Текст книги "Мясная Башня. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Павел Белянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава десятая. Дом квестов

Костя проснулся от того, что было тепло.

Он полежал, не открывая глаз, и попробовал понять, что не так. Не капало и не тянуло сыростью в спину. Ничего не шевелилось рядом и никто не орал. Под ним лежало что-то мягкое, набитое сухой травой, и от этого чего-то шел запах пыли и старой ткани.

Костя открыл глаза и увидел потолок из широкого листа, уложенного в три слоя.

Первый раз за семь дней он спал под крышей. И спал, судя по свету, часов десять.

Костя сел, и тело отозвалось сразу всеми местами. Плечо, разодранное вешателем. Голень, погрызенная мокрицами. Спина, куда вошел чей-то обломок в костяной подстилке. Он посидел, привыкая, потом встал и вышел.

Деревня жила.

По настилам ходили, скрипело дерево. У очага посреди площадки стоял огромный мужик и мешал в котле палкой длиной с себя. Двое таскали воду. Где-то стучали топором. Кто-то ругался за стеной сарая.

Костя постоял и понял, что не может определить главного. Который час, куда идти, что делать. Семь дней у него всегда было понятно, что делать. Найти жетон. Убить тварь. Дотащить своих. А тут была деревня, и в ней ничего от него не требовалось, и это оказалось неудобно.

– Проспался? – сказал огромный мужик от котла.

– Проспался.

– Иди сюда. Ты вчера не ел.

Мужик был размером примерно с Бьорна, только вдвое шире и без бороды. Голова у него была голая и блестела. Он мешал в котле и не садился.

– Гуга, – сказал он. – Я тут кормлю.

– Костя.

– Знаю. Ты тот, который снаружи ночевал и Ползуна свалил. – Гуга налил в глиняную чашку и подал. – Ешь. Оно горячее.

В чашке была густая серая похлебка с чем-то белым и волокнистым. Костя понюхал.

– Что это?

– Вешатель, – сказал Гуга. – Ваш же. Который ты вчера принес. Скупщик мне сдал, я сварил.

Костя посмотрел в чашку.

– Их едят?

– Их едят, если долго варить, – сказал Гуга. – Первые полгода я тоже морду кривил. Потом привык. Тут все привыкают, милый, тут выбор такой: жри вешателя или не жри ничего.

Костя попробовал.

Оно было горячее, соленое и отдавало тиной, и это было лучшее, что он ел с той стороны. Он выпил чашку в четыре глотка и не заметил.

– Еще?

– Еще.

Гуга налил и стоял, глядя, как он пьет.

– Ты почему не садишься? – спросил Костя.

– Не сажусь, – сказал Гуга.

– Почему?

– А сяду, встать надо будет. – Гуга пожал плечами, и это было как обвал. – Я тут шестой год. Я так решил: пока стою, значит хожу. Сяду, начну сидеть.

Он сказал это без всякой философии и снова принялся мешать.

Костя стоял с чашкой и думал про Пима с руками старика, и про Хмару, у которой лицо на тридцать пять, а кисти на семьдесят. И про этого, который шестой год не садится, потому что боится начать.

Курт нашел его через полчаса.

Он шел по настилу, опираясь на палку, и правую ногу волочил, ставя ее плоско, как деревянную. Но шел сам, и это было больше, чем Костя рассчитывал.

– Ходишь.

– Ковыляю, – сказал Курт. – Хмара говорит, месяц так, потом видно будет. Сядь, у меня к тебе разговор.

Они сели на настил у стены. Курт устраивал ногу долго, обеими руками, и было видно, что ему это унизительно.

– Ты помнишь, что я в страховой работал, – сказал он.

– Помню.

– Я одиннадцать лет считал. У меня это не профессия, у меня это болезнь. Я не могу видеть цифры и не складывать их. – Курт достал из-за пазухи что-то и развернул. Это был обрывок мешковины, и на нем углем были написаны столбцы. – Вот. Я тут веду.

Костя посмотрел. Он различил цифры и имена, и еще какие-то пометки, и ничего не понял.

– Что это?

– Это опыт, – сказал Курт. – Весь, что нам давали с четвертой главы. То есть с того дня, как мы отряд собрали. Я запоминаю все строки и вечером записываю.

– Зачем?

– Затем, что в цифрах видно правила. – Курт повел пальцем по столбцу. – Я вывел формулу. Она простая. Опыт делится на всех, кто бился, и зависит от разницы уровней. Твой уровень выше твари, получаешь крохи. Вровень, получаешь средне. Ниже, получаешь щедро. Плюс небольшая надбавка тому, кто добил. Все.

– И?

– И она работает. – Курт помолчал. – На всех, кроме тебя.

Костя ничего не сказал.

– Вот смотри. – Курт постучал пальцем по строке. – Ползун, восьмой уровень. Ты был седьмой, Нора седьмая. Один уровень, один бой, одна тварь. По формуле вам должно упасть одинаково, с поправкой на добивание, а добивание дает процентов десять сверху, я это на десятке случаев проверил.

– Дальше.

– Тебе упало семьдесят пять процентов. Ей пятьдесят пять. – Курт поднял на него глаза. – Разница двадцать. Добивание объясняет десять. Остальные десять не объясняет ничто.

Костя смотрел на мешковину и молчал.

– И это не один раз, – сказал Курт. – Это все время. Немного, процентов по пять, по восемь, по десять. Всегда в твою сторону. Всегда чуть больше, чем положено. Я сначала думал, что я ошибаюсь в подсчетах, и три вечера пересчитывал. Я не ошибаюсь, Костя.

Стало тихо. Гуга у котла стукнул чем-то железным.

– И что это значит? – спросил Костя.

– Это значит, что тебе докидывают, – сказал Курт.

Он свернул мешковину и убрал за пазуху.

– И вот что мне не нравится больше всего, – продолжил он. – Я одиннадцать лет работал в конторе, которая платила людям деньги. И я тебе так скажу: контора никому не платит лишнего просто потому, что ты хороший. Если тебе доплачивают, значит, ты им зачем-то нужен.

– Может, у меня класс такой.

– Класс не дает надбавку к опыту. Я проверял на Бьорне, у него класс редкий, а формула на нем сходится идеально. – Курт смотрел ему в лицо. – Костя. У тебя есть что-нибудь, чего у нас нет? Строка какая-нибудь. Способность. Что угодно.

Костя открыл рот и понял, что не сможет это объяснить.

Как это сказать. У меня в углу глаза шесть дней висела серая цифра, которую больше никто не видит, и она росла, когда я верил, что справлюсь, а потом обнулилась в ноль без всякой причины, и человек, вросший в камень, сказал мне, что у него была такая же и что за ним пришли, когда набралось сто.

Он попробовал сложить это в слова и понял, как это будет звучать. Как бред. Как то, что говорят люди перед тем, как их перестают слушать.

А еще он подумал, что если скажет, то Курт начнет считать и эту цифру тоже. И записывать. И вести. И тогда у Кости не останется ни одного места, куда никто не заглядывает.

– Нет, – сказал он. – Ничего нет.

Курт смотрел на него секунды три.

– Ага, – сказал он и стал подниматься, тяжело, помогая себе палкой. – Ну ладно.

По тому, как он это сказал, было понятно, что он не поверил ни одному слову.

Дом квестов стоял в конце настила и был единственным строением в деревне с вывеской.

Вывеска была деревянная, и на ней вырезали ножом одно слово: РАБОТА. Внутри было полутемно и пахло бумагой, чего Костя в Башне не встречал.

За столом сидел мужик лет тридцати с небольшим, худой, с длинными волосами, собранными в хвост. Правой руки у него не было от локтя. Он писал левой, медленно, высунув язык от старания, и почерк у него был крупный и детский.

– Новенькие, – сказал он, не поднимая головы. – Заказ смотреть или заказ вешать?

– Смотреть.

– Доска слева. Читайте, потом ко мне. Меня Слепень зовут.

Доска была во всю стену, и на ней висело листов сорок, приколотых чем попало: щепками, костяными шипами, гвоздями. Часть листов была из бумаги, часть из выделанной шкуры, часть из чего-то, что Костя определять не стал.

И листы были двух видов.

Первые светились по краю. Ровные, одинаковые, набранные тем самым казенным почерком, каким писала Система.

(Задание. Уничтожить Вешателей: 10. Награда: 60 искр.) (Задание. Собрать спор гнилой ветви: 30. Награда: 45 искр.) (Задание. Уничтожить Костоглота: 1. Награда: 120 искр либо предмет на выбор из трех.) (Задание. Дойти до Красной воды и вернуться. Награда: 200 искр.)

Костя задержался на последнем. Задание, где надо было просто куда-то дойти и вернуться, стоило дороже, чем убить Ползуна. Он это отметил.

А вторые листы не светились. Они были написаны от руки, разными руками, и висели вперемешку с первыми.

«Ищу нож, потерян у восточной тропы, рукоять с зеленой обмоткой. Отдам 5 искр, он мне не за деньги нужен».

«Кто пойдет к третьему гнезду, возьмите с собой, я заплачу за проход. Один не дойду».

«Продам место в очереди к Хмаре. 3 искры».

«Ищу Барму, вошел с волной три назад, высокий, хромает на левую. Если жив, скажите ему, что я здесь и что я его не винила».

Костя читал их одну за другой и чувствовал, как в нем что-то оседает. Первые листы были заданиями. Вторые были письмами, которым некуда идти.

– Эти кто вешает? – спросил он, не поворачиваясь.

– Люди, – сказал Слепень. – Свои деньги платят, из кармана. Я беру одну искру за то, что повешу, и это единственное, на что я живу.

– И работают такие?

– Раз в месяц работают, – сказал Слепень. – Раз в месяц кто-нибудь кого-нибудь находит, и тогда я не беру ничего.

Костя дошел до нижнего края доски, где висели самые старые листы, обтрепанные, с загнувшимися углами.

И там он увидел этот.

Лист был маленький, вырванный откуда-то, и написано было большими печатными буквами, косо, с наклоном вниз, как пишут дети, которые еще не научились держать строку.

«ИЩУ ТЕТЮ. ЕЕ ЗОВУТ ВЕРА. ОНА МЕНЯ ИСКАЛА НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ. ЕЙ СОРОК ЛЕТ, ТЕМНЫЕ ВОЛОСЫ, СЕРАЯ КУРТКА. ОНА ГОВОРИЛА МНЕ НЕ ОТПУСКАТЬ РУКУ. Я ОТПУСТИЛ. ЕСЛИ ВЫ ЕЕ ВИДЕЛИ, СКАЖИТЕ ЕЙ, ЧТО Я ТУТ. НАГРАДА 6 ИСКР, ЭТО ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ.

МИТЯ, 9 ЛЕТ»

Костя стоял и читал это четыре раза.

Он вспомнил тихую зону в первый день, куда они вывалились из стартового зала, и женщину, которая ходила от ниши к нише и спрашивала всех подряд про мальчика в красной шапке. И как она спрашивала это же на второй день. И на третий.

И как она стояла у арки на пятый день, и он вложил ей в руку шестой, лишний жетон, и сказал, у тебя двадцать минут.

И как она сжала железку в кулаке и сказала: спасибо, я его найду и отдам ему.

И пошла в туман.

– Слепень.

– А?

– Этот лист. Про мальчика. Когда его повесили?

Слепень отложил перо и подумал.

– Волны две назад, – сказал он. – Или три. Пацан сам приходил, вот тут стоял, где ты стоишь. Я ему говорю, у тебя шесть искр, оставь себе, я бесплатно повешу. А он не взял бесплатно. Положил на стол и ушел.

– Он тут? В деревне?

– Нету его тут, – сказал Слепень.

– А где?

Слепень взял перо и стал его разглядывать. Ответил он не сразу.

– У Мамки, – сказал он.

– Кто такая Мамка?

– Слушай, – сказал Слепень, – ты возьми лучше вешателей. Шестьдесят искр за десять штук, они тут в пади гнездятся, дело нехитрое.

– Кто такая Мамка?

Слепень поднял на него глаза, и Костя увидел, что мужик не то испуган, не то ему просто неохота, и что второе вероятнее.

– Она детей забирает, – сказал он. – Всех, кто приходит. Тут в деревне детей не держат, ты, наверное, заметил.

– Заметил.

– Ну вот. Приходит ребенок, дня три ходит, потом за ним приходят от Мамки, и все. Больше ты его тут не видишь.

– Она их убивает?

– Да ты что, – сказал Слепень и даже удивился. – Наоборот. Она их кормит и держит в тепле. У нее там, говорят, лучше, чем тут.

– Тогда что не так?

Слепень положил перо.

– А то, что оттуда никто не выходит наверх, – сказал он. – Ни один. Они у нее живут, и живут, и живут. И не растут.

Он взял перо обратно и склонился над бумагой, и по этому было ясно, что разговор кончился.

Костя постоял еще немного и снял лист с доски.

– Я беру, – сказал он. – Вот это.

Слепень посмотрел на лист в его руке и хмыкнул.

– Шесть искр, – сказал он. – Мальчишкины. Я их два месяца тут в ящике держу.

– Я не за деньги.

– Тогда тебе не сюда, – сказал Слепень. – Тогда тебе к Мамке. И вот что я тебе скажу, милый. Тетю его ты не найдешь, потому что тети его тут нет. Ты бы лучше вешателей взял.

– Я найду его, – сказал Костя. – Не тетю. Его.

Лысый стоял на настиле у выхода из дома квестов и разговаривал с двумя.

Костя увидел его сразу, потому что такого не пропустишь. Он стоял, привалившись к перилам, алебарда рядом у стены, левая рука висела в тряпичной перевязи. Он был чистый, отдохнувший и совершенно живой.

Двое, с которыми он говорил, слушали его внимательно.

– Кормят, – говорил лысый. – Кормят, лечат, все за мой счет. Доля по-честному: половина мне, половина делится. Я не жулю, у меня спросить можно, я слово держу.

Один из двоих что-то спросил.

– Работа простая, – сказал лысый. – Сходить в одно место в глубине и убрать оттуда то, что там сидит. Заказ большой, платят так, что вы за неделю поднимете больше, чем за месяц на вешателях. Тут дело такое, что дешевле не будет.

Он повернул голову и увидел Костю.

Разговор он не оборвал. Он договорил до конца, велел двоим подумать до вечера и только потом отклеился от перил.

– Спаситель, – сказал он.

– Здорово.

Лысый оглядел его сверху донизу.

– Я слышал, ты ночью Ползуна свалил. Один, снаружи, с порчей на роже.

– Не один.

– Ну, почти. – Лысый пожевал губами. – Хорошая работа, я тебе скажу. Я бы такого не сделал. Я бы в стену ломился, Пим бы меня не пустил, я бы Пима убил и все равно сдох.

Он сказал это без хвастовства, как признают факт.

– Отряд собираешь, – сказал Костя.

– Собираю.

– Своих у тебя двое осталось.

– Двое, – согласился лысый. – Ассасина твой пацан порезал, воина ваша баба положила стрелами. Мне надо человек шесть, а лучше восемь.

– Зачем восемь?

Лысый посмотрел на него и усмехнулся.

– А ты возьми и наймись, – сказал он. – Тогда узнаешь.

– Я не наймусь.

– Знаю, что не наймешься. – Лысый поднял алебарду здоровой рукой и пристроил на плечо. – Слушай, спаситель. Я тебе кое-что скажу один раз, потому что должен. И больше не буду, потому что мне это поперек горла.

– Говори.

– Ты держись от глубины подальше, – сказал лысый. – В той стороне, где Красная вода. У меня там заказ, и заказ не мой, я исполнитель. И тот, кто заказывает, он не такой человек, как я. Я, спаситель, жулик и бандит, а он торговец, и вот это гораздо хуже.

– Кто он?

– Хорошая попытка, – сказал лысый.

Он пошел по настилу и через пять шагов остановился.

– И вот еще что. Ты жетоны видел, я тебе за них два отдал. Ты не думал, зачем кому-то в Башне столько выходов?

– Думал.

– И что надумал?

– Ничего.

– Вот и я ничего, – сказал лысый. – Я семь лет собираю и сдаю и до сих пор ничего не надумал. Оно, наверное, к лучшему.

В лавке Костя первым делом выложил на прилавок то, что взял с Ползуна ночью и до сих пор носил в кармане.

Он вытащил это уже внутри и рассмотрел при свете. Серый мешок величиной с два кулака, влажный, тугой, весь в сетке синих прожилок. Он был теплый. Он был теплый через семь часов после того, как тварь сдохла, и Костя это отметил и постарался про это не думать.

(Слепой мешок. Редкий. Трофей. Материал. То, чем Ползун чуял мир, не имея глаз. Цена продажи: 30 искр.)

– Тридцать, – сказал скупщик, тот же, что жевал вчера. – Хорошая вещь. Такие раз в месяц приносят.

– Продаю.

(Продано: Слепой мешок. Личный запас: 35 искр.)

Тридцать пять. У Кости первый раз за все время были свои деньги, и было на что смотреть.

Он открыл свою полку.

(Обитый щит послушника. Необычный. Липа, обтянутая шкурой, окованный обод. Броня 3. Прочность 8/10. Особое: приняв удар, направленный в стоящего рядом, вы получаете половину урона. Требуется уровень: 7. Цена: 32 искры.)

Костя прочел это и понял, что вещь придумана для него лично.

Приняв удар, направленный в стоящего рядом. То есть за то, что он делал всю жизнь и всю смерть, ему наконец собирались платить скидкой.

Тридцать два. У него тридцать пять.

Он уже потянулся взять, и в этот момент вспомнил.

Вспомнил, как вчера вечером сидел у остывших углей и смотрел на строку с пятью искрами и думал, что надо бы купить Норе стрел взамен той связки, из которой она сделала ему зелье.

Костя постоял.

Потом мысленно пролистал ниже, туда, где висели расходники.

(Стрелы граненые, связка 10. Необычные. Цена: 6 искр.)

Шесть. Тридцать пять минус шесть будет двадцать девять, а щит стоит тридцать два.

Он посмотрел на щит, который был придуман под него, и посчитал еще раз, и от арифметики никуда было не деться.

– Что-нибудь подешевле есть? – спросил он вслух. – Из щитов.

Скупщик пожал плечами и ткнул пальцем в воздух.

(Плетеный щит. Обычный. Лоза, кожаная оковка. Броня 2. Прочность 6/10. Требуется уровень: 1. Цена: 14 искр.)

Броня два вместо трех. Прочность шесть вместо восьми. Ничего особого.

Костя взял плетеный.

(Приобретено: Плетеный щит. Приобретено: Стрелы граненые, связка 10.) (Личный запас: 15 искр.)

А потом строка мигнула и добавила еще одну, ниже.

(Носи его.)

Костя замер.

Он перечел. Строка стояла, короткая, без скобок, набранная тем же шрифтом, что и все остальное, и стояла там, где Система никогда ничего не писала. Система сообщала. Система считала. Система в жизни никому ничего не советовала.

(Носи его.)

Он моргнул, и строки не стало.

Костя постоял с плетеным щитом в одной руке и связкой стрел в другой, посмотрел на пустое место, где только что висели буквы, и почувствовал, как у него холодеет шея.

– Слышь, – сказал он скупщику. – У тебя лавка когда-нибудь сама с тобой говорит?

Скупщик перестал жевать.

– Чего?

– Ничего, – сказал Костя. – Спасибо.

Таверна называлась «Под листом» и была самым большим строением в деревне.

Внутри стояли длинные столы из расколотых вдоль стволов, и за столами сидело человек двадцать пять, и было душно, шумно и хорошо. Гуга таскал от очага котел и разливал. Кто-то играл в кости на щепки. У дальней стены двое спорили, показывая друг другу что-то в воздухе, видимо, свои панели.

Костя вошел, и его отряд уже сидел за столом у окна.

Бьорн ел. Он ел так, как работает молотилка, и перед ним стояли три пустые чашки. Дэн сидел рядом и что-то ему рассказывал, размахивая рукой. Курт устроился с краю, вытянув больную ногу под стол, и слушал. Нора сидела спиной к стене, лицом к двери, и по этому одному было понятно, сколько она тут прожила.

Костя сел и положил перед ней связку стрел.

– Держи.

Нора посмотрела на связку.

– Это что.

– Стрелы. Граненые. Ты свои на меня спустила.

– Я на зелье спустила, – сказала она. – Не на тебя.

– Ага.

Она помолчала секунду, потом взяла связку и убрала. И сказала, глядя в чашку:

– Ты щит взял.

– Взял.

– Плетеный.

– Плетеный.

– Там наверху был обитый, – сказала Нора. – За тридцать два. Броня три и особое свойство, и оно под тебя написано, я смотрела.

Костя ел похлебку и молчал.

– Ты взял плетеный за четырнадцать, – сказала Нора. – Плюс стрелы за шесть. Двадцать. У тебя было тридцать пять, я слышала, за сколько ты мешок сдал.

– Ты считаешь, как Курт.

– Я стреляю, я всегда считаю, – сказала Нора. – Костя. Ты купил мне стрелы вместо своего щита.

– Я купил себе щит, – сказал Костя. – Просто дешевый. Ешь, а то остынет.

Нора посмотрела на него, и он не стал поднимать глаз от чашки, потому что ему было проще.

Курт с края стола сказал в никуда:

– Идиот.

– Заткнись, – сказала Нора.

– Я констатирую. Он мог взять броню три с особым свойством, а взял два с половиной, если сложить с наручами. В бою с Ползуном это была бы разница между целым плечом и разодранным. – Курт отпил из чашки. – Но пусть. У меня уже кончились слова.

Ели долго.

Дэн наелся первым, и его начало распирать. Он рассказал Бьорну, как ночью ходил у ворот, и как Костя водил тварь по дуге, и как он сам резал ей бок и ни разу не сунулся под брюхо. Он рассказал это три раза, каждый раз добавляя.

Бьорн слушал и кивал, и один раз сказал:

– Ты молодец.

И Дэн от этого замолчал минут на пять, потому что ему это было важнее, чем он мог показать.

А потом Нора сказала:

– У меня уровень. Восьмой.

– Когда? – спросил Костя.

– Утром догнала на этих ста процентах, за что не знаю. Может, за то, что вчера в бою участвовала, оно доначислилось. – Она отставила чашку. – И сундук висит.

Все посмотрели на нее.

– Открывай, – сказал Дэн.

– Тут?

– А где? – сказал Курт. – Тут двадцать пять человек, частокол и Бьорн. Если оттуда полезет тварь, ее тут на куски разберут раньше, чем она разберется, где она. Это единственное место на этаже, где эту лотерею вообще безопасно тянуть.

Нора подумала и согласилась.

Она подняла руку, и сундук проявился прямо над столом, темный, окованный. За соседними столами обернулись.

Нора откинула крышку.

Изнутри пошел свет. Желтый.

(Сундук вскрыт. Нора.) (Благословение: Твердая рука. Один час. Ловкость +2.)

Свет погас. Сундук осел и растворился.

Стало тихо. Нора смотрела в то место, где он висел.

– Час, – сказала она. – Ловкость плюс два. На час.

– Ага, – сказал Курт.

– Я сижу в таверне. Я тут ем. Мне некуда стрелять.

– Ага.

– То есть оно сейчас сгорит впустую.

– Полностью, – сказал Курт. – До последней минуты.

Нора посидела, потом взяла чашку и швырнула бы ее, если бы была моложе. Вместо этого она сказала одно короткое слово, и Бьорн заржал.

Он заржал так, что за соседним столом вздрогнули. Потом заржал Дэн. Потом Курт зафыркал, зажимая рот, потому что от смеха у него дергало спину.

Костя сидел и смотрел на них и не сразу понял, что тоже смеется.

Он смеялся первый раз с той минуты, как открыл глаза на каменном полу первого этажа.

К вечеру таверна набилась битком.

Костя понял, что тут это заведено: днем расходятся по работе, а к темноте собираются все. И тут же он начал узнавать лица.

За столом в середине сидели трое. Худой с обритой головой, и с ним двое. Костя вспомнил их сразу: кладбище в Мертвом лесу, они прошли навстречу шагах в тридцати, и все шесть человек держали руки на оружии. И потом у арки они прошли через врата раньше всех.

Обритый почувствовал взгляд и повернул голову. Посмотрел Косте в лицо. Кивнул. Костя кивнул в ответ.

– Ты его знаешь? – тихо спросил Дэн.

– Нет. Он меня третий раз запоминает.

А в дальнем углу, у стены, сидел один человек, и вокруг него было пусто на два места в каждую сторону.

Костя увидел синий отсвет раньше, чем разглядел его самого. Меч стоял у стены, прислоненный, в простых ножнах, и через ножны пробивалось ровное синее свечение.

Сивый сидел один и пил из деревянной кружки. Своих у него рядом не было. Он не смотрел ни на кого, и на него не смотрел никто, кроме Кости.

– Двенадцатый уровень, – сказал Курт, не поворачивая головы. – Легендарный меч. И сидит тут, в этой дыре, третий вечер, я его вчера видел.

– Почему сидит?

– Не знаю, – сказал Курт. – Он с прошлой волны застрял в лесу и переплатил за выход. Ему надо на десятый этаж, а он сидит на третьем и пьет. Это либо очень умно, либо очень плохо.

Драка началась из-за места.

Костя даже не заметил, с чего пошло. Просто за столом у входа поднялся шум, потом кто-то встал, потом кто-то толкнул, и через секунду двое покатились по полу, а кружки полетели.

Костя встал раньше, чем подумал.

Он всегда так делал. На пожаре, на воде, в стартовом зале, где угодно. Он встал и шагнул, и его поймали за рукав.

Нора.

– Сядь, – сказала она.

– Там дерутся.

– Сядь, Костя. – Она держала крепко. – Смотри.

Он посмотрел.

Никто в таверне не двинулся. Двадцать пять человек продолжали есть. Кто-то отодвинул чашку, чтоб не сшибли. Гуга у очага даже не обернулся, только повысил голос, не оборачиваясь:

– Стол не ломать!

Драка кончилась через минуту сама. Один из двоих сел на пол и стал ощупывать зубы. Второй поднял свою кружку, посмотрел, что в ней ничего не осталось, и пошел к очагу за новой. Через две минуты они сидели за одним столом, и один что-то говорил, а второй кивал, зажимая рукавом губу.

– Тут так каждый вечер, – сказала Нора и отпустила его рукав. – Не лезь. Тут это как в бане поругаться. Ты полезешь разнимать, и они оба на тебя пойдут, потому что ты чужой.

Костя сел.

– Как ты это знаешь?

– Я на этажах жила по неделе, – сказала Нора. – В таких деревнях. Знаешь, чему я там научилась? Отличать, когда бьют по злобе, а когда просто бьют. По злобе тут раз в месяц, и тогда никто не ест, все смотрят.

Она отпила из чашки.

– Ты вставать не разучился, – сказала она. – Это хорошо. Просто соображай сначала, а вставай потом.

Разговор про Башню начался ближе к ночи, когда народ размяк.

Костя не помнил, кто начал. Кто-то за средним столом сказал что-то про этажи, и его подхватили, и через минуту говорила половина таверны.

– Машина она, – говорил мужик с обожженной шеей. – Механизм. Кто-то ее построил давно и ушел, а она работает. Как мельница без мельника.

– Ага. И мелет нас.

– И мелет. А чего ей еще делать, ее так сделали.

– Зверь она, – сказал другой, от очага. – Мы у нее в кишках. Ты этажи видел? Это не этажи, это кольца. Мы по ней снизу вверх идем, как еда.

– Тогда б она нас переварила и все.

– А она и переваривает. Просто медленно, чтоб растянуть.

– Проверка, – сказал третий, тихий, лет тридцати, и Костя заметил, что он до этого молчал весь вечер. – Нас проверяют. Всех, кто умер. Кто дойдет, того пустят.

– Куда пустят?

– Не знаю куда. Дальше.

Над этим посмеялись, но незлобно, и было видно, что этот спор тут ведут уже годы и что каждый держится своей версии, потому что без версии тяжелее.

А потом Гуга сказал от котла, не оборачиваясь:

– А я думаю, ей просто кто-то нужен.

В таверне немного притихло.

– Чего?

– Нужен ей кто-то, – сказал Гуга. Он мешал в котле и говорил в котел. – Сама она не может. Не знаю, почему не может, но не может. Ей человек нужен, внутри. Чтоб держал.

– Чего держал?

– Ее, – сказал Гуга. – Она ж стоит. Стоять само не стоит, стоять надо чем-то.

Секунду было тихо, а потом за столом у входа заржали, и кто-то крикнул, что Гуга шестой год стоит и потому у него все на свете стоит и держится, и заржали громче, и Гуга тоже засмеялся, и разговор поехал в другую сторону.

Костя сидел с пустой чашкой и смотрел ему в спину.

Он не понял, почему ему стало холодно.

Он вышел на настил ближе к полуночи, потому что в таверне стало нечем дышать.

Ночь в джунглях гудела. За частоколом орало, свистело, трещало, и где-то далеко ухало что-то большое, ритмично, как насос. Небо над пологом было темное, без звезд.

Костя сел на настил, свесил ноги и достал из-за пазухи лист с доски.

Он развернул его на колене и в свете из таверны еще раз прочел эти большие косые буквы, которые уползали вниз.

Она говорила мне не отпускать руку. Я отпустил.

Костя посидел, потом сложил лист и убрал.

Он думал не про мальчика. Он думал про то, что придется ему сказать. Что тетя Вера жива, наверное, она ведь не самая слабая, она пять дней ходила по мертвому лесу и не сдохла. Только вот врата закрылись, а она осталась внутри, и внутри теперь девять человек, и никто из них не выйдет никогда.

И что сказать девятилетнему, Костя не знал.

Он сидел с этим, и в какой-то момент поймал себя на другом.

Он поймал себя на том, что ему хорошо.

Хорошо по-настоящему, всем телом. Наелся. Выспался. Свои живы, все пятеро, и один из них смеялся сегодня так, что дрожал стол. У него есть щит, дешевый, но свой. У него в кармане пятнадцать искр и лист с заданием, которое он взял не за деньги.

И еще он поймал себя на том, что за весь день ни разу не покосился в угол.

Костя скосил глаза туда.

(Готовность: 0 %)

Ноль. Как вчера и как позавчера.

И он вдруг понял, что не боится этого нуля так, как боялся вчера утром. Что за день он к нему привык. Что цифра, которая шесть дней висела у него над плечом и считала его, как считают вес скотины, перестала считать, и это, если по-честному, было облегчение.

Никто не смотрит. Никто не мерит. Можно жить.

Костя посидел с этой мыслью и не заметил в ней ничего дурного.

За спиной скрипнул настил, и рядом села Нора. Она принесла две чашки и одну поставила ему.

– Не спится?

– Душно.

Они посидели молча. Нора отпила и сказала:

– Ты чего у доски взял? Курт говорит, ты какой-то лист снял и не сказал какой.

Костя достал лист и отдал.

Нора читала долго, дольше, чем нужно на четыре строки.

Потом сложила его и вернула.

– Я эту женщину помню, – сказала она. – Она у арки ходила и спрашивала. Ты ей жетон отдал.

– Отдал.

– И она ушла.

– Ушла.

Нора смотрела в темноту за частоколом.

– Ты понимаешь, что она в лесу осталась, – сказала она.

– Понимаю.

– И что ты ему это скажешь.

– Скажу.

– Костя. – Нора повернула к нему голову. – Ты берешь себе задание, за которое надо будет сказать девятилетнему, что его тетя не придет. Ты понимаешь, что это не задание. Это ты сам себе наказание выписал.

Костя допил и поставил чашку на настил.

– Она мне сказала: спасибо, я его найду и отдам ему, – сказал он. – Про жетон. Она думала, что найдет его и отдаст ему железку, чтоб он вышел. И пошла его искать, а он уже был здесь и искал ее.

Он помолчал.

– Кто-то должен ему сказать, что она его искала до конца, – сказал он. – Иначе он всю свою жизнь, сколько ее там осталось, будет думать, что отпустил руку и все.

Нора долго ничего не говорила.

Потом встала, забрала обе чашки и сказала, глядя куда-то в частокол:

– Ладно. Я с тобой пойду.

– Куда?

– К этой Мамке, – сказала Нора. – Или куда там надо. Куда пойдешь, туда и пойду.

И ушла в таверну, и Костя остался на настиле один, и ему было хорошо, и он по-прежнему не видел в этом ничего дурного.