Текст книги "Системный Кузнец IX (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

Соавторы: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2

Я опустил инструмент на дубовую колоду, чувствуя, как гудят связки в предплечье – приятная усталость.

Солнце клонилось к закату. Косые лучи, налитые золотом, прорезали полумрак кузни, высвечивая в воздухе мириады пылинок. Пахло остывающим углём, раскалённым железом и, конечно, морем. Этот запах я переставал замечать днём, но к вечеру он всегда возвращался.

Ульф завозился в углу, с грохотом сбрасывая кожаные рукавицы на верстак.

Я обернулся. Великан стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его лицо светилось предвкушением, которое бывает только у детей перед праздником.

– Ульф пойдёт, – прогудел он, пряча огромные ладони за спину, словно нашкодивший мальчишка. – Ульф обещал.

Я кивнул, вытирая руки ветошью.

– Иди, старина. Мы сегодня хорошо поработали.

– Рыба! – радостно возвестил он, тыча пальцем в сторону своей хижины. – Большая рыба. Ульф нашёл хороший кусок, гладкий. Пьетро завтра придёт, Ульф отдаст.

Парень развёл руки в стороны, показывая размер предполагаемого шедевра – сантиметров тридцать, не меньше.

– Пьетро будет доволен, – согласился я. – С плавниками?

– С плавниками! – Ульф важно кивнул. – И с хвостом. Как настоящая, только не мокрая.

Он подхватил свой нож для резьбы, завернутый в тряпицу, и шагнул к выходу. В дверном проёме его фигура заслонила свет, превратившись в могучий силуэт, но я знал: сейчас эти руки, способные гнуть подковы и дробить камень кувалдой, будут с нежностью снимать стружку с деревяшки, боясь сделать лишний надрез.

– Доброй ночи, Кай, – бросил старина через плечо и, насвистывая незатейливый мотив, зашагал вниз по тропе.

Я остался один.

Подошёл к бочке с чистой, питьевой водой. В ней плавал ковш, сделанный из выдолбленной тыквы – подарок Марины. Зачерпнул, жадно припал губами. Вода была тёплой, с металлическим привкусом.

Пьетро… Мысли сами вернулись к мальчишке. Сын погибшего рыбака – «Щепка», как звали его местные. Он прибился к кузне полгода назад – сначала просто сидел в тени навеса, сверкая глазёнками из-под шапки чёрных волос, потом стал таскать уголь.

Он напоминал мне Брика. Раньше стоило этой мысли появиться, как внутри начинало саднить. Память о вихрастом пареньке из Верескового Оплота, который так хотел стать охотником, но остался лежать в мёртвой деревне, была раной, которая не затягивалась годами, но под южным солнцем даже старые шрамы выцветали.

Я думал о мальчике спокойно. Пьетро был другим – Брик болтал без умолку, мечтал о подвигах и свершениях, а этот молчал, наблюдал, впитывал. Его вопросы были редкими, но били точно в цель: «А зачем второй нагрев, мастер?», «А почему масло, а не вода?». В нём была та же цепкость, тот же голод до нового, но без детской наивности.

«Хороший будет кузнец, – подумал я, выплескивая остатки воды из ковша себе на лицо и шею, смывая копоть и соль. – Если захочет.».

В груди разлилась спокойная уверенность в завтрашнем дне. Пьетро сегодня не пришел – его мать, вдова Клара, держала в строгости, отпуская к «северянину» только через день, когда были переделаны домашние дела. Значит, прибежит завтра, Ульф вручит ему свою рыбу, и мальчишка расплывётся в редкой улыбке, а потом снова сядет в угол, следить за огнём.

Я вышел из кузни и сел на лавку под навесом, привалившись спиной к нагретому за день камню стены.

С уступа бухта была как на ладони. Солнце уже коснулось воды, расплющиваясь в багровый блин. Небо окрасилось в тревожные фиолетовые и оранжевые тона, а море внизу потемнело, наливаясь синевой. Чайки с криками возвращались к гнёздам на скалах, их белые крылья вспыхивали в закатных лучах.

Тишина, наполненная вздохами прибоя и стрекотом цикад в сухой траве.

Я прикрыл глаза, позволяя телу стечь с напряжения. В такие моменты казалось, что прошлой жизни не было – не было пожаров в другом мире, не было Матери Глубин, не было бега через всю страну с подорванным здоровьем. Был только этот берег, запах соли и ожидание ночи.

Шорох шагов заставил открыть глаза.

По тропе, поднимаясь от деревни, шёл человек – шёл медленно, но не шаркал – ступал твёрдо, по-хозяйски. Босые ноги, привыкшие к острым камням, ступали бесшумно.

Доменико, или как его ещё звали в деревне – Угорь.

Старый рыбак был неизменен, как эти скалы. Выгоревшие до белизны штаны, закатанные до колен, просторная рубаха, открывающая жилистую, тёмную от загара шею. Лицо, лишённое бровей и изрезанное морщинами так глубоко, что напоминало кору старой оливы, сейчас казалось высеченным из бронзы в свете заката.

Он не поздоровался словами – здесь это было лишним. Просто кивнул, подошёл и сел рядом на лавку, вытянув ноги.

Мы молчали. Смотрели, как солнце тонет в воде, как удлиняются тени от рыбацких баркасов внизу. Это был наш маленький ритуал – разделить тишину после долгого дня.

Наконец, я шевельнулся, нарушая оцепенение, встал и зашагал в кузню. Вернулся через минуту, держа в руках связку железных скоб, нанизанных на пеньковую верёвку.

– Держи, Угорь, – я протянул связку старику. – Как просил. Все по размеру, двойная закалка.

Доменико принял железо, взвесил в руке, провёл пальцем по грани скобы и хмыкнул – в этом звуке было больше уважения, чем в любой цветистой речи. Старик знал толк в вещах, от которых зависит жизнь в море.

– Доброе железо, – проскрипел он, убирая связку в холщовую сумку на поясе, одну скобу оставил в руках. – Моя «Ласточка» ещё лет десять проплавает, не развалится.

Он снова откинулся на стену, щурясь на горизонт. Но я чувствовал: старик пришёл не только за скобами. Было в его молчании что-то натянутое.

Солнце коснулось воды краем диска, и море мгновенно вспыхнуло. Мы сидели, щурясь от этого блеска, и молчали.

Это комфортное молчание, какое бывает у людей, которым не нужно заполнять пустоту словами. Доменико крутил в руках одну из скоб, шершавым пальцем проверяя грань, а я просто смотрел, как чайки, наевшиеся за день, лениво планируют к скалам.

– А ведь он придёт, Кай, – вдруг произнёс старик тихо. – Левиафан. Это не пустая брехня.

Я не обернулся, продолжая смотреть на закат – за пять лет слышал эту байку раз сто. Про стену воды, про глаза размером с мельничные жернова, про дыхание, от которого скисает вино в трюмах. Обычно Доменико рассказывал это после третьей кружки в «Трёх Волнах», размахивая руками и пугая заезжих матросов, но сейчас был трезв.

– Конечно, придёт, Угорь, – отозвался я лениво. – Как только ты починишь свою «Ласточку» и выйдешь в море, он тут же всплывёт, чтобы поздороваться.

Старик не улыбнулся, а медленно повернул голову – в выцветших глазах увидел странный блеск – не то азарт, не то страх.

– Смейся, смейся, северянин, – проворчал он беззлобно. – Тебя вчера в таверне не было, ты не слышал. А там был человек – чужак из Столицы, судя по выговору и сапогам. Сапоги у него, чтоб ты знал, из кожи песчаного демона – такие огромных денег стоят.

– И что столичный хлыщ забыл в нашей дыре? – всё ещё не принимал разговор всерьёз, но внутри шевельнулось любопытство.

– Он спрашивал, – Доменико понизил голос, словно нас могли подслушать чайки. – Спрашивал про старые течения, про знаки, про то, не пропадала ли рыба в глубоких водах. Он знал, Кай. Он знал, что срок пришёл. Сорок пять лет… ровно столько прошло с тех пор, как мой отец видел, как море закипает.

– Этого торговца ты тоже придумал, Угорь? – я усмехнулся, толкая его плечом. – Для убедительности?

Доменико не ответил на толчок, лишь смотрел на свои узловатые руки.

– В Столице за его ядро дают гору золота, сотни золота, может больше, – тихо сказал он. – Этот хлыщ так и сказал: «Кто принесёт мне весть или ядро – озолочу». Они знают, что зверь проснётся, и они придут за ним на своих огромных кораблях, с гарпунами на пружинах, с магами…

Старик замолчал, и в этой тишине я вдруг почувствовал тяжесть чужой тоски. Это не жадность – это было что-то другое, более древнее и глубокое.

– Ну, придут, – пожал я плечами, пытаясь вернуть разговору лёгкость. – Убьют тварь, если она вообще существует. Тебе-то что? Меньше страха выходить на лов.

Доменико резко повернулся ко мне. Лицо сморщилось, став похожим на печёное яблоко.

– Мне семьдесят два года, Кай. Отец всё детство мне твердил: «Сын, этот зверь – наш. Он – душа этой бухты. Ты должен его поймать. Ты должен стать тем, кто его одолеет». Я всю жизнь ждал. Думал, вот вырасту, наберусь сил… Сорок пять лет назад я его проморгал – запил с дуру, а потом все было упущено. А теперь? Жизнь прошла. Руки дрожат. А зверь… зверь проснётся, чтобы получить гарпун в бок от какого-то напомаженного ублюдка из Мариспорта, которому плевать на море, ему лишь бы ядро вырезать.

Старик сжал кулак.

– Сделай мне острогу, Кай.

Я поперхнулся воздухом.

– Что?

– Сделай мне хорошее оружие, тяжёлое. Из той стали, что ты берёг для особых заказов. Большой гарпун, с зазубринами, чтоб вошёл и не вышел. Я соберу команду… Энрике пойдёт, он парень отчаянный. Марко возьму на руль. Мы выйдем в море, Кай – встретим его первыми.

Угорь смотрел на меня с такой надеждой, что стало не по себе. Видел перед собой ребёнка, который просит игрушечный меч, чтобы пойти сразиться с драконом.

Я медленно покачал головой.

– Совсем ты сбрендил, старик. Очнись.

Встал с лавки и прошёлся перед ним, заслоняя закатное солнце.

– Если твой Левиафан существует – он размером с эту скалу – метров двадцать, не меньше. Шкура у него толщиной в ладонь, а под ней мышцы, твёрдые как камень. Что ему твоя острога? Это всё равно что колоть кита иголкой для штопки сетей. Ты просто разозлишь его, и он переломит твою «Ласточку» пополам одним движением хвоста.

Доменико ссутулился. Огонь в глазах погас так же быстро, как вспыхнул, оставив только пепел усталости.

– Я знаю, – выдохнул он. – Знаю, парень. Просто… обидно.

Мы снова замолчали. Солнце наполовину ушло под воду, и тени стали длинными и фиолетовыми.

– А тебе правда хочется, чтобы он умер? – спросил я вдруг, сам не ожидая от себя этого вопроса. – Этот твой зверь спит там в глубине сорок лет, никому не мешает. Просыпается, чтобы… не знаю, вдохнуть воздуха? Посмотреть на звёзды? А ты хочешь его убить ради байки отца и горстки золота? Ну пусть не горстки, даже если много золота. Зачем оно тебе на старости лет? Не жалко тебе этого зверя-то?

Доменико вскинул голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В уголках его глаз собрались морщинки.

– Ишь ты… – пробормотал Угорь, губы его тронула горькая усмешка. – Молод ещё, молоко на губах не обсохло, а туда же… – Он покачал головой, но в этом жесте не было осуждения, только удивление. – Откуда ты всё видишь, а? Конечно, жалко. Это как… как убить море. Но если его всё равно убьют столичные, так пусть уж лучше это буду я – хоть память останется у меня и у других.

Он тяжело вздохнул и, кряхтя, начал подниматься с лавки. Суставы старика хрустнули, как сухие ветки.

– Бороду бы ты сбрил, что ли, – вдруг сказал тот невпопад, глядя на мою щетину. – Она тебе возраста не добавляет, только пыль собирает.

Я невольно провёл рукой по подбородку. Знал бы ты, старик, сколько мне на самом деле лет…

– Может и сбрею, – хмыкнул я. – Вот только заточу бритву как следует.

Доменико уже сделал шаг по тропе, но вдруг остановился – стоял спиной, сгорбленный.

– Кай, – голос его стал серьёзным, без стариковского ворчания. – Если я всё-таки найду лодку покрепче и людей, ты ведь смог бы? Сделать не просто острогу, а что-то… настоящее.

Угорь повернул голову, и один его глаз, не скрытый тенью, смотрел на меня остро.

– Ты ведь не просто кузнец, парень, я же вижу. Крючки твои не ржавеют годами. Ножи режут кость, как масло. Ульф на тебя смотрит, как на бога. Ты ведь мог бы, так?

Сердце пропустило удар. Я замер, чувствуя, как внутри, где-то в глубине заблокированных каналов, шевельнулась горячая волна.

Нужно отшутиться – сказать, что дед перегрелся на солнце.

– Я самый простой, Угорь, – ответил ровно, глядя ему в глаза. – Вон, сегодня крючков наделал с десяток, да скобы тебе выковал. Обычное железо, обычный уголь – ничего особенного.

Доменико смотрел на меня ещё секунду, потом хмыкнул. Он не поверил, но давить не стал.

– Ну, бывай, мастер, —хлопнул меня по плечу сухой ладонью – жест прощания и, странным образом, прощения за ложь. – Спасибо за скобы.

Старик зашагал вниз, к огням деревни, растворяясь в сгущающихся сумерках. Я смотрел ему вслед, пока сгорбленная фигура не скрылась за поворотом тропы, оставив меня наедине с холодеющим камнем и вопросом, который повис в воздухе.

Тишина, оставшаяся после ухода старика, казалась громче, чем любой разговор.

Я вновь сел на лавку, чувствуя, как остывает нагретый за день ракушечник стены. Вечерний бриз с моря переменился – теперь дул с суши, принося запахи остывающей земли, пыли и ночных цветов. Солнце окончательно нырнуло за горизонт, оставив на небе багровую полосу, похожую на остывающий металл заготовки.

Внутри шевельнулось тянущее чувство, словно кто-то невидимый стоял за спиной и мягко, но настойчиво давил на плечо, подталкивая вперёд. Не враждебно, а как мощное подводное течение сносит лодку с намеченного курса, сколько ни греби.

Я сопротивлялся этому чувству привычно, выставляя ментальные барьеры, как выставляют волнорезы. «Я здесь. Я – кузнец. Я делаю крючки», – твердил себе, но с каждым днём, и с каждым ударом сердца, сопротивление требовало всё больше сил.

«Неужели человек – не хозяин своей судьбы?» – мысль была избитой, но сейчас кольнула особенно остро.

Я хотел быть хозяином. Пять лет строил эту жизнь по кирпичику, выгрызая право на покой, право не быть героем, не спасать мир, не гореть заживо ради чужих амбиций. И вот, когда стены построены, а крыша покрыта, в дверь снова стучат.

– В моей жизни целых два Доменико, – усмехнулся я в темноту. – И оба чего-то от меня хотят.

Чтобы не путаться, я давно ввёл для себя систему. Старого рыбака, который только что ушёл, звал про себя и вслух «Угорь» – прозвище прилипло к нему не зря: скользкий в своих байках, изворотливый в спорах, но, если уж вцепился в дело – не отпустит.

В памяти всплыл не тот случай с якорем, о котором знала вся деревня, а другой – тот, что случился через месяц после нашего приезда – мы тогда были ещё чужаками. Деньги у меня были – пять золотых грели душу, так что с голоду мы не пухли, но в глазах местных всё равно оставались бродягами, которых терпят до первой ошибки.

Угорь пришёл ночью. Постучал в дверь хижины, где мы спали вповалку. Я вышел готовый к неприятностям, а он молча сунул мне в руки плетёную корзину, полную свежей рыбы.

– Лишняя, – буркнул старик тогда, не глядя мне в глаза. – Протухнет всё равно. Жалко выбрасывать.

И остался стоять, наблюдая. Я понял: это проверка – Угорь смотрел, как мы примем подачку. С жадностью голодных псов? С подобострастием? Или с достоинством?

Я принял рыбу спокойно. Мы не набросились на еду, а сели ужинать чинно, как семья за столом. Угорь постоял в темноте, хмыкнул, развернулся и ушёл. С той ночи я знал: на него можно положиться. Он как этот берег – жёсткий, но настоящий. Теперь Угорь просил у меня оружие для убийства легенды.

А был ещё второй Доменико – Сальери.

Я называл его по фамилии – так проще держать дистанцию. Доменико Сальери – торговец оружием из Мариспорта.

Он был полной противоположностью Угря. Мягкие, ухоженные руки, которые тяжелее кошелька ничего не поднимали. Маслянистые чёрные глаза, в которых всегда горел калькулятор. Запах лаванды и дорогих специй, перебивающий вонь рыбного рынка.

Сальери появлялся в Бухте раз в два-три месяца, словно по расписанию. Привозил заказы, подарки – мешок отборного древесного угля, новый набор надфилей, редкое масло для закалки. Он никогда не давил. Улыбался, хвалил мою работу, невзначай ронял фразы о том, как ценят хороших мастеров в городе.

– Твой талант заслуживает большего, мастер Кай, – сказал месяц назад, принимая из моих рук церемониальный кинжал для какого-то патриция. – Здесь, среди рыбаков, ты как алмаз в куче гальки. В Мариспорте у тебя была бы собственная гильдия.

Я отказал, как всегда – мягко, но твёрдо.

Сальери не обиделся – улыбнулся той особенной улыбкой терпеливого паука, который знает: муха уже коснулась паутины, осталось только ждать. Он видел, что я прячусь, но не знал от кого – его чутьё торговца подсказывало: беглецу рано или поздно понадобится защита, она в Вольных Городах стоит дорого.

Они были как два полюса моего мира.

Угорь давал, ничего не прося взамен, кроме честной работы – его мир был простым: море, лодка, рыба, смерть. Мир, в котором я хотел остаться.

Сальери предлагал золотые горы, но за каждой монетой маячила тень – его мир был миром интриг, амбиций и силы. Миром, который я оставил, но который, казалось, шёл за мной по пятам.

«Можно ли жить в одном мире, когда второй уже стоит на пороге и вежливо стучит?»

От этой мысли стало холодно, несмотря на тёплый вечер. Тревога, которую я загнал вглубь работой, снова подняла голову. Понимал: равновесие, которое хранил пять лет, становится всё более шатким. И Левиафан, и столичный гость в таверне, и настойчивость Сальери, и даже немой укор в глазах Алекса – всё это звенья одной цепи, которая медленно стягивалась вокруг моей шеи.

Я встряхнул головой, прогоняя наваждение.

Хватит думать. Мысли – плохой помощник, когда они ходят по кругу – нужно действие или бездействие, но правильное.

Поднял голову. Небо потемнело, звёзды проступили ярче – холодные гвозди в бархате ночи. Самое время.

Резко встал с лавки, разминая затёкшие ноги. Тело просило движения, а разум тишины. Повернулся спиной к огням деревни и зашагал к узкой тропе, ведущей вверх, на Скалы Молчания. Там, наверху, ветер выдует лишние мысли, а камень заберёт лишний жар. Там всё станет проще.

Я надеялся на это.

Подъём на Скалы Молчания был для меня чем-то вроде перехода через границу миров. Внизу оставалась деревня с запахами жареной рыбы, смехом в таверне и липкими взглядами Тито – старого Кузнеца, а здесь, наверху, начиналась территория ветра и камня.

Ступени, вырубленные четыре года назад в известняке, были знакомы моим ногам до каждого скола. Я поднимался быстро, не сбивая дыхания, чувствуя, как мышцы пружинят на подъёме. Воздух менялся с каждым метром – становился суше и резче. Здесь пахло диким розмарином и йодом, и этот запах прочищал голову лучше ледяной воды.

Выбравшись на плоский выступ, нависающий над морем, я остановился. Камень под ногами ещё хранил дневное тепло – щедрый дар южного солнца. Внизу, в двадцати метрах под обрывом, бухта уже погрузилась в сиреневые сумерки, и только пена прибоя белела во тьме.

Я прошёл к самому краю и сел, привычно скрестив ноги.

Глаза закрылись сами собой.

«Дыхание Жизни».

Мне не нужно настраиваться или призывать энергию – здесь, на границе стихий, Ци была плотной и осязаемой. Я сделал вдох, и она вошла в меня, лишённая той агрессивной жажды, что свойственна энергии огня, и той тяжести, что несёт энергия земли. Она просто заполнила, как вода заполняет сухой кувшин, растекаясь по системе меридианов.

Тепло разлилось по груди и скользнуло вниз, к животу. С каждым выдохом граница между кожей и воздухом истончалась. Я переставал быть Каем – кузнецом с уступа, а становился частью скалы, частью ветра, частью далекого гула волн.

Тишина внутри стала абсолютной – ни мыслей о Доменико, ни тревоги о завтрашнем дне – только ровное течение энергии по восстановленным каналам.

И вдруг – толчок.

Глубоко внизу, где должен быть вход в Нижний Котёл, что-то шевельнулось – похоже на удар сердца огромного зверя, запертого в тесной клетке.

Пульсация прошла по всему телу, отдаваясь жаром в кончиках пальцев. «Внутренний Горн» просыпался. Давление в замурованном центре росло.

Раньше я бы встревожился – напряг бы волю, пытаясь задавить пульсацию, загнать обратно в темноту. Боролся бы с собой, тратя силы на то, чтобы закрыться от неизвестности и странных, непонятных ощущений.

Но пять лет научили меня другому. Не борись с рекой – дай ей русло.

Я не стал давить, а просто наблюдал – смотрел внутренним взором, как волна жара бьётся о рубцовую ткань, как ищет выход и, не находя его, мягко откатывает назад, растворяясь в общем потоке. Позволил этому чувству быть. Позволил Горну пульсировать, признавая его право на существование, но не давая власти над собой.

Ту-дум… – удар стал тише.

Ту-дум…– ещё тише.

Зверь потянулся во сне, проверил прутья клетки и, успокоенный моим ровным дыханием, снова затих.

Перед глазами на периферии сознания вспыхнули привычные строчки:

[Целостность меридианов: 99.00%]

[Статус барьера: Без изменений]

Девяносто девять – число, ставшее проклятием и спасением. Рана, которая зажила, но оставила толстый шрам. Я не испытал разочарования, лишь спокойное принятие того, что сегодня стена устояла. Опять.

Медленно разжал ноги и встал.

Привычно принял «Стойку Тысячелетнего Вулкана» – ноги чуть согнуты, руки опущены ладонями к земле. Нужно сбросить излишки, заземлить ту энергию, что всколыхнулась от пульсации Горна. Выдохнул, представляя, как жар стекает через пятки вниз, в толщу известняка. Камень под ногами отозвался вибрацией – скала приняла все безропотно.

Минута неподвижности.

Когда открыл глаза, мир окончательно погрузился в ночь. Небо над головой стало высоким куполом из чёрного бархата, пробитым тысячами звёзд.

Я развернулся и начал спуск. Тело было лёгким, голова ясной. Страхи и сомнения, терзавшие полчаса назад, отступили, превратившись в мелкую рябь на глубокой воде.

Впереди был дом, ужин и простая, понятная работа, которая ждала меня на верстаке. Мой рабочий стол прямо внутри дома. Решил, что доделаю сегодня все, что планировал.

Дом встретил прохладой и запахом сухих трав. Я чиркнул кремнем, запаливая масляную лампу. Жёлтый огонек разгорелся, выхватывая из полумрака скромное убранство: стол, две табуретки, полку с глиняной посудой и небольшой верстак в углу.

На столе, накрытый чистой тряпицей, стоял пузатый горшок. Поднял ткань – запах рыбного бульона и печёных кореньев ударил в нос. Марина часто оставляла еду, когда я задерживался в кузне или уходил на скалы, делая это с той ненавязчивой заботой, от которой невозможно отказаться.

Ужин был прост и скор. Я ел медленно, чувствуя вкус каждой ложки. Вымыв горшок, поставил его на полку.

Затем потянулся под верстак, где в промасленной ветоши лежал свёрток. Нож для Марины – это не подарок, и уж тем более не романтический жест – это заказ. Хозяйка «Трёх Волн» пожаловалась третьего дня, что старый тесак совсем перестал брать хребты крупной рыбы. Я обещал сделать новый.

Развернул тряпицу. Лезвие тускло блеснуло в свете лампы.

Простая углеродистая сталь – ничего сверхестественного. Весь секрет был в геометрии. Я сделал клинок чуть уже обычного, с плавным изгибом режущей кромки и спуском от обуха в линзу. Такой нож не застрянет в плотном мясе тунца и не выкрошится о кость, если рука дрогнет.

Сел на табурет, достал точильный брусок из мелкозернистого песчаника и капнул на него масла.

Шшшрк… шшшрк… шшшрк…

Монотонный звук наполнил комнату. Руки двигались сами. Угол заточки – пятнадцать градусов – не больше, не меньше. Я чувствовал микроскопические неровности металла пальцами, словно те были продолжением меня. «Зрение Творца» здесь не нужно – достаточно памяти мышц.

Марина… в её жизни не было места Ци, прорывам, монстрам и древним проклятиям. Были дети, счета за муку, протекающая крыша и пьяные рыбаки. Рядом с ней я переставал быть «кузнецом с Севера» и становился просто человеком, которому можно подложить лишний кусок пирога и пожурить за небритую щеку.

Этот нож был моим способом сказать «спасибо» на понятном ей языке. Языке пользы.

Шшшрк…

Провёл подушечкой большого пальца поперёк лезвия. Кожа даже не почувствовала касания, но тонкий заусенец исчез. Острота была бритвенной. Волос с предплечья отлетел, едва коснувшись кромки. Готово. Я снял с лезвия масло, протёр чистой ветошью и вложил в простые деревянные ножны.

В этот момент в открытое окно влетел порыв ветра, а вместе с ним звуки. Снизу, от причала, долетел взрыв хохота и чей-то громкий голос, перекрывающий шум прибоя.

В таверне гуляли. Я замер, прислушиваясь. Обычно в «Трёх Волнах» к этому часу становилось тише – рыбакам вставать до рассвета. Но сегодня шум был другим: в нём чувствовалось возбуждение, азарт, что-то новое, нарушающее привычный ритм сонной бухты.

В памяти всплыли слова Доменико: «Тебя вчера не было, ты не слышал. А там был человек – чужак из Столицы…» Столичный торговец. Человек в сапогах из кожи песчаного дьявола, который разбрасывается золотом за байки о Левиафане.

Любопытство, которое старательно глушил в себе пять лет, вдруг подняло голову. Кто он? Очередной богатый бездельник, ищущий острых ощущений? Или кто-то серьёзнее? Сальери тоже торговец, но за его улыбкой скрывается стальная хватка. Связаны ли они?

Посмотрел на нож в руке. Марина всё равно ещё не спит – таверна полна народу, ей наверняка нужна помощь или хотя бы доброе слово. Я мог бы отнести заказ завтра утром…

– А мог бы и сейчас, – пробормотал, чувствуя, как губы трогает усмешка.

Кого я пытаюсь обмануть? Мне просто хотелось посмотреть. Не вмешиваться, не высовываться – просто забиться в тёмный угол с кружкой кислого вина и послушать. Иногда одиночество на скалах становилось слишком звонким, и хотелось разбавить его простым человеческим шумом.

Я встал.

Сменил пропотевшую за день рубаху на чистую, льняную. Повесил ножны с ножом для Марины на пояс, рядом с кошелем. Задул лампу.

Комната погрузилась в темноту, но глаза мгновенно привыкли.

Выйдя на порог, вдохнул полной грудью. Ночь великолепна: звёздная, пахнущая морем и остывающим камнем. Внизу, у самой воды, окна таверны светились тёплым, манящим светом, словно маяки, обещающие приют усталым путникам.

Я сделал шаг с крыльца на тропу.

Камушек вылетел из-под сапога и застучал вниз, к берегу, опережая меня. Я двинулся следом – вниз, к людям, к шуму и к неизвестности, которая ждала за дубовой дверью «Трёх Волн».