практик. Чувствую этот мир через поток Ци, через жар Внутреннего Горна, через дыхание металла. И жить наполовину – это всё равно, что ковать одной рукой.

Мне нужен практик, восстанавливающий каналы, мне нужен мастер стадии Пробуждения – это не просто возможность, о которой говорил Брок – это потребность.

Я хочу вернуть силу – хочу, чтобы мой Горн снова ревел в животе, плавя реальность.

Опустил взгляд на тёмную бухту. Где-то там, в глубине, спал Левиафан. И вдруг понял, что ответ на вопрос Брока уже готов.

– Да, – прошептал в темноту. – Да.

Это «да» не для Брока и не для золота – это «да» для меня самого.