Текст книги "Системный Кузнец IX (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

Соавторы: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– И ещё одно, – понизил голос, делая его жестким. – Ты нашёл меня благодаря ЕМУ. Он наследил в Мариспорте, поднял шум, и ты, как опытный охотник, подобрал этот след. Без Брока, без его «глупой суеты», ты бы сейчас не стоял здесь, а я бы завтра продолжил ковать крючки. Так что он уже выполнил свою часть сделки.

Незнакомец молчал, в глазах что-то изменилось – презрение сменилось холодным расчётом – видимо, взвешивал слова.

– Ты дерзок, кузнец, – произнёс он, и в голосе проскользнуло странное уважение. – Вести себя так, ставить условия, когда на руках нет козырных карт… Это либо глупость, либо безумие.

– Это не партия в карты, – ответил я спокойно. – Это моя жизнь, и я играю её так, как считаю нужным.

Повисла тишина. Ветер свистел в расщелинах скал, внизу ударяло о камни море. Я чувствовал, как пульсирует заблокированный Горн, отзываясь на напряжение момента. Всё висело на волоске – мужчина мог развернуться и уйти. Или сбросить меня со скалы за наглость.

Но тот кивнул. Медленно, неохотно, но это согласие.

– Ладно, – выдохнул мужчина. – Бес с ним. Охотник твой – пусть будет. Лишние руки на острове тоже пригодятся, если не дурак. Но условие моё остаётся неизменным: время. Мы не будем ждать.

– Когда? – спросил я.

– Завтра вечером, на закате. В Мариспорте есть таверна «Медный Якорь» в нижнем порту. Знаешь её?

– Найду, – кивнул я. «Медный Якорь» славился как сборище наёмников и проходимцев.

– Будь там до первого удара вечернего колокола, – его тон стал сухим и деловым. – Брока найдёшь сам – это твоя забота. Но если опоздаешь хоть на минуту – корабль уйдёт, и второго шанса не будет.

– Я привык к жёстким срокам, – ответил я. – На острове… я получу лечение?

– На острове ты получишь возможность, – поправил он. – Лекари там есть, но сначала – испытание. Без него ни один чужак не ступит на камень Гильдии, будь он хоть трижды мастером. Мы не пускаем к наковальням посторонних.

Я усмехнулся. Вся жизнь здесь была одним сплошным испытанием.

– Справлюсь.

Теперь, когда сделка была заключена, когда назад пути не было, оставался последний вопрос, самый важный.

– Кто ты? – спросил я в третий раз. Теперь уже не с опаской, а с требовательностью партнёра. – Я иду за тобой в неизвестность и хочу знать имя того, кто ведёт.

Мужчина чуть склонил голову – жест скуп, но в нём не было прежней надменности.

– На острове меня знают как Лоренцо, – произнёс он. – Но здесь, на этом берегу, я ношу другой титул – искатель Искр.

Лоренцо посмотрел на свои руки, покрытые старыми ожогами, и на мгновение маска уверенного вербовщика дала трещину. Я увидел в его взгляде ту же тоску, что грызла меня самого.

– Так называют тех, кого Гильдия посылает искать мастеров, достойных Иль-Ферро, – добавил он тише, с горечью, которую не до конца смог скрыть. – Я отрабатываю долг перед Гильдией, Кай. Это моя ссылка. Когда приведу им того, кого они ищут – мне позволят вернуться. Позволят снова взять молот в руки.

Я внимательно посмотрел на него. Вот оно что.

– Так что, кузнец… – он криво улыбнулся – улыбка была самой честной за вечер. – Ты не единственный, кому нужен этот путь – мы оба хотим домой. Просто мой дом там, а твой ещё предстоит построить.

Он отступил назад, запахивая плащ.

– Завтра на закате. Не опаздывай, северянин.

Лоренцо развернулся и быстро зашагал вниз по тропе – шаги были бесшумными и уверенными. Через мгновение силуэт растворялся в сумерках, оставив меня наедине с ветром и принятым решением. Сделка состоялась – мосты ещё не сожжены, но факел уже поднесён.

Я остался один.

Ветер усилился, пробираясь под рубаху. Известняк под ногами, ещё недавно хранивший тепло южного солнца, теперь казался ледяным, как и эта ночь, как и будущее, в которое я только что шагнул.

Подошёл к краю. Внизу рассыпались редкие огоньки, словно звёзды, упавшие на землю.

Я знал каждый из них.

Вон тот, тёплый и желтоватый, в окнах «Трёх Волн» – Марина, должно быть, протирает столы после ужина, а Лючия укладывает младшую. Чёрный провал на месте кузни Тито – старик спит, впервые за годы трезвый и, надеюсь, спокойный. Тусклый огонёк у причала – Доменико, наверное, опять сидит у воды, перебирает сети и шепчет молитвы спящему зверю. Никто из них не знал, что я ухожу. Для них завтрашний рассвет принесёт обычный день: скрип уключин, запах рыбы, но мой молот будет молчать. Кузня опустеет.

Я опустился на камень в последний раз. Скрестил ноги и закрыл глаза – не ради практики, а ради прощания.

Потянулся чувствами наружу, ощущая те самые потоки, о которых говорил Лоренцо: тяжёлую, надежную Землю снизу, солёную Воду с моря, острую нить Ветра. Пять лет они держали меня. Пять лет этот камень слушал моё молчание, впитывал мою горечь и надежду.

– Спасибо, – произнёс беззвучно.

Кузнецы не говорят красивых речей. Мы благодарим работой, но сейчас, в темноте, я позволил себе слабость быть просто человеком.

Открыл глаза и встал. Механически отряхнул штаны от белой пыли.

Всё.

Развернувшись спиной к морю и ветру, зашагал вниз по тропе к дому, не оглядываясь.

Глава 12

Тропа к лачуге Алекса вилась через старую оливковую рощу. Я знал каждый камень и выступ корня, о который можно споткнуться в темноте. Пять лет поднимался сюда, как на эшафот – готовясь к боли, и спускался отсюда, шатаясь от слабости, с привкусом железа во рту.

Сегодня шёл легко, ноги сами находили опору на осыпающемся гравии. Ветер с моря путался в кронах олив. Пахло розмарином и пылью.

Я остановился у плетня. Вокруг лачуги царил идеальный порядок, странно контрастирующий с хаосом в душе её хозяина. Грядки с лекарственными травами прополоты, каждый стебель подвязан к колышку, земля взрыхлена. Алекс мог ненавидеть себя, считать свою жизнь ошибкой, но руки мастера не терпели небрежности.

В слюдяном оконце дрожал тусклый оранжевый свет. Он не спал, конечно, не спал. Для Алекса ночь была единственным временем, когда мир оставлял его в покое.

Я подошёл к двери и коротко постучал. Внутри что-то зашуршало, будто кто-то спешно накрывал стол тканью. Звякнуло стекло, затем послышались шаги.

Засов скрипнул, и дверь отворилась.

Алекс стоял на пороге и выглядел ещё хуже, чем обычно – лицо осунулось, под глазами тени, похожие на синяки. Рыжие волосы, давно не знавшие гребня, спутались в колтун. На тонких пальцах въелись свежие пятна – чёрные и едко-зелёные, следы каких-то новых реагентов.

Он молчал, глядя колючими, вечно настороженными глазами, в которых застыл немой вопрос: «Зачем пришёл? Больше сеансов не будет».

– Это я, – сказал тихо. – Нужно поговорить.

Алекс помедлил секунду, словно взвешивая, стоит ли впускать в свою нору кого-то живого, а потом молча отступил в сторону, освобождая проход.

Я шагнул внутрь. В нос ударил знакомый запах – смесь серы, сушёной полыни и чего-то металлического. Лачуга была такой же, как и всегда: аскетичной, неуютной, больше похожей на склад, чем на жильё. Мой взгляд привычно скользнул по алхимическому столу. Там царил рабочий беспорядок: три каменные ступки с разноцветными порошками, пучки трав, свитки с формулами, придавленные кусками породы. Над глиняной спиртовкой, где плясал язычок пламени, грелась мензурка с мутной жидкостью.

Жидкость в мензурке имела сложную структуру – острые кристаллические иглы, готовые разорвать стабильность раствора. Это нечто новое, не из цикла «Мягкой штопки». Не лечебное зелье и не яд в чистом виде.

– Работаешь? – спросил я.

Алекс пожал плечами, проходя к столу и прикрывая мензурку ладонью.

– А что ещё делать? – голос был сухим.

Я кивнул. Ходить вокруг да около не было смысла. Мы с ним никогда не умели вести светские беседы о погоде.

– Я уезжаю, Алекс, – сказал просто. – Скорее всего, сегодня ночью. Мне нужно добраться до Мариспорта, найти Брока, а оттуда – на Иль-Ферро.

Он замер. Спина напряглась под грязной рубахой.

– В Мариспорт? – переспросил парень ровным голосом, не оборачиваясь.

– Да.

– Нашёлся целитель?

В вопросе сквозило всё: пять лет работы, сотни бессонных ночей, двенадцать составов, меняющихся по фазам луны. Девяносто девять процентов восстановленных каналов. И теперь, на финише, кто-то другой должен поставить точку. Я чувствовал, как это бьёт по его гордости, по тому единственному смыслу, который держал его здесь.

– Вроде как, – ответил, стараясь говорить мягче. – Меня пригласили на остров, пройти испытание Гильдии кузнецов. Говорят, там есть те, кто работает с тонкими материями. Кто может убрать рубец.

Алекс молчал, медленно опустился на край кушетки, сцепив руки в замок между коленями. Лицо превратилось в маску – ни обиды, ни гнева, только пустота. Я знал: тот ожидал этого рано или поздно.

– Пришёл попрощаться, – продолжил я. – И поблагодарить.

Сделал шаг к нему.

– Спасибо тебе за всё. За то, что вытащил меня с того света. За то, что пять лет терпел моё нытьё и вонь палёной плоти. За то, что сдержал слово, Алекс. Ты ведь мог бросить всё и уйти в любой день, но ты остался. То, что я жив, почти здоров – это твоя победа, не моя.

Я протянул руку.

Алекс посмотрел на ладонь, потом на меня. В зелёных глазах мелькнуло что-то странное – тоска пополам с удивлением.

– Мы так и не стали друзьями, Кай, – вдруг сказал он тихо.

– Да, – согласился с ним. – Не стали. Но я всё равно ценю то, что ты сделал, больше, чем могу сказать.

Парень наконец поднял руку и пожал мою – ладонь была ледяной, сухой и костлявой, словно я здоровался со скелетом. Моя же рука всегда была горячей. Лёд и пламя, мы были слишком разными, чтобы сойтись.

Рукопожатие вышло коротким и скомканным. Алекс быстро отдёрнул руку.

– Я как раз делал ещё одно снадобье, – пробормотал парень, кивнув на мензурку. – Думал… может быть, на этот раз получится пробить. Рискованно, но…

– Я уезжаю, – оборвал не жестоко, но твёрдо. Не было смысла бередить раны призрачным «если бы». Решение принято.

Алекс кивнул и снова уставился в пол.

– Вернёшься назад в Яр? – спросил я, присаживаясь напротив на шаткий табурет. – Или поедешь в Столицу?

Он поднял глаза, и я увидел в них такую бездну усталости, что стало не по себе.

– Я забыл, зачем живу, Кай, – произнёс он. – Раньше мечтал стать великим практиком. Как идиот, полез ловить цзянши, чтобы разбогатеть. В итоге отец сбрендил, пытаясь меня спасти, и погиб… А я? Я был полон амбиций, но это пустые мечты. Мой предел – вторая ступень Закалки. Всё.

Алхимик горько усмехнулся.

– Я никогда не смогу стать таким лекарем, какого ты ищешь. Тонкая работа с энергией? Чушь. Мой удел – варить отвары от поноса и мешать мази от чесотки. Энергия никогда не будет подчиняться мне так, как тебе. Я… просто аптекарь.

Я молчал. Что тут скажешь? Утешать его было бы ложью, а Алекс ненавидел ложь.

– Как думаешь, почему мы не смогли стать друзьями? – вдруг спросил он снова.

– Потому что ты сам никогда меня не подпускал, – ответил я честно.

– Верно, – тот кивнул. – Вообще не умею подпускать людей. Раньше был не таким… Я был неугомонным и дерзким. Думал, что море мне по колено.

– Ты и сейчас неугомонный и дерзкий, – усмехнулся я. – Просто забыл об этом.

Алекс обвёл взглядом свою лачугу – грязные стены, пучки трав под потолком, сиротливую койку.

– О чём думаешь? – спросил я.

– Не уверен, что теперь это место мне нужно, – тихо сказал он. – Да, есть Нора, есть люди, пациенты… Но то, что я чувствую от тебя сейчас, Кай… Эту решимость и желание отправиться навстречу жизни, рискам… Это вызывает во мне тоску, потому что я этого не чувствую – пуст.

Парень замолчал. В лачуге повисла тишина. Слышно было только, как сипит пламя спиртовки и где-то далеко, внизу, волны лижут гальку. Мы сидели друг напротив друга – два изгоя, спасатель Предела и алхимик, просидевшие в одной лодке пять лет, но так и не начавшие грести в одну сторону.

Слов не было. Искать их было трудно и, наверное, не нужно.

– Может быть, ты сам себя не понимаешь, – наконец сказал я, вставая. Табурет скрипнул под моим весом. – Может быть, ты чувствуешь ровно то же самое – желание двигаться. Просто не разрешаешь себе это заметить, потому что привык наказывать себя.

Алекс не ответил – смотрел на свои руки, испачканные реагентами.

– Прощай, Алекс, – сказал я. – Найди себя. Ты хороший человек.

– Который наделал много ошибок, – закончил он за меня.

– Все мы наделали много ошибок. Иначе бы нас здесь не было.

– Может, мы ещё встретимся когда-нибудь, – буркнул тот, не поднимая головы.

– Может быть.

Я направился к двери, но у самого порога остановился.

– И ещё одно, – сказал, оборачиваясь. – Если вдруг Ромуло зайдёт… или пришлёт весточку. Скажи ему, что я уехал. К сожалению, не смогу выполнить заказ на лодку. И передай, что благодарен ему за всё.

Алекс кивнул деловито и сухо. Маска вернулась на место.

Я вышел в ночь.

Ветер ударил в лицо прохладой, выдувая из лёгких тяжёлый дух алхимической лаборатории. Над Бухтой висела россыпь звёзд, ярких и колючих. На душе было и тяжело, и легко одновременно – странная смесь, будто сбросил тяжкий груз, но вместе с ним потерял часть себя.

Сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие солёным воздухом, и начал спускаться по каменистой тропе вниз, к спящей деревне. К новой жизни.

Гравий хрустел под сапогами, оливы, обступавшие тропу, стояли неподвижной стеной, словно безмолвная стража, провожающая чужака. Я шёл, глядя под ноги, и старался не думать о том, что оставляю позади. Тишина ночи смыкалась за спиной.

Бух-х!

Резкий звук удара дерева о камень разорвал тишину. Дверь лачуги с грохотом распахнулась, ударившись о наружную стену.

– Кай!

Крик был хриплым и отчаянным, будто человек вытолкнул воздух из лёгких вместе с именем.

Я замер и медленно обернулся.

Алекс стоял в дверном проёме, одной рукой ухватившись за косяк. Слабый свет масляной лампы бил ему в спину, превращая фигуру в силуэт. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, словно парень только что пробежал марафон, а не сделал два шага за порог. Плечи, обычно сутулые, были расправлены, а подбородок вздёрнут.

Мы смотрели друг на друга через десяток шагов ночной тропы. Я снизу, он сверху.

– Возьми меня с собой.

Слова повисли в воздухе.

Уголки моих губ сами собой дрогнули, складываясь в улыбку. Время – странная штука, оно любит рифмы. В памяти вспыхнула картина пятилетней давности – мы с Броком собирались уходить из Костяного Яра, когда Алекс сказал тоже самое: «Возьмите меня с собой». Тогда это была мольба должника, бегущего от пепелища. Крик о спасении.

Сейчас передо мной стоял другой человек – он ничего мне не должен – ни золота, ни жизни, ни клятв – это его выбор. Вольный и, пожалуй, первый по-настоящему честный за эти годы.

– На Иль-Ферро? – спросил я спокойно, не сходя с места.

– Не знаю, – выдохнул Алекс, отпустил косяк и выпрямился, стоя без опоры. – Пока только до Мариспорта. А там… там время покажет.

Ветер шевельнул его спутанные рыжие волосы. В темноте не видел его глаз, но чувствовал тот самый жар, о котором говорили минуту назад. Искра, которую он считал погасшей, всё это время тлела под пеплом.

– Хорошо, – кивнул я. – Конечно.

Алекс не шелохнулся, словно не верил, что всё решилось так просто.

– Я сейчас иду к Бартоло, – перешёл я на деловой тон, гася лишние эмоции. На сантименты времени не было. – Попробую найти транспорт до города. Ты собирайся. Бери только самое необходимое – то, что влезет в заплечный мешок. Инструменты, редкие травы, записи.

– Понял, – голос парня стал собранным. Тот самый Алекс, который спасал жизни, отключая жалость.

– И имей в виду, – предупредил я, глядя на тёмный силуэт. – Не знаю, как всё сложится с Лоренцо. Человек, который меня позвал… он жёсткий. Попасть на Остров будет трудно. Я не могу гарантировать тебе место в лодке.

– Пока до Мариспорта, а там посмотрим, – упрямо повторил он. – Я не навязываюсь, Кай. Я просто… еду.

– Тогда жди. Я пришлю за тобой Ульфа, когда всё будет готово.

Алекс коротко кивнул и, резко развернувшись, исчез в глубине лачуги. Дверь осталась распахнутой настежь.

Я продолжил спуск, шаги звучали быстрее и увереннее. Сверху, из-за олив, доносился звон стекла и стук деревянных ящиков. Рыжий Лекарь паковал свою жизнь. Я усмехнулся в темноту. Кажется, мой маленький караван снова в сборе.

Тропа вильнула влево, огибая старый кряжистый ствол, и выплюнула меня из оливковой рощи на открытый склон. Ветер тут был сильнее, бил в грудь, пахнущий мокрой солью. Внизу, в чаше бухты, лежала деревня.

Я спускался быстро, почти бегом, не глядя под ноги. Тело помнило каждый камень, но с каждым шагом знакомый пейзаж словно истончался, превращаясь в воспоминание ещё до того, как я его покинул.

В окнах таверны «Три Волны» горел приглушённый свет. Звуки оттуда доносились глухие и смазанные – звяканье посуды и тихий говор. Марина, должно быть, протирала столы. На причале зияли пустоты – несколько лодок ушли в море, оставив черные провалы на фоне лунной дорожки. Ночная смена. Жизнь шла своим чередом, и ей было плевать, что кузнец собирает вещи.

Мои сапоги ступили на утоптанную землю главной улицы так тихо, что слышно было, как где-то за сараем шуршит мышь в сухой траве. Впереди блеснуло серебром колодца – новая цепь, которую тайком перековал за Тито, ловила лунный свет каждым звеном. Я скользнул по ней взглядом, не замедляя шага. Ровная, крепкая, без лишнего блеска – хорошая работа, прослужит им долго, когда меня здесь уже не будет. Я прошёл мимо, оставив металл холодить ночь.

Слева проплыл тёмный силуэт кузни Тито. Ставни закрыты наглухо, дверь на засове. Внутри тихо – старик, наверное, спал. Я не стал останавливаться – прощание с ним уже состоялось.

Тревога, на время отступившая после разговора с Алексом, вернулась, стоило увидеть дом старосты. Самое большое здание в деревне возвышалось в конце улицы, как крепость. Массивный песчаник, черепичная крыша, крепкая дубовая дверь – в окнах второго этажа горел свет.

Я вздохнул, переключая мысли с дружеского режима на деловой. Бартоло – мужик хороший, но осторожный, как старый краб, просто так лошадей не раздаёт, особенно посреди ночи. Придётся торговаться, просить, может быть – врать. Меньше всего хотелось врать ему сейчас.

Поднялся на крыльцо, дерево скрипнуло под ногой.

Три удара.

За дверью послышались лёгкие и быстрые шаги – не стариковские. Щёлкнул засов, и створка приоткрылась.

На пороге стояла Соня – жена Марко. Невысокая, полноватая, в накинутом поверх ночной рубашки платке. Она щурилась от темноты, держа в руке небольшую лампу – мягкое лицо при виде меня не выразило страха, лишь удивление.

– Северянин? – шепнула она, узнавая. – Ты чего в такую пору?

– Мне нужно видеть Бартоло, – сказал тихо. – Прости, что поздно. Дело срочное.

Соня кивнула, не задавая лишних вопросов – в доме старосты привыкли к ночным визитам. Она отступила, пропуская меня в сени, и крикнула вглубь дома, стараясь не повышать голос:

– Отец! Тут кузнец пришёл!

Послышалось ворчание, скрип половиц наверху, тяжелые шаги по лестнице. Через минуту в проёме внутренней двери появился Бартоло – выглядел древним и взъерошенным. Ночная рубаха, наспех накинутый овчинный жилет, седые волосы торчат во все стороны. Но взгляд выцветших глаз был ясным и цепким.

– Случилось чего? – буркнул он хрипло, вглядываясь в моё лицо.

– Случилось, – ответил я прямо. – Но разговор не для порога, Бартоло.

Старик помолчал пару секунд, оценивая меня, мою позу – шумно выдохнул через нос и посторонился.

– Заходи.

Я переступил порог.

В главной комнате дома пахло старым деревом, воском и остывшей похлёбкой. Здесь просторно и добротно – не роскошь патрициев, но крепкий достаток хозяина, который знает цену каждой балке и каждому гвоздю. Белёные стены хранили прохладу, длинный дубовый стол, способный вместить десять человек, казался пустынным островом в полумраке. На стене, в свете лампы, поблёскивал гарпун – тот самый, легендарный, с зазубринами от зубов гигантского тунца, которого поймал в молодости наш староста. Рядом висела выцветшая карта побережья, испещрённая пометками рыбных мест.

За столом сидел Марко – парень был одет, хоть и без куртки – рукава закатаны, перед ним стопка пергаментов – видимо, сводил счета за улов или готовил налоги для Мариспорта. При моём появлении тот поднял голову, и в глазах мелькнуло то же цепкое выражение, что и у отца.

Соня, неслышно ступая, поставила на край стола миску с оливками, ломоть хлеба и кувшин с водой, разбавленной кислым вином.

– Садись, – кивнул Бартоло на стул напротив себя.

Я сел. Повисла тишина – в этой части мира, где время текло медленнее, чем кровь, не принято начинать разговор на сухой желудок. Этот ритуал древнее закона: ты преломляешь хлеб под крышей хозяина, и только потом говоришь о деле, даже если за окном горит мир.

Взял оливку, кинул в рот. Марко отодвинул бумаги, сплёл пальцы в замок и уставился на меня, не моргая. Бартоло отломил кусок хлеба, медленно прожевал, глотнул вина из кружки. В тишине дома было слышно, как на втором этаже во сне вздохнул ребёнок.

Староста отставил кружку.

– Говори.

Я положил ладони на стол.

– Я уезжаю из Бухты, Бартоло. Скорее всего, сегодня ночью.

Старик не шелохнулся, даже бровью не повёл. Только пальцем провёл по краю кружки, собирая каплю вина.

– Я пришёл просить о последней услуге, – продолжил деловым тоном. – Мне нужно быть в Мариспорте завтра к утру, крайний срок – к полудню. Пешком не успею – мне нужна лошадь или повозка с погонщиком, если найдётся трезвый. Лошадь оставлю в городе у надёжных людей, мой человек её потом заберёт и привезет обратно. Разумеется, я заплачу за беспокойство.

Бартоло замер. Рука осталась лежать на столе. Молчал долго. Взгляд выцветших глаз сверлил дыру в моей переносице.

Наконец, старик медленно отложил недоеденный кусок хлеба.

– Пять лет ты жил здесь, кузнец, – пророкотал мужик низко, с глухой обидой, которую не пытался скрыть. – Ел наш хлеб, чинил наши лодки. А теперь вот так? В ночь? Посреди ужина? Как вор, уходящий от погони?

– Выбора нет, – отрезал я. – Мне нужно ехать.

– Надолго? – спросил тот тише, в вопросе звучала тяжесть.

Я посмотрел ему в глаза – врать этому человеку было бы низостью.

– Может, навсегда. А может, ещё вернусь. Я не знаю.

Бартоло переглянулся с сыном – на лице Марко отразился шок, но совсем другой породы. Если отец терял человека, которого уважал, то сын терял актив. В его глазах мгновенно щёлкнули счёты. Кузнец уезжает, деревня остаётся почти голой – только Тито, которого уже давно списали почти все.

– А кузня? – выпалил Марко, подавшись вперёд. – Что будет с мастерской?

Вопрос был резким, но правильным.

– Я забираю только личные инструменты, – ответил ему. – Здание, горн, наковальня – всё остаётся. Кузня пока за мной. Если кому-то из рыбаков нужно будет что-то выправить или подковать – пользуйтесь, ключи я оставлю. Но аккуратно, когда пойму, что ждёт меня дальше… либо вернусь, либо пришлю весточку о продаже.

– Ульф тоже? – спросил Бартоло, игнорируя хозяйственные детали.

– Да.

– И Алекс?

– Да.

Староста откинулся на спинку стула, дерево скрипнуло под весом. Старик смотрел в стол, и я видел, как на его лице проступает сложная смесь чувств: горечь от того, что деревня теряет сразу троих, и горькое понимание.

– Жаль, – выдохнул он наконец. – Очень жаль, Кай.

Поднял на меня взгляд.

– Но это ожидаемо. Такому кораблю, как ты, наша гавань всегда была мелка. Всегда чувствовалось, что ты здесь не до конца своих дней. Тишина тебе жала в плечах.

Я моргнул, удивлённый – казалось, что идеально играл роль простого ремесленника. Но старый рыбак видел течения там, где другие видели гладкую воду.

Бартоло тяжело поднялся и, шаркая, прошёл в соседнюю комнату. Мы с Марко остались в тишине. Сын старосты барабанил пальцами по столу.

Через минуту старик вернулся, в руке сжимая кожаный мешочек– старый, потёртый до блеска, стянутый шнурком. Сел обратно, развязал тесёмки и перевернул мешочек над столом.

На доску упали монеты.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Пять золотых крон Лиги старой чеканки, с полустёртым профилем первого Дожа. В свете лампы золото блестело. Пятьсот серебряных – цена хорошего баркаса или жизни наёмника.

– Если ты не против, – голос Бартоло звучал твёрдо, – Бухта купит у тебя кузню прямо сейчас.

Я замер, глядя на золото.

– Пять золотых – это более чем достойная цена, – продолжил старик, придвигая монеты ко мне широкой ладонью. – За кузню и за твой дом.

– И хижину Ульфа, – мгновенно вставил Марко, будто ждал этого момента.

Бартоло медленно кивнул, не сводя с меня глаз:

– И лачугу Алекса.

В комнате повисла тишина. Пять монет лежали между нами, как граница мира.

Я понял, что он делает – не просто сделка, а разрыв. Если коснусь этих денег – продам всё. Мне некуда будет возвращаться – ни дома на скале, ни горна, ни запаха олив, ни места, где меня ждут. Я стану богаче на пять золотых, но стану бездомным.

Бартоло предлагал мне сжечь мосты – честно и за хорошую цену. Чтобы я уходил не с якорем на шее, а свободным, но от этой свободы веяло холодом.

Я смотрел на золото, и в ушах стоял шум прибоя. Взять или оставить? Отрезать или сохранить надежду?