Текст книги "Системный Кузнец IX (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

Соавторы: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Утро в кузнице пахло по-особенному: не так, как вечером, когда воздух густой и тяжёлый от усталости и угольной гари. Утренний дух был свежим – смесь холодного морского бриза, влетающего в распахнутую дверь, и первой порции древесного угля, только начинающего разгораться в горне.

Дзынь. Дзынь. Тук.

Звук был неровным и неуверенным.

Я стоял, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал.

У наковальни, встав на перевёрнутый ящик из-под тунца – иначе не доставал – трудился Пьетро. Мальчишка закусил губу так, что та побелела. По лбу, размазывая сажу, катились крупные капли пота. Он держал клещи еле-еле, пытаясь удержать заготовку, а молот в его правой руке то и дело срывался, оставляя на шляпке гвоздя кривые вмятины вместо ровной плоскости.

Железо сопротивлялось, не желая становиться гвоздем, хотело остаться бесформенным куском прута.

Я перевёл взгляд в угол – там, на пустой бочке из-под воды, сидел Ульф – великан не сводил глаз с мальчика. Большие руки, лежащие на коленях, то сжимались, то разжимались, словно тот сам держал невидимый молот и хотел помочь, подтолкнуть, исправить удар.

Наши взгляды встретились. В глазах Ульфа читался немой вопрос: «Помочь?» – он видел ошибку. За пять лет рядом со мной этот «дурачок» научился чувствовать металл лучше иных городских подмастерьев.

Я едва заметно качнул головой. «Нет. Сиди». Ульф шумно выдохнул через нос, но остался на месте. Опыт нельзя подарить, Ульф – его можно только нажить.

– Стой, – сказал негромко.

Пьетро замер, не опуская молота, тяжело дышал, грудь ходила ходуном под великоватой рубахой. В глазах плескалась досада.

– Не выходит, мастер Кай, – выпалил он, и голос дрогнул. – Криво идёт. Шляпка набок ползет, как шляпа пьяницы. Руки у меня… не те. Кривые, видать.

Я отлепился от косяка и подошёл ближе. Взял из его рук клещи.

– Руки у тебя на месте, Щепка. И растут откуда надо, – сказал спокойно. – Дело не в руках – ты забыл главное правило.

Мальчик шмыгнул носом, вытирая пот рукавом.

– Какое? Я же бил, как вы показывали – от локтя, не кистью.

– В ковке участвуют не двое, – произнёс, глядя на остывающую заготовку. – Обычно говорят: кузнец и металл, но это ложь. Участников всегда трое.

Я поднял глаза на него.

– Кто третий, Пьетро?

Мальчишка нахмурил лоб, морщинки собрались гармошкой над переносицей.

– Ну… Кузнец – это раз. Молотобоец – два…

Он осёкся, посмотрев на Ульфа.

– Молотобойца сейчас нет, – подсказал я. – Ульф отдыхает, да и для гвоздя кувалда не нужна. Считай, что в работе кузнец и молотобоец – это одно лицо. Думай. Кто третий? Без кого железо – просто холодный камень?

Пьетро закусил губу, оглядел кузню: верстак, бочку с водой, инструменты на стене. Взгляд метался, ища подсказку. Я не торопил – в такой науке спешка хуже лени.

Взгляд мальчика упал на горн. Угли в глубине дышали багровым жаром, отбрасывая оранжевые блики на стены.

Глаза Пьетро расширились.

– Огонь! – выдохнул он. – Третий – это огонь!

– Верно, – кивнул я. – Металл упрям, Пьетро. Он имеет свою волю – кристаллическую решетку, которая не хочет меняться. Только жар делает его покорным. А теперь посмотри на свой гвоздь.

Я разжал клещи, позволяя ему самому увидеть.

Пьетро уставился на заготовку. Ещё минуту назад та сияла ярким оранжевым светом, податливая, как воск. Теперь же была тёмно-вишнёвой, с серыми пятнами окалины на краях. Металл «заснул», а мальчик всё пытался бить по нему, насилуя остывшую сталь.

– Ой! – воскликнул он, поняв ошибку. – Передержал! Остыл совсем!

Суета – враг мастера.

Пьетро дернулся, пытаясь перехватить клещи поудобнее, чтобы метнуться к горну. Его движения были резкими, дёргаными от стыда и желания исправить оплошность.

Щелк.

Клещи соскользнули. Тяжелая, всё ещё горячая заготовка вырвалась из губок, кувыркнулась в воздухе и упала прямо на босую ногу.

– А-а!

Крик был коротким и сдавленным. Пьетро отпрыгнул, как ошпаренный кот, и упал на задницу, хватаясь за стопу. Гвоздь покатился по земляному полу, шипя и оставляя за струйку дыма. В кузнице повисла тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием мальчика.

Ульф привстал с бочки, готовый броситься на помощь, но я поднял ладонь, останавливая его.

Пьетро не плакал – лицо исказилось, зубы сжались, а в глазах стояли крупные, как горошины, слёзы боли. Кожа на подъёме стопы покраснела и начала вздуваться пузырём – ожог был неглубоким, металл успел остыть достаточно, чтобы не прожечь до мяса, но всё равно это очень больно.

Мальчик посмотрел на меня снизу вверх – во взгляде жгучий стыд. Он уронил, испортил и подвёл.

Я медленно наклонился, поднял рабочие щипцы и подхватил гвоздь с пола. Спокойно подошёл к горну и сунул заготовку в угли. Потом вернулся к мальчику и присел на корточки.

– Больно? – спросил тихо.

Пьетро кивнул, шмыгнув носом, всё ещё держался за ногу.

Я протянул свои руки ладонями вверх – огрубевшая, дублёная кожа. Старые белые шрамы от порезов, похожие на тонкие нити. Розовые пятна от ожогов маслом. Чёрные точки въевшейся под кожу окалины, которую не вымыть ничем. Это не рука человека, а карта моих ошибок. Карта моего пути от Вересковых Холмов до этой кузни.

– Смотри, – сказал я. – Видишь?

Пьетро перевёл затуманенный взгляд с моей руки на свою ногу и обратно.

– Шрамы – это не страшно, Щепка, – произнёс, глядя в глаза. – Это новая кожа, которой обрастает кузнец. Каждый шрам, каждый ожог – это урок, который тело запомнило лучше головы. Теперь ты на всю жизнь запомнишь: нельзя суетиться с горячим железом.

Мальчик моргнул, и слеза, наконец, сорвалась с ресниц, прочертив дорожку по саже на щеке. Он быстро, сердито утёр её кулаком.

– Я… я понял, мастер, – просипел он. Голос ещё дрожал, но в нём появилась сталь.

– Вставай, – протянул ему руку. – Если можешь стоять – работай. Если нет – иди домой.

Пьетро ухватился за мою ладонь. Пальцы у него были тонкими, но хватка на удивление крепкой. Он поднялся, наступил на обожжённую ногу, поморщился, но устоял.

– Могу, – твердо сказал он. – Гвоздь ещё не готов.

Мальчишка заковылял к горну, уже не торопясь, внимательно глядя под ноги.

Я выпрямился и снова посмотрел в угол. Ульф сиял – широкое лицо расплылось в улыбке, он беззвучно захлопал в ладоши, словно увидел чудо.

– Пьетро будет кузнецом! – прошептал великан одним губами. – Пьетро будет кузнецом!

Я чуть заметно кивнул другу.

– Не торопись, Ульф. В жизни всё может быть. Всё зависит от мальчика.

«И не только от него», – добавил про себя, чувствуя привычный укол тревоги, который всегда прятался где-то под рёбрами. От обстоятельств зависит слишком многое – от того, кто придёт в эту бухту завтра, и от того, смогу ли я защитить то, что мы здесь строим.

Пьетро достал гвоздь из горна. Теперь двигался иначе – собранно и осторожно. Металл сиял солнечно-оранжевым светом. Огонь был с ним.

Тук. Тук.

Удары стали чётче.

Я отвернулся к выходу, позволяя мальчику закончить. Солнце уже поднялось высоко, заливая порог ярким светом, но вдруг этот свет заслонила тень.

Улыбка сползла с моего лица – на пороге стоял Энрике. Обычно веселый и шумный «Щегол» сейчас мял в руках шапку, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел куда-то в пол.

– Здорово, Щегол, – произнёс я ровно, вытирая руки ветошью. – Ты за заказом?

Энрике вздрогнул, словно очнувшись, и наконец шагнул внутрь.

– А? Да… Да, Маэстро. За крючками.

Я подошёл к верстаку и взял заранее приготовленный свёрток из грубой парусины. Внутри лежал десяток крючков на тунца – кованые из углеродистой стали, закалённые в масле, с двойным жалом. Моя лучшая работа за неделю.

Протянул ему свёрток.

– Держи. Острые, так что осторожнее.

Энрике принял заказ механически, даже не стал разворачивать ткань, чтобы проверить качество, хотя обычно любил поцокать языком, разглядывая изгиб жала. Просто сунул сверток в карман куртки.

– С-спасибо, Кай, – пробормотал он. – Слушай… с деньгами пока туго. Купец из Мариспорта за рыбой только в пятницу приедет. Я тогда сразу и занесу. Лады?

– Лады, – кивнул я. – Не горит. Знаю, как оно бывает.

В кузне повисла тишина, разбавляемая лишь сопением Пьетро, который снова принялся за гвоздь.

Энрике перевёл взгляд на мальчика. На секунду на его лице мелькнула привычная ухмылка, но она тут же сползла, превратившись в жалкую гримасу.

– Смену себе растишь, Маэстро? – спросил он, кивнув на Пьетро. Голос звучал фальшиво-бодро, с натужной хрипотцой. – В деревне бабы у колодца уже судачат, что ты мальца натаскиваешь, чтобы с собой забрать в Столицу.

Я хмыкнул, бросая тряпку на верстак.

– И ты туда же, Щегол? Что за чушь вы несёте? Какая Столица?

– Ну так… Тот хлыщ вчера в таверне…

– Мало ли что болтают пьяные и заезжие, – оборвал его, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. – Здесь мой дом. И Пьетро учится для себя, а не для столичных господ. Это всё байки и выдумки – не больше.

Энрике кивнул пару раз, слишком часто и быстро, словно болванчик.

– Да, конечно… Байки. Я так и думал.

Он замолчал – взгляд снова заметался. Парень почесал шею, поправил воротник, посмотрел на свои сапоги. Было видно, как его распирает что-то тяжелое, что он принёс с собой, но никак не может выплюнуть.

Я вздохнул.

– В чём дело, Энрике? – спросил прямо, понизив голос.

Он вскинул голову.

– Нам бы отойти, Кай. Надо перетереть. Не при мальце.

Я нахмурился. Энрике не был паникёром, но сейчас от него буквально фонило страхом и растерянностью.

Обернулся к углу.

– Ульф.

Великан поднял голову от деревяшки, которую строгал.

– Следи за Пьетро, – сказал я. – Если видишь, что идёт не туда или устал – лучше останови. Я скоро.

Ульф серьёзно кивнул, лицо приняло выражение предельной ответственности.

– Ульф проследит. Всё хорошо, Кай. Иди.

Я кивнул ему и махнул Энрике рукой на выход.

Мы вышли из душного полумрака кузни под навес. Здесь, на свежем воздухе, пахло солью и водорослями. Солнце уже начало припекать, заливая бухту слепящим светом, но Энрике, казалось, знобило – он подошёл к краю обрыва и уставился вниз, на камни, о которые бились волны.

Я прислонился спиной к тёплой стене кузни и скрестил руки на груди.

– Ну?

Энрике выдохнул, плечи ссутулились.

– Дело дрянь, Кай. С Тито дело дрянь.

Я почувствовал, как мышцы спины напряглись. Имя старого кузнеца давно не сулило ничего хорошего, но обычно это были мелкие пакости или пьяная брань.

– Что стряслось? Опять напился и буянил?

– Если бы… – Энрике повернулся ко мне. Лицо было серым. – Вчера вечером, после того, как старый Угорь тебя так представил столичному… ну, что ты мастер и всё такое… Тито совсем с катушек слетел.

Он сглотнул, кадык дёрнулся.

– Домой пришёл, заперся. А под утро соседи шум услышали, грохот. Взломали дверь, а там…

Энрике замолчал, подбирая слова.

– Повеситься он вздумал, Кай. Петлю на балку накинул.

Чайки продолжали кричать, волны шумели, но звуки стали глуше, как через вату. Я стоял неподвижно, чувствуя, как холод ползет по позвоночнику.

Повеситься. Старый дурак решил вздернуться.

– И? – спросил я. Голос прозвучал хрипло и чуждо.

– Живой, – быстро сказал Энрике. – Верёвка гнилая оказалась или узел не тот. Тито ж пузо себе на пиве отрастил за эти годы, тяжелый стал, как боров. Вот и не выдержала снасть. Рухнул он, только шею ободрал да ногу подвернул сильно. Лежит теперь, воет. Нора у него сидит, отхаживает.

Он нервно хихикнул, но в смехе не было ни капли веселья.

– Представляешь? Даже помереть нормально не смог. Верёвка лопнула…

Я медленно выдохнул, разжимая кулаки.

Старый, завистливый, спившийся Тито.

В голове качнулись мысли. Моя вина? Я пришёл в эту бухту, стал делать работу лучше, быстрее, качественнее. Рыбаки пошли ко мне. Тито остался не у дел. Это рынок. Это жизнь. Я просто искал своё место под солнцем, спасаясь от собственной тени. Но где-то глубоко внутри грыз червяк – если бы не пришел… он был бы плохим кузнецом, но живым и нужным. А теперь – никто.

Посмотрел на Энрике – тот ещё топтался, ожидая моей реакции. Наверное, ждал, что я побегу туда, или начну каяться, или… не знаю.

– Спасибо, что сказал, – произнёс я глухо.

Отлепился от стены и опустился на лавку, стоящую под навесом.

– Это хреновая новость, Щегол.

– Хреновая, – эхом отозвался Энрике.

Парень не уходил – стоял рядом, глядя на меня со смесью жалости и ожидания. Я смотрел на море, на блестящую рябь, но не видел её. Перед глазами стояло лицо Тито – красное, одутловатое, с петлёй на шее.

Этот мир жесток – перемалывает тех, кто не может стать твёрже. Тито оказался мягким железом. Закрыл глаза на секунду, вгоняя эмоции поглубже. Нет, я не возьму эту вину на себя – это его выбор и его слабость.

Но тяжесть на душе никуда не делась.

Обычно после плохих новостей наступает тишина, в которой тонут все правильные слова. Мы с Энрике молчали. Я сидел на лавке, уперев локти в колени и глядя на сверкающую поверхность моря.

Энрике топтался рядом – шмыгнул носом, пнул камешек носком сапога. Тень от навеса ползла по его лицу, делая черты острее и жёстче.

Меня вдруг накрыло волной раздражения – не на Тито, а на всю эту бессмысленную суету, на жадность, на глупость, которая толкает людей в петлю или в пасть чудовищам.

Я резко поднял голову.

– Так ты действительно сбрендил, Щегол?

Энрике вздрогнул от моего тона.

– Ч-чего?

– Я слышал, о чём вы шептались вчера в таверне, после того, как Брок устроил цирк, – прищурился, глядя на него снизу вверх. – Ты правда собрался идти со стариком Угрём на Левиафана?

Энрике замер, взгляд метнулся в сторону, потом вернулся ко мне, но без виноватости – в глазах загорелся упрямый огонёк. Парень помолчал секунду, потом решительно сел на лавку рядом со мной, но не близко.

– Понимаю, это звучит безрассудно, Маэстро, – заговорил тот быстро, словно давно репетировал эту речь. – Но что делать? Ты сам подумай – когда ещё выпадет такой шанс?

Он подался вперёд, и в голосе зазвенела юношеская горячность, от которой бывают только беды.

– Левиафан – наш! Он из этой бухты, понимаешь? Мы здесь родились, мы каждый камень знаем, каждое течение! У нас больше шансов увидеть его первыми, чем у этих столичных хлыщей с их картами и приборами!

Я слушал и не верил ушам. Перед ним был пример Тито – человека, сломленного переменами, а он сам лез в жернова, надеясь, что его не перемелет.

– Шансов? – переспросил холодно. – Шансов на что, Энрике? На то, чтобы сдохнуть первыми?

– На то, чтобы разбогатеть! – выпалил он. – Ядро, Кай! Ты слышал, что тот тип в шелках говорил? Целое состояние!

– Ты дурак, Щегол, – сказал я без злости. – Ты хочешь, чтобы половина жён в этой деревне надела чёрные платки? Чтобы дети остались сиротами?

Энрике отпрянул.

– Это не рыба, – я ткнул пальцем в сторону моря. – Это духовный зверь – самый сильный. Ты хоть понимаешь, что это такое? Он чихнёт, и твоя лодчонка разлетится в щепки. Он махнёт хвостом, и от вас останется только красная пена на воде. Вы для него – букашки. Пыль.

Энрике опустил голову, глядя на свои руки – сильные, с мозолями от вёсел и сетей. Молчал, и я думал, что достучался, но тот вдруг вскинулся, и в лице проступила такая злая обида, какой от него не ожидал.

– Тебе-то что⁈ – выплюнул парень. – Конечно, тебе легко говорить! Сидишь тут на своей скале, куёшь крючки, деньги имеешь, уважение имеешь! Тебе ничего не нужно!

Он вскочил с лавки и начал мерить шагами пятачок под навесом.

– А я⁈ Я всю жизнь гнию в этой дыре! Рыба, соль, вонь – и так до самой смерти, как отец, как дед⁈ Я хочу славы, Кай! Хочу денег! Хочу увидеть мир, хочу в Мариспорт, хочу носить не робу, а бархат! Хочу испытать удачу, чёрт подери! Почему я должен думать о ком-то ещё, кроме себя? Почему я должен думать о вдовах, если у меня даже жены нет⁈

Его крик повис в воздухе, спугнув чайку с крыши кузни.

Я смотрел на него – раскрасневшегося, взъерошенного, полного жизни и глупости, и видел не рыбака Энрике, а сотни таких же парней.

– Серьёзно ты это? – спросил тихо.

Энрике остановился, тяжело дыша.

– Да. Вполне.

Я покачал головой и отвернулся к морю. Солнце играло бликами на воде – бесконечное, равнодушное и прекрасное море.

– Я нашёл здесь свой дом, Энрике, – произнёс, не глядя на него. – Эта деревня – не дыра. Это большая семья. Тем она и сильна, что здесь все не только о себе думают, но и друг о друге. Угорь принёс мне рыбу, когда думал, что я голодал. Марина дала кров. Бартоло защитил от нападок.

Я замолчал, подбирая слова, которые могли бы пробить его броню эгоизма.

– Ты просто не понимаешь, какое это счастье – родиться здесь, в безопасности, среди своих. Для тебя это обыденность, как воздух – ты дышишь и не замечаешь, но многие этого лишены.

Перед взором на миг вспыхнуло другое поселение – Вересковый Оплот. Чёрные от гари брёвна частокола. Сладковатый запах разложения. Тела друзей, сваленные в кучу. Тишина, в которой не поют птицы, а только жужжат мухи. Видение ударило под дых, заставив сердце пропустить удар. Я не знал, что там сейчас.

Стиснул зубы, загоняя память обратно в темный угол сознания.

– Ты поймёшь это только тогда, когда потеряешь, – закончил еле слышно. – Вот и всё.

Энрике стоял сбоку – не видел его лица, но слышал, как тот переминается с ноги на ногу. Тяжелое сопение и шорох гальки. Разговор зашёл в тупик. Между нами легла пропасть опыта. Парень хотел сбежать из рая, считая его тюрьмой. Я сбежал из ада и знал цену этому покою.

– Ладно… – буркнул тот наконец. Энтузиазм из голоса исчез, осталась упрямая досада.

Он развернулся и пошёл прочь, ссутулившись.

– Только обижаться не надо, Щегол, – бросил ему в спину. – Ещё какая ерунда.

Энрике на секунду замер. Не оборачиваясь, дёрнул плечом.

– Не обиделся, – донеслось до меня. – Ещё какая ерунда.

Он повторил мои слова, но в его устах они прозвучали горько. Спустя минуту его фигура скрылась за поворотом тропы, ведущей к причалу. Я остался один под навесом, слушая крики чаек и шум прибоя.

Тяжесть легла на плечи. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного имени.

Старый, обрюзгший, вечно недовольный Тито. Двадцать лет он был здесь единственным, кто знал тайну огня и железа. Двадцать лет он чинил якоря, ковал гвозди и чувствовал себя нужным и важным.

А потом пришёл я.

Вспомнил, как в первый год он смотрел на меня свысока – молчаливый бродяга с Севера, считай ещё пацан, что он может? Потом с подозрением, потом со страхом. И, наконец, с ненавистью человека, у которого выбили почву из-под ног.

Виноват ли я?

Посмотрел на свои руки – эти ладони умеют творить чудеса, недоступные обычному смертному. У меня есть Система, есть знания из мира, где сталь плавят в электрических печах, а небо скребут стеклянные башни. У меня есть опыт, оплаченный кровью и безумием в Чёрном Замке.

Был ли у Тито шанс? Конечно, нет – это битва профессионального солдата с ребёнком, вооруженным хворостиной.

«Я просто искал своё место, – сказал себе, пытаясь заглушить голос совести. – Я выживал. Если бы делал работу плохо, то умер бы с голоду. Я делал её хорошо, и кто-то другой потерял своё место. Таков закон жизни – выживает сильнейший».

Звучало логично, но под рёбрами тоскливо заныло. Разве виноват Тито, что в его маленькую, понятную жизнь вторглась сила, которой он не мог противостоять? Он не был злодеем – просто деревенским кузнецом, который вдруг стал ненужным. И это ощущение ненужности затянуло на его шее петлю.

Должен ли он был бороться? Учиться? Становиться лучше?

«Может быть, – подумал, глядя, как чайка камнем падает в воду за рыбой. – А может, и нет. Не каждый рождён для битвы. Большинство просто хочет жить».

Ответа не было. Была только свершившаяся трагедия – сломанный человек в доме целительницы и я, сидящий под навесом процветающей кузни.

Тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями, стирая паутину мыслей – хватит. Прошлого не изменишь, а Тито, по крайней мере, жив. Может, этот срыв станет для него дном, от которого можно оттолкнуться. А может, концом – это уже не моя история.

Встал. Из тёмного проёма кузни доносились звуки – тихий шорох и редкое звяканье. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Я шагнул внутрь, щурясь после яркого солнца.

В полумраке, у наковальни, стоял Пьетро – не заметил моего возвращения. Мальчик держал в щипцах остывший, темно-серый кусочек металла и разглядывал его так, словно это не кусок железа, а самый дорогой алмаз.

Я подошёл неслышно и заглянул через его плечо. Гвоздь был далёк от совершенства – шляпка вышла чуть скошенной набок, словно берет, сдвинутый на ухо, на стержне виднелись следы лишних ударов. Он грубоват и шершав, но это гвоздь – настоящий, крепкий и функциональный гвоздь, который можно вбить в доску, и он будет держать её сто лет.

Пьетро поднял голову и увидел меня. В глазах метнулся испуг – вдруг мастер заругает за кривизну? – но тут же сменился робкой надеждой.

– Вот… – прошептал он, протягивая своё творение. – Готово, мастер.

Рядом, на бочке, зашевелился Ульф. Великан расплылся в улыбке. Захлопал в ладоши и засмеялся, как ребёнок.

– Шляпка! Шляпка! – прогудел он басом, тыча пальцем в гвоздь. – Видишь, Кай? Шляпка есть! Пьетро будет кузнецом! Пьетро сделал!

Его неподдельная радость мгновенно смыла остатки мрачности – невозможно оставаться серьёзным, глядя на это сияющее лицо.

Я взял гвоздь – он был ещё тёплым. Ощутимый вес проделанной работы.

Повертел в пальцах, поднес к свету, падающему из двери. Пьетро затаил дыхание.

– Немного кособок, – констатировал спокойно.

Плечи мальчика дрогнули.

– Но, – я повысил голос, перекрывая его разочарование, – металл прокован плотно. Трещин нет. Острие вытянуто верно. Для первого раза, Щепка…

Посмотрел на него и позволил улыбнуться.

– … это отличная работа. Молодец, парень.

Пьетро выдохнул, лицо озарилось светом. Он покраснел, шмыгнул носом и гордо выпрямился, забыв про обожжённую ногу.

– Спасибо, мастер! – выпалил он. – Я буду стараться! Я следующий ещё лучше сделаю!

– Сделаешь, – кивнул, возвращая гвоздь. – Забери. Первый гвоздь кузнец хранит, а не продаёт – на удачу. К слову, я свой первый гвоздь выкинул, потому что он был сильно хуже, чем твой.

Перевёл взгляд на Ульфа – тот ещё улыбался, кивая мне. Я кивнул ему в ответ.

Потом снова посмотрел на мальчика, который сжимал в кулаке тёплый кусочек железа, словно величайшую драгоценность мира.

Может быть, в этом и есть смысл? Не в великих битвах, не в перекройке мира и не в гонке за силой, а в том, чтобы передать огонь дальше. Оставить после себя что-то кроме выжженной земли. Даже если всё остальное – моё прошлое, Левиафан, Тито, столичные интриги – это сплошная неопределённость и тьма…

Здесь, сейчас, в маленькой кузне на краю света, зажглась искра. И это хорошо.

– А теперь марш домой, – сказал, напуская на себя строгость. – Ногу промой холодной водой и покажи матери, иначе она мне голову оторвёт, а мне она ещё нужна.

Пьетро хихикнул, прижимая гвоздь к груди, и, хромая, помчался к выходу, сияя.

Я проводил его взглядом, и на душе стало чуть спокойнее.