Текст книги "Системный Кузнец IX (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

Соавторы: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

Горн давно остыл. Я приложил ладонь к камню кладки, что отдал последнее тепло ночному воздуху. Пять лет этот зев дышал жаром, переваривая уголь и металл, а теперь стоял тёмным и пустым.

Нормально. Это просто инструмент, который я оставляю, чтобы использовать другой.

– Ульф всё собрал, – прогудел бас за спиной. – Ульф ничего не забыл.

Я обернулся. Великан стоял у повозки, удерживая под мышкой огромный тюк.

– Хорошо, – кивнул. – Грузи к переднему борту.

Сам я занимался последней ревизией. На верстаке лежали три молотка разного веса, клещи с длинными ручками, набор зубил и пробойников. Всё это выковал сам, под свою руку, зная каждый миллиметр баланса. Оставлять их нельзя.

Взгляд скользнул по любимому ручнику. Перед глазами вспыхнула строчка:

[Предмет: Кузнечный молот «Малый Шторм»]

[Ранг: Необычный (качественный).

[Материал: Перекованная корабельная сталь, рукоять из морёного дуба.]

[Состояние: 94%. Скрытых дефектов нет.]

Я завернул инструмент в тряпицу и убрал в мешок. Туда же отправились клещи. Наковальня, естественно, оставалась здесь – чугунная глыба была слишком тяжела для быстрой дороги. Пусть служит Тито или тому, кто придёт после.

Теперь самое важное – шесть золотых, восемьдесят серебряных и горсть меди. Разделил сумму на три части. Серебро и медь – в поясной кошель, на расходы. Три золотых монеты замотал в ветошь так, чтобы не звякнули, и уложил на дно мешка с инструментами, прикрыв сверху банкой с гвоздями.

Оставшиеся три монеты протянул Ульфу.

– Спрячь в свой сундук с игрушками. На дно.

Ульф моргнул, но вопросов задавать не стал – пальцы бережно приняли золото, и то исчезло в недрах мешка, где лежали деревянные рыбки и птицы. Ни один стражник в здравом уме не станет рыться в детских поделках полоумного гиганта.

– Эй, северяне! – донеслось со стороны дороги. – Долго вы там копаться будете? Кобыла не железная, стоять устала!

Голос Энрике звучал приглушённо, но бодро.

Я подхватил мешок и вышел из-под навеса.

Ночь была южной – ветер с моря трепал парусину навеса. Повозка, запряжённая крепкой кобылой (лучшей в конюшне Бартоло, надо отдать старику должное), стояла на краю уступа. На козлах горбился Энрике, держа в руке масляную лампу. Жёлтый круг света выхватывал из темноты смуглое лицо и кучерявые волосы.

В кузове уже сидел Алекс. Алхимик устроился на краю, обняв тощий, но плотно набитый рюкзак, и молчал. В свете лампы видны острые скулы и ввалившиеся щёки. Я заметил деталь: Алекс расчесал свой вечный колтун и стянул рыжие волосы кожаным шнурком.

– Мы готовы, – сказал я, закидывая инструменты в повозку. Ульф легко запрыгнул следом, повозка скрипнула и ощутимо просела под его весом. Лошадь недовольно всхрапнула.

– Осторожнее, громадина! – шикнул Энрике, оборачиваясь. – Ось не казённая.

– Ульф лёгкий, – пробурчал великан.

Я подошёл к козлам. Энрике смотрел сверху вниз серьезно.

– Спасибо, Энрике, – сказал, глядя парню в глаза. – Знаю, что ты мог отказаться. Ночь, дорога дрянь…

Тот фыркнул, поправляя ворот куртки.

– Скажешь тоже, маэстро. Старик Бартоло велел – кто я такой, чтоб спорить? Сказал: «Довези Кая до самого Мариспорта, чтоб с головы волос не упал», – он передразнил кряхтящий голос старосты и тут же усмехнулся своей обычной, мальчишеской улыбкой. – Да и потом… Негоже, чтоб лучший кузнец побережья уходил пешком, сбивая сапоги.

Я кивнул – мы оба понимали, что дело не в приказе старосты. После нашей ссоры это его способ сказать «мир» без лишних соплей и извинений.

Прежде чем забраться в повозку, обернулся. Деревня спала, тёмные силуэты домов жались к склонам бухты. У воды, где покачивались на волнах баркасы, было пусто.

Окна таверны «Три Волны» были черны – Марина спала. Доменико Угорь, судя по отсутствию «Ласточки» у причала, ушёл в море – ловить удачу или говорить с волнами.

Не успел, не пожал руку старику, не поблагодарил Марину за горячий суп и доброе слово.

– Энрике, – тихо попросил, поставив ногу на ступицу колеса. – Передай им… Марине и Доменико. Скажи, что я не сбежал. Просто… так вышло. Время поджало. Извинись перед стариком за меня.

– Передам, маэстро, – Энрике перестал улыбаться. – Народ тут простой, не злопамятный – поймут. Скажу, что наш Кай поехал вершить великие дела. Звучит?

– Звучит, – криво усмехнулся, забираясь в кузов. – Только не приукрашивай слишком сильно.

– Ну это уж как получится! – хохотнул парень и встряхнул поводьями. – Но-о, пошла, родимая!

Колёса хрустнули по гравию. Повозка дёрнулась и медленно покатилась прочь от кузни.

Я сел спиной к козлам, глядя на удаляющийся силуэт «Солёного Молота». Чёрный зев горна, плоская крыша, навес… Пять лет прятался тут от самого себя, и эти камни хранили мою тайну.

Отвернулся. Есть правило: уходя – уходи. Оглядываться – значит сомневаться, а сомнение для практика хуже яда – оно разъедает волю.

В темноте кузова нащупал рукой твёрдый свёрток в кармане. Рунные камни – мой тайный архив экспериментов, жалкие крупицы знаний, которые я пытался практиковать. Камни с вырезанными каналами, мёртвыми без Ци, но идеальными по геометрии. Это всё, что я уносил с собой из своих исследований.

Повозка миновала последний дом и начала подъём к серпантину. Шум прибоя стал тише, заглушаемый скрипом осей.

И тут, прорываясь сквозь ночную тишину, до меня донёсся звук. Дзынь-нь…

Тонкий, едва слышный металлический звон – ветер качнул цепь на деревенском колодце. Ту самую цепь, которую я перековал, исправляя ошибки Тито.

Звенья ударились друг о друга, прощаясь.

Телега нырнула за поворот скалы, и Бухта Солёного Ветра исчезла, словно её никогда и не было. Впереди была тьма, качающаяся спина Энрике и дорога в Мариспорт.

Тропа, ведущая от деревни к основному тракту, была не дорогой, а шрамом на теле скалы – узкая, вырубленная в известняке ещё во времена первых поселенцев, она вилась вдоль обрыва, ныряя то вправо, то влево, словно пьяная змея.

Повозку тряхнуло так, что зубы лязгнули, деревянный борт ударил в плечо.

– Тьма, чтоб её… – прошипел с козел Энрике, натягивая вожжи. – Ну и времечко ты выбрал, маэстро. Чёрт ногу сломит, пока донизу доберёмся. Тут и днём-то не разгуляешься, а сейчас…

Он поднял лампу повыше – жёлтый язычок пламени выхватывал из темноты лишь круп лошади и пару шагов каменистой осыпи впереди. Дальше начиналась чернильная мгла. Слева – стена, справа – пустота, откуда доносился ритмичный вздох моря. Двадцать метров вниз, на острые камни. Одно неверное движение, испуг кобылы – и полетим, считая рёбрами выступы.

Я молчал, вцепившись в скамью. Море внизу вело себя тихо, но воздух был плотным и влажным.

Глаза тут бесполезны, но мое обостренное восприятие подсказывало. Я чувствовал породу под колёсами – старый известняк, пропитанный солью. Чувствовал трещины, уходящие вглубь массива, чувствовал пустоты глубоко внизу. Колёса повозки шли в полуметре от края – опасно, но почва там была твёрдой.

– Держи левее, Энрике, – негромко сказал я. – Там осыпь у края рыхлая.

– Ты-то откуда знаешь? – буркнул парень, но послушно потянул левую вожжу. Колесо хрустнуло, наехав на камень, но повозка выровнялась, отойдя от опасной черты. – У тебя что, глаза как у кота?

Я промолчал. Мы ползли так минут двадцать, в напряжённой тишине, нарушаемой скрипом осей, фырканьем лошади и руганью Энрике, когда колесо проваливалось в очередную яму. В какой-то момент уклон стал меньше, скальная стена отступила, и воздух изменился – стал суше. Мы выбрались на плато, где тропа вливалась в Прибрежный Тракт.

Энрике шумно выдохнул, расслабляя плечи.

– Ну слава Морской Владычице, – пробормотал парень, устраиваясь поудобнее. – Выбрались. Дальше дорога ровная.

Напряжение отпустило. Лошадь пошла резвее, стук копыт стал ритмичным и убаюкивающим. Тьма вокруг ещё стояла, но теперь не давила, а укрывала. Слышно было, как в сухой траве по обочинам стрекочут цикады – тысячи маленьких кузнецов, кующих невидимые гвозди.

Энрике завозился, достал откуда-то яблоко, с хрустом надкусил, а потом начал тихо напевать под нос. Мелодия была простой и тягучей – старая песня ловцов анчоусов, которую слышал в «Трёх Волнах» сотню раз:

…Вернись домой, мой якорь ржавый,

Вернись до шторма, до беды…

В моей постели всяко лучше,

Чем в чёрном холоде воды…

Он пел фальшивя, но душевно. Я слушал, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри поднимается странная горечь. Эти люди жили морем, пели о нём, боялись его и любили больше жизни.

– Так значит… – голос Энрике прервал песню, но не обернулся. Он говорил как бы в пространство, глядя на уши лошади. – Не видать нам от тебя гарпуна, маэстро? Для Левиафана?

В вопросе не было обиды, только слабая надежда. Словно парень верил, что я сейчас рассмеюсь, залезу в мешок и достану оттуда сверкающее чудо-оружие, которое решит все их проблемы.

Я вздохнул, потирая переносицу.

– Не видать, Энрике. Не судьба. Я уезжаю, а железо… оно не терпит спешки.

Парень помолчал, цокнул языком.

– Жалко. Доменико расстроится – он ведь верил. Говорил: «Северянин скуёт нам зуб, которым мы проткнём небо». Старик совсем свихнулся на этой идее под старость лет. Хочет, чтоб о нём легенды слагали.

– Энрике, – я подался вперёд, упираясь локтями в колени – тон стал жёстким. – Послушай меня. Внимательно послушай.

Спина парня на козлах напряглась.

– Левиафан – это не просто большая рыба, с которой можно сладить острой железкой. Вокруг этого зверя сейчас крутятся такие силы, что вас перемелет в муку, даже если вы к нему не приблизитесь. Корона, Гильдии, столичные охотники… Это не ваша игра.

Я сделал паузу, подбирая слова, чтобы пробить его беспечность.

– Передай Доменико, передай парням на баркасах: забудьте. Пусть зверь спит. А если проснётся – уходите. Уходите в море, к берегу, в пещеры – куда угодно, только не лезьте на него с гарпунами – это самоубийство. Вас не зверь убьёт, так люди из Столицы, которые придут за ядром.

Энрике молчал долго, только колеса скрипели, отмеряя метры. Потом коротко и сухо цокнул языком.

Этот звук у южан означал многое: «слышал», «может быть», «отстань». Но чаще всего – вежливое несогласие.

– Ты умный мужик, Кай, – сказал тот наконец, и в голос вернулась прежняя лёгкость, но теперь она казалась наигранной. – Но ты не рыбак. Рыбака море кормит, оно же и хоронит. Если судьба – значит, судьба. А прятаться по щелям, когда удача сама в руки плывёт… Не по-нашему это.

Откинулся назад, ударившись затылком о борт. Бесполезно. Я мог выковать им лучшие крючки, мог починить любой якорь, но не мог выковать новые мозги. Они полезут, пойдут на этого проклятого зверя с дедовскими гарпунами и рыбацкими ножами, потому что гордость и жадность гонят их сильнее страха. И я ничего не могу с этим сделать.

Я предупредил – сделал всё, что мог. Теперь это их выбор.

– Как знаешь, Энрике Моранти, – тихо произнёс я. – Как знаешь.

Мы снова замолчали. Повозка катилась ровно. Я скосил глаза на своих спутников.

Ульф спал, свернувшись клубком на мешках, как огромный медведь – его дыхание было ровным и глубоким. Великан доверял мне абсолютно – сказал «едем», значит, едем. Сказал «бери золото» – взял.

Лоренцо, этот «Искатель Искр», ни словом не обмолвился о помощнике. Сделка касалась меня и, возможно, Брока – как источника информации. Но тащить с собой на остров здоровяка-молотобойца?

Плевать, что думает Лоренцо или Гильдия. Кузнец и молотобоец – это две руки одного тела. Без Ульфа я – половина мастера. Если понадобится – развернусь и уйду, но Ульфа не брошу. Хватит с меня оставленных людей.

Взгляд переместился на Алекса.

Алхимик не спал – сидел, свесив ноги с заднего борта, и смотрел на удаляющуюся тьму. Его профиль в тусклом свете звёзд казался острым – парень напряжён, словно струна. Мы с ним так и не стали друзьями, но в этой тряской повозке посреди ночи, я чувствовал странное родство. Мы оба были обломками кораблекрушения, которые волна выбросила на один берег, а теперь другое течение несло нас дальше.

Воздух изменился.

Я повёл носом. Запах соли и йода, пропитавший одежду и кожу за эти годы, начал отступать. Его сменил аромат земли, сухой пыли и – едва уловимо – винограда. Мы проезжали мимо патрицианских виноградников. Где-то вдалеке лениво брехнула собака.

Бухта осталась далеко позади, мы въехали в земли, где морем пахло лишь от меня самого.

Я закрыл глаза, слушая стук копыт. Впереди была неизвестность, но впервые за долгое время двигался ей навстречу, а не убегал.

Час тянулся за часом, сливаясь в монотонный гул. Дорога сделалась шире, ухабы сменились укатанной землёй. Слева и справа, насколько хватало глаз во тьме, тянулись ряды виноградников. Шпалеры, подпирающие лозы, стояли ровными шеренгами.

Изредка повозка проезжала мимо высоких каменных оград. Белый известняк стен во мраке светился тускло. За коваными воротами угадывались силуэты вилл – тёмные громады с редкими пятнами света в окнах.

Мы проехали мимо огромной телеги, гружённой бочками. Возница спал, поводья висели свободно, мулы брели сами по себе, зная дорогу.

Я прикрыл глаза, пытаясь представить Мариспорт.

Пять лет жил в дне пути от этого города, но ни разу не переступил его порог. Слышал о нём от Ромуло, от заезжих купцов, от того же Энрике. В голове крутился пёстрый вихрь чужих слов: «Город Тысячи Мачт», «Белая Жемчужина», «Клоака Лиги».

Воображение рисовало картины, но я тут же стирал их. Опыт подсказывал: нельзя судить о металле, пока не ударишь по нему молотом. Нельзя судить о городе по слухам. Чёрный Замок я представлял крепостью, а он оказался тюрьмой, пропитанной гарью и страхом. Чем окажется Мариспорт? Гигантским рынком? Лабиринтом интриг? Или просто местом, где можно затеряться?

– Гляди-ка, маэстро… – тихий голос Энрике вырвал из задумчивости. – Небо сереет.

Я открыл глаза. И правда. Восток, который всю ночь был лишь непроглядной стеной над морем, начал бледнеть. Чернильная тьма сменялась сумерками. Звёзды гасли одна за другой, растворяясь в наступающем утре.

В сером свете мир начал обретать очертания. Холмы сгладились, уступая место равнине, расчерченной дорогами и каналами. В утренней дымке, уже угадывалось что-то большое, кажется какое-то поселение.

Алекс спал, привалившись плечом к мешку с травами, голова свесилась на грудь. Во сне, без колючей брони, тот выглядел совсем мальчишкой – уставшим, худым и потерянным – таким, каким он был, когда вытащили его из ледяного кургана.

Ульф, свернувшись калачиком, храпел – огромное тело вздымалось и опускалось. Сон праведника.

Энрике вёл лошадь всю ночь, изредка зевая и протирая глаза кулаком, но теперь, когда горизонт посветлел, сонливость с него как рукой сняло. Парень выпрямился на козлах, поправляя сбившуюся куртку.

– Дорога пошла лучше, – заметил тот, не оборачиваясь, но я знал, что он говорит мне. – Камень ровный, ям нет. Ещё час, от силы два – и увидим мачты.

– Часто бывал там? – спросил, разминая затёкшую шею.

Энрике дёрнул плечом.

– Бывал, конечно. С отцом пару раз рыбу возили. Сам ездил… пробовал в люди выбиться.

Он помолчал, глядя на дорогу, а потом вдруг горько усмехнулся.

– Думал, приду в городскую Гильдию Рыбаков, покажу, как ныряю, как узлы вяжу – они меня с руками оторвут. Ага, щас. Там люди серьёзные, маэстро. У них свои кланы, свои порядки. Посмотрели на меня, как на треску тухлую. «Езжай, – говорят, – парень, домой, лови своих анчоусов в луже. Тут океан, тут акулы нужны, а не щеглы».

Я хмыкнул. Везде одно и то же – что у кузнецов, что у рыбаков. Чужаков нигде не любят.

– И что? Сдался?

– Я? – Энрике резко обернулся, и в рассветных лучах глаза блеснули злым азартом. – Да хрена с два я сдался! Пусть смеются, пусть гоняют – всё равно своего добьюсь.

Перехватил поводья поудобнее.

– Ты вот что запомни, Кай. Сейчас я для них – никто. Энрике Щегол, деревенщина, который только и умеет, что девкам юбки задирать. Но придёт время… – он понизил голос до шёпота. – Придёт время, и они забудут про «Щегла». Будут называть меня по имени и фамилии. Энрике Моранти. Да-да! Капитан Моранти!

Парень произнёс фамилию так, будто та уже выбита золотом на борту флагманского галеона.

– Будут кланяться за версту. И места в таверне уступать, шепчась: «Смотри, это тот самый Моранти, что прошёл через шторм, когда другие в штаны наложили».

Я смотрел на его горящее лицо и не чувствовал желания смеяться. Глупо? Возможно. Самоуверенно? Безусловно. Но в этом парне была искра, та самая жажда, которая заставляет железо плавиться и менять форму. Он не хотел просто жить, он хотел гореть. Как и я когда-то. Как сейчас.

– Хорошая цель, – сказал серьёзно. – Громкая.

– А то! – фыркнул тот, довольный, что я не стал его подкалывать. – На меньшее не согласен. В этой жизни либо ты акула, либо корм. Я кормом быть не собираюсь.

Щегол отвернулся к дороге, снова начав мурлыкать под нос песенку, но теперь та звучала не грустно, а победно.

– Буду надеяться, что так оно и будет, Энрике Моранти, – тихо произнёс я, закрывая глаза. – Удачи тебе.

Небо на востоке наливалось золотом. Нежное, южное тепло коснулось моего лица.

Напряжение ночной езды, тяжесть прощания – всё это начало отступать, растворяясь в покачивании повозки. Тело потребовало своего, и я поудобнее прислонился к деревянному борту.

«Прикорну чуток», – подумал сквозь накатывающую дрёму.

Мариспорт близко, новая жизнь близко, а пока можно просто спать под стук копыт и фальшивое пение будущего капитана.

Мир померк.

* * *

– Кай.

Тычок в плечо выдернул из темноты сна.

Я дёрнулся. Солнце ударило в глаза. Тело затекло от неудобной позы, в бок впился угол какого то инструмента.

– Мариспорт, – коротко бросил Алекс.

Алхимик уже не спал – сидел, скрестив ноги, и смотрел вперёд.

Я с трудом разлепил веки, моргая, чтобы прогнать пелену, и приподнялся на локтях. Первое, что услышал, был тяжёлый гул.

– Город… – выдохнул Ульф. – Ульф видит город! Кай, смотри! Город большой!

Великан вцепился в борт повозки обеими руками – глаза распахнуты так широко, что казалось, тот хочет впитать вид целиком, не моргая.

Я проследил за его взглядом и замер.

Мариспорт восстал из утренней дымки – это не поселение, а явление стихии, отлитое в камне и дереве.

Первым, что бросилось в глаза, был мёртвый и обтёсанный лес. Тысячи мачт торчали над горизонтом, словно иглы огромного морского ежа, выброшенного на берег. Они заслоняли небо, перечеркивая сетью такелажа. Сотни вымпелов – лазурных, охряных, белых, лениво полоскались на верхушках, создавая рябь.

Галеры, пузатые торговые баржи, юркие фелуки, рыбацкие шхуны – стояли так плотно, что казалось, по воде можно пройти пешком от одного края бухты до другого, не замочив ног.

– Врата Севера… – прошептал Энрике с козел. – Город Тысячи Мачт.

За лесом мачт поднималась стена. Ожидал увидеть крепость, но стена Мариспорта была другой – напоминала коралловый риф, наросший за столетия.

В основании циклопические глыбы тёмного камня, выше шёл тёсаный известняк, а на самом верху стена взрывалась хаосом: кирпичные надстройки, деревянные галереи, прилепленные лачуги, башенки, краны. Город перерос свою защиту, выплеснулся наружу, облепил её, как ракушки облепляют днище корабля.

А за стеной…

Город взбирался вверх по мысу гигантским амфитеатром. Нижние ярусы тонули в дымке, где среди портовых навесов и складов кипела жизнь. Выше начиналось море черепицы. Крыши наползали друг на друга, теснились, боролись за каждый луч солнца. Среди этого красно-коричневого моря вспыхивали белые пятна оштукатуренных стен.

И над всем этим, на вершине мыса, возвышались башни патрициев – каменные пальцы, тянущиеся к небу. Тонкие и высокие, одни стояли прямо, другие кренились друг к другу, словно старики. На самом пике, подавляя остальные, лежало приземистое, но мощное здание с плоской крышей – по всей видимости, Палаццо Дожей, насколько я знал, как устроено все в Мариспорте. Над ним бился огромный флаг: золотой дракон на лазурном поле.

Солнце било в этот каменный муравейник, и город сиял. Белый известняк, красная глина, синее море, золото флагов. Мариспорт не прятался во тьме, а кричал о своём богатстве.

Чёрный Замок давил безнадёжностью, ощущением вечной осады. От Мариспорта веяло другим движением – перекрёстком. Здесь сходились дороги, деньги, товары и судьбы. Это не молот, забивающий гвозди, а гигантский тигель, в котором плавились руды со всего света.

Перед глазами мигнуло полупрозрачное окно:

[Анализ фона: Уровень Ци – Низкий (рассеянный).]

[Доминанта: Вода (72%). Примеси: Огонь (очаги, кузницы), Земля (камень).]

[Примечание: Энергетическая плотность низкая. Зафиксированы слабые следы экранирующих артефактов.]

Я хмыкнул. На Юге магии меньше, она размазана тонким слоем, но это же означало, что тот, кто умеет концентрировать силу, здесь станет королём.

Энрике натянул поводья, заставляя лошадь сбавить шаг.

– Гляди, Кай… – прошептал Щегол. – Вон там, видишь? Золотой купол? Это Биржа. Говорят, там денег столько, что можно выкупить всё наше побережье три раза. А вон там, где дым? Арсенал. Там галеры строят.

Он обернулся ко мне, глаза лихорадочно блестели.

– Вот она, жизнь, маэстро. Настоящая. Здесь даже у рыбы чешуя из серебра, а человек стоит ровно столько, сколько сам себе назначит.

Я посмотрел на него, потом снова на город.

Красивая витрина, но за каждым таким фасадом скрываются сточные канавы, воры, шпионы и кровь. Особенно сейчас, когда Корона точит зубы на Лигу. Но Энрике прав в одном – тут жизнь. И работа.

Огромный, сложный механизм, который нуждался в мастерах.

– Большой… – снова прогудел Ульф, не отрываясь от созерцания мачт. – Больше, чем Замок.

Я глубоко вдохнул. Ветер принёс запах города – жареная рыба, специи, пыль и тысячи человеческих тел.

Сонливость исчезла без следа – я готов. Повозка дёрнулась и покатилась быстрее, вливаясь в поток других телег, стремящихся к распахнутой пасти Врат. Мы въезжали в муравейник.

Перед Вратами Мариспорта повозка встала. Дальше ехать некуда – мы упёрлись в задний борт скрипучей телеги, доверху гружённой бочками. Слева поджал крестьянин, ведущий грустного ослика с корзинами лука, справа – группа рыбаков, тащивших сети на себе.

Запах свежей рыбы смешивался с вонью гнилых потрохов. Шум стоял такой, что, казалось, я снова оказался в цеху Адской Кузни, только вместо лязга металла тут грохотали голоса. Торговцы ругались, ослы ревели, колёса скрежетали по булыжнику.

– Твою шхуну через киль… – беззлобно проворчал Энрике, натягивая поводья. – Опять очередь. Каждый раз одно и то же. Ковыряются в тряпках, будто мы контрабанду везём или золото Древних.

Я сидел с краю, стараясь не привлекать внимания, но глаза привычно сканировали обстановку. Северные Врата, или, как их называли местные, «Рыбачьи», не поражали величием – две приземистые башни из потемневшего известняка. Между ними – широкая арка, над которой нависала железная решётка.

Петли решётки покрыты слоем рыжей ржавчины – смазки не видели года три, не меньше. Кладка башен крепкая, но швы кое-где выкрошились. Гарнизон явно экономил на ремонте этой части стены.

Двое стражников внизу, у проезда, потрошили тюки на телегах. Третья фигура маячила в тени арки, положив руку на эфес. Четвёртый – на стене, с арбалетом. Одеты в стёганые куртки, потёртые, но смазанные кольчуги, короткие мечи на поясе.

– Нервные что-то, – заметил я тихо, ни к кому не обращаясь.

Энрике кивнул.

– Слухи, маэстро. Вот и шмонают каждого встречного.

Очередь ползла черепашьим шагом.

Я чувствовал, как напрягся Алекс. Алхимик сидел с каменным лицом, вцепившись в лямки рюкзака. Ульф, наоборот, был спокоен, как скала – жевал яблоко, с интересом разглядывая пёструю толпу.

Наконец, телега с бочками проехала, и Энрике щёлкнул поводьями.

– Ну, с Владычицей, – шепнул Щегол и натянул на лицо самую обаятельную из своих улыбок.

Мы подкатили к посту. К нам шагнул молодой стражник – совсем мальчишка, с пушком над губой и шлемом, который был ему чуть великоват. Луиджи – так звал его напарник, удалось услышать когда те разговаривали возле телеги, что была перед нами. Второй, постарше, с мятым лицом и цепким взглядом, остался стоять у стены, лениво жуя какую-то палочку.

– Доброго утра, синьоры! – гаркнул Энрике так, будто встретил родных братьев. – Да хранит вас Морская Владычица и её приливы! День-то какой, а? Золото, а не солнце!

– Доброго, – буркнул молодой Луиджи, не разделяя восторга – устало махнул рукой в сторону кузова. – Кто такие? Откуда? Что везём? Оружие, дурман, запрещённые артефакты?

Энрике рассмеялся легко и непринуждённо.

– Скажешь тоже, командир! Какие артефакты у честных работяг? Мы из Бухты Солёного Ветра. Везём ремесленников в порт. Вот, – он широким жестом указал на нас, – лекарь, кузнец и его… э-э… помощник. Едут на корабль, хотят добраться до Иль-Ферро, искать счастья. А я – так, извозчик, туда и обратно.

Луиджи подошёл к борту, взгляд скользнул по мне, задержался на Ульфе, потом перешёл на мешки.

– Слезай, – бросил он, обращаясь ко мне. – Досмотр.

Я спрыгнул на брусчатку. Алекс и Ульф последовали примеру.

Луиджи начал с мешка Алекса. Алхимик стоял истуканом, лишь желваки играли на скулах. Стражник развязал горловину, сунул нос внутрь и тут же отшатнулся, сморщившись.

– Фу, ну и вонь! Что это? Тухлые жабы?

– Лекарственные сборы, – сухо ответил Алекс. – Сушёная желчь, корень аконита, серный цвет. Осторожнее, если рассыплете, будете чесаться неделю.

Луиджи поспешно затянул узел и отпихнул мешок.

– Лекарь, значит… Смотри у меня, чтоб ядами не торговал в городе.

Затем перешёл к вещам Ульфа. Развязал тюк, сунул руку и вытащил деревянную рыбку. Грубо вырезанная, но гладко отполированная игрушка нелепо смотрелась в руке стражника в латной рукавице.

– Это ещё что?

– Рыбка, – прогудел Ульф басом и по-детски улыбнулся. – Ульф хороший. Ульф делает рыбок.

Луиджи растерянно повертел игрушку, хмыкнул и бросил обратно. Интерес стражника погас.

Настала моя очередь.

Луиджи открыл мой баул, лязгнул металл. Стражник вытащил клещи, потом тяжёлый ручник. Оценил качество – уважительно присвистнул.

– Доброе железо. Сам ковал?

– Сам, – коротко ответил я.

– А на продажу что?

– Мелочь: крючки, скобы. Всё там, на дне.

Луиджи кивнул, теряя интерес к содержимому. Казалось, пронесло. Стражник уже махнул рукой, собираясь пропустить нас…

– А ну, погоди.

Голос был спокойным и хрипловатым. Старший стражник, что стоял у стены, отлепился от кладки и подошёл ближе – всё ещё жевал свою палочку – корень солодки, судя по запаху. Глаза цепко ощупывали меня с ног до головы – он встал напротив. Пауза затянулась.

Вокруг шумела толпа, кричали ослы.

– Северянин, – произнёс он утвердительно.

Я медленно кивнул.

Луиджи удивлённо уставился на напарника.

– Пеппе, ты чего? Как ты узнал? Он же одет как наши. И загар…

Пеппе перекатил палочку из одного угла рта в другой, не сводя с меня взгляда.

– Я их тут сотню видал, Луиджи, – лениво проговорил мужчина. – Чернявые, загорелые – а всё одно видно. Кожа другая. У наших она от солнца золотится, а у этих – дублёная, как старый сапог. Волос жёсткий, смоляной. И глаза… – он чуть прищурился. – Самую малость уже, чем обычно.

Он сделал паузу и ткнул в мою сторону пальцем.

– А главное – глядит не так. Наши – глаза бегают, улыбаются, руками машут, торгуются. А этот – стоит как камень, смотрит спокойно и цепко, будто к нему волки из леса вышли, а он прикидывает, которого первого бить. Южное солнце таких не размягчает.

Я не шелохнулся, лицо осталось бесстрастным.

– Проблемы, офицер? – спросил я ровным голосом. – Быть с севера – преступление?

Пеппе усмехнулся, обнажив жёлтые от табака зубы.

– Нет. Пока нет. Но времена нынче мутные, парень. Северяне – народ резкий. Часто с ножами, редко с деньгами.

Он помолчал, потом сплюнул солодку под ноги.

– Ладно, проезжайте. Но смотри, кузнец – Мариспорт не любит тех, кто хватается за железо без повода.

– Я мирный человек, – ответил ему. – Еду работать.

– Все так говорят, – заметил Пеппе и махнул Луиджи. – Открывай.

Мы побросали вещи обратно в повозку. Я забрался в кузов.

Энрике, заметно побледневший во время разговора, поспешно дёрнул поводья. Повозка скрипнула и покатилась под тёмный свод арки.

– Эй, парень! – вдруг крикнул нам вслед Пеппе.

Энрике вздрогнул и обернулся.

– А?

– Лошадь в карты не проиграй, – крикнул стражник Энрике, в голосе прозвучала злая насмешка. – А то потом никто возвращать не станет. В нижнем порту кони пропадают чаще, чем девки.

Энрике растерянно моргнул.

– Да я… я не…

Но мы уже въехали в тень стены. Шум снаружи отрезало, сменив гулким эхом под сводами.

– К чему это он? – прошептал Энрике, когда мы выехали на солнечный свет с другой стороны. – Я ж не игроман какой…

– Думаю, это не про карты, Энрике, – тихо ответил я.

Мы были внутри.

Мариспорт ударил запахом сбивающим с ног. Пахло рыбой – свежей, солёной, гниющей. Пахло раскалённым маслом из уличных жаровень, человеческим потом, мокрой шерстью, прокисшим вином и сточными канавами.

После тишины Бухты, где каждый звук был на своём месте – крик чайки, удар волны, звон цепи, – тут царил хаос. Сотни голосов сливались в гул, в котором тонули скрип колёс, лай собак и ругань погонщиков.

Повозка дёрнулась и встала, потом проползла пару шагов и снова встала. Улица была узкой, зажатой меж высоких домов, чьи верхние этажи нависали над головами, почти смыкаясь крышами. Неба было не видно – только полоска света, перечёркнутая верёвками с бельём. Рубахи и портки полоскались на ветру.

Под колёсами хлюпала жидкая грязь вперемешку с рыбьей чешуёй и помоями. Люди текли вокруг повозки. Грузчики с огромными корзинами на головах, смуглые женщины с кувшинами, оборванные мальчишки, шныряющие под ногами лошади с ловкостью ящериц.

– Тьма тебя дери… – выдохнул Энрике, пытаясь разминуться с тележкой разносчика воды. – Ползём, как крабы по суше.

– Может, пешком быстрее? – спросил, глядя, как Ульф едва успел уклониться от выплеснутых из окна помоев. Великан прижался к тюкам, глядя на бурлящую толпу с детским испугом.

– Сиди, маэстро, – бросил Энрике через плечо. – Тут ноги переломать – раз плюнуть. А так хоть обзор есть. Гляди, впитывай. Это тебе не скалы слушать.

Я глядел и впитывал.

Вот маленькая мастерская, втиснутая между пекарней и лавкой старьёвщика. Дверь распахнута настежь, внутри – темнота, прорезанная алым свечением горна. Мастер бил неуверенно, металл остывал быстрее, чем тот успевал придать ему форму. Из трубы валил желтоватый дым.

«Уголь дрянь, – отметил про себя. – Много серы. Сталь будет хрупкой».

Через полсотни шагов – ещё одна кузня. Здесь получше: навес, вывеска с подковой, двое подмастерьев. Но наковальня стояла слишком низко – кузнец горбился, тратя силы впустую. Его работа – дверные петли, разложенные на прилавке – была грубой. Заусенец на кромке, следы окалины. Успел заметить дефекты, пока проезжали очень близко.