Текст книги "Мясная Башня. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Павел Белянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава шестнадцатая. Пустое место

Утром никто не сел на его место.

Они спали в том же доме, где спали до похода, и Курт раньше лежал у стены справа от входа, потому что оттуда было легче вставать с больной ногой. В набитом травой мешке осталась вмятина. Рядом валялся обрывок мешковины, на котором он что-то писал углем и не дописал.

Бьорн проснулся, сел, посмотрел туда и отвернулся к стене.

Дэн не спал вообще.

(Порча «Легкий сон». Осталось: два дня, девятнадцать часов.)

– Ты хоть час поспал? – спросил Костя.

– Четыре раза по часу. – Дэн лежал и смотрел в потолок из листа. – Каждый раз просыпаюсь, и первое, что я вижу, это она.

– Сколько?

– Четырнадцать. Стоит с вечера, не растет.

– Хорошо.

– Ага, – сказал Дэн. – Хорошо. Она стоит, потому что мне плохо. Значит, чтоб она стояла, мне надо, чтоб мне было плохо всегда.

Костя не нашел, что на это сказать, и потому не сказал ничего.

Нора вышла к очагу первой.

Она стояла с новым луком в правой руке, держала его за середину, как держат палку, и левая у нее была в лубке и прижата к телу.

– Я его не натяну, – сказала она, не оборачиваясь. – Я пробовала утром. Он туже старого раза в полтора, и одной рукой я его не согну даже наполовину.

Она положила лук на настил и посмотрела на него сверху.

– Лучшая вещь, какая у меня была, – сказала она. – Три недели буду носить за спиной как украшение.

Гуга у котла ничего не сказал. Он налил в чашку и подал ей, и Нора взяла правой.

Смотрели количество искр к полудню, и лучше бы этого не делали.

– Восемьдесят одна в общем, – сказал Костя. – У меня двадцать шесть личных, у Бьорна девять. Зелий нет.

– Совсем нет, – сказал Бьорн.

– Совсем. Мы вчера выпили все три.

– Купить надо шесть, – сказала Нора. – Не три. У нас один целый боец из четырех.

Костя посмотрел на нее.

– Ты чего.

– Я говорю как есть. Ты с зашитым бедром. Бьорн с боком, которому только прихватило края. Дэн не спит и не будет спать три дня. А пацан без сна на третий день начинает ронять нож. И я с этим.

Она приподняла лубок.

– У нас нет дальнего боя, – сказала она. – Ни одного выстрела. Три недели.

– И мага нет, – сказал Бьорн.

Это никто не хотел говорить вслух, и Бьорн сказал.

– И мага нет, – сказал Костя.

Очки они вкладывали после этого, и вышло тяжело.

У всех четверых было по одному, за уровень. И никто не начинал.

– Ну, – сказал наконец Бьорн. – Кто первый.

Все молчали.

Костя понял, в чем дело, и понял по себе. Они ждали, что кто-то разложит. В прошлый раз, в деревне, Курт разобрал каждого по очереди, назвал слабые места, сказал, кому куда, и слушать это было противно, а делать легко. Теперь никто не разбирал.

– Скажу как понимаю, – сказал Костя.

– Ты не он, – сказала Нора.

– Знаю, что не он.

Он открыл свое.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 9.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 5. Интеллект: 4. Воля: 4.)

– Мне в Выносливость, – сказал он. – Меня вчера положили лопатой, и я встал. Это была выносливость, а не броня.

(Костя: Выносливость 5 → 6.)

– Дэн. Тебе в Волю.

– Я думал в Ловкость.

– У тебя в голове завелось то, что растет от хорошего, и ты не спишь три дня, – сказал Костя. – А на четвертом этаже есть ходы, где люди бродят кругами трое суток и потом садятся и не встают. Тебе в Волю.

(Дэн: Воля 3 → 4.)

Бьорн вложил в Волю, не спрашивая.

(Бьорн: Воля 3 → 4.)

– Ты чего? – сказал Костя.

– А то же. Меня в темноте свести с ума проще, чем убить. – Бьорн помолчал. – Он мне это сказал четыре дня назад. Я запомнил.

Нора вложила последней, в Выносливость.

(Нора: Выносливость 6 → 7.)

– Не в Ловкость, – сказал Костя.

– Я три недели не стреляю. Мне сейчас надо просто не сдохнуть, когда до меня дотянутся.

Курт шел вдоль стены и держался за нее рукой.

Он шел уже часа четыре, если верить себе. Мерить время в темноте было нечем, сперва он мерил шагами, потом сбился и стал мерить привалами.

Идти он мог в одну сторону, потому что во вторую доносились жернова. Он выбрал ту, откуда не доносилось.

Правило он себе поставил такое: пальцы левой руки на стене, огонь не зажигать. Огня у него оставалось на два раза, он это знал точно, потому и шел в темноте.

Нога волочилась. Посоха не было. Он приноровился ставить правую плоско и переносить вес рывком, и это было медленно и больно, и к боли он тоже приноровился.

Пока шел, он думал, потому что больше заняться было нечем.

Тварь его не съела. Взяла целиком и понесла, и по дороге не тронула, хотя времени у нее было сколько угодно. И бросила в мягкое. Он мог сломать шею при падении и не сломал, потому что упал в костяную муку.

Курт остановился в темноте.

Все это можно было объяснить случайностью. Он бы объяснил, если бы речь шла о ком-то другом.

Он стоял и думал вторую мысль, и она была хуже первой.

Его положили. Не сожрали, а положили. В мягкое.

Он больше не стал говорить вслух, потому что свой голос в норе звучал плохо.

Стена под пальцами кончилась через час.

Курт пощупал перед собой и понял, что нора расширилась. Он послушал, ничего не услышал и решил зажечь. Один из двух.

(«Огненная игла». Резерв: критически низкий. Применение сокращено.)

Огонек встал на пальце, слабый, в ноготь длиной, и Курт поднял руку над головой.

Он стоял в зале.

Зал был круглый, шагов сорок в поперечнике, и потолок уходил во тьму выше, чем брал огонек. Пол был из костяной муки. А по стенам, по всему кругу, стояли кучи.

Их было двенадцать.

Курт пошел вдоль стены, останавливаясь у каждой, и на восьмой начал понимать, а на двенадцатой понял до конца.

Первая куча была из бедренных костей. Только бедренные, все до единой, толстым концом наружу.

Вторая из ребер.

Третья из лопаток.

Четвертая из челюстей, и челюсти лежали одна в другой, как ложки в ящике.

Пятая из мелких косточек стопы, и их было столько, что куча доходила ему до груди.

Он дошел до двенадцатой и поднял огонек выше.

Двенадцатая была из черепов. Они лежали лицом вниз, слоями, и в верхнем слое был череп со вскрытым сводом, снятым по кругу.

Курт стоял и смотрел на этот череп.

Он не был врачом и не был копателем древностей. Он одиннадцать лет писал бумаги, в которых человек разбирался на части, и каждая часть имела свою строку.

И он смотрел на двенадцать куч и видел то же самое, только сделанное чужими руками и в другом порядке.

– Ты нас разбираешь по видам, – сказал он в темноту.

Огонек погас.

И из тьмы, с той стороны зала, ему ответили.

Это был не голос. Провели чем-то твердым по костяной стене, один раз, коротко.

Так, будто поставили отметку.

Слепня Костя нашел после обеда.

Дом квестов был пустой. Слепень сидел за столом и левой рукой чинил перо ножом.

– Садись, – сказал он, не поднимая головы. – Ты пришел спрашивать, я по шагам слышу.

– Пришел.

– Про хромого?

– Про него.

Слепень отложил перо.

– Он мертвый, милый.

– Он живой.

– Костоглот берет и уносит, и после этого живых не бывает. Я тут третий год, я знаю, о чем говорю.

– У него сундук ждет владельца, – сказал Костя.

Слепень медленно поднял голову.

– Что?

– Мы вчера открыли четыре сундука за уровень, а его висит. И там написано не «утрачен». Там написано «ожидает владельца».

Слепень посидел, глядя на него. Потом встал, дошел до полки, снял книгу и принес на стол.

Книга была толстая, разбухшая от сырости, страницы в ней шли вложенные, а не подшитые, и все они были исписаны крупным детским почерком левой руки.

– Я тут все пишу, – сказал Слепень. – Каждый лист: кто повесил, когда, за сколько, чем кончилось. Три года пишу.

– Зачем?

– А иначе я никто. Мужик с одной рукой в лесу, где жрут. Я тут держусь тем, что помню то, чего другие не помнят.

Он открыл книгу и стал листать назад.

Он листал минут десять, и Костя сидел и не мешал.

– Так, – сказал Слепень. – Кого забирало под землю. Не только костоглот, там и провалы, и другое, я не всегда знал, кто именно. За три года у меня записано одиннадцать случаев.

– И?

– Из одиннадцати десять кончились никак. Лист вешали, лист висел, через полгода снимали, потому что место надо. Никого не нашли.

Костя ждал.

– А один, – сказал Слепень, – я тебе сейчас найду, потому что помню его и он у меня отдельно отмечен.

Он перевернул несколько страниц и остановился.

– Вот. Это не я писал, это до меня было, я это переписал из старой книги, которую держал тут один до меня. Восемь лет назад под землю ушел человек.

– И?

– И вернулся, – сказал Слепень.

Костя сидел.

– Через сколько?

– Через двадцать девять дней.

Двадцать девять дней. Костя подумал и понял, что это очень много и очень мало разом.

– Кто?

Слепень посмотрел на него.

– Ты его знаешь. Ты с ним каждый день здороваешься.

Костя понял за секунду.

– Пим.

– Пим, – сказал Слепень. – Восьмой год у ворот. А под землей был восемь лет назад. Ты подумай, что было раньше.

Пим сидел у ворот на своем чурбаке и штопал что-то.

Костя подошел и постоял, и Пим поднял голову и заулыбался, как всегда, радостно.

– Ой, ребятки. Как рука у твоей стрелялки?

– В лубке.

– Хмара хорошая, она соберет. – Пим воткнул иглу в тряпку. – Ты садись, чего стоишь. Тебе после вчерашнего вообще стоять не надо.

Костя сел на землю рядом с чурбаком.

– Пим. Я про тебя знаю.

Улыбка у Пима не изменилась.

Она у него вообще никогда не менялась. Костя за десять дней к ней привык и перестал замечать, а сейчас пригляделся и понял, что улыбка стоит на лице отдельно от глаз, как приклеенная вещь.

– Что знаешь, милый?

– Тебя взяло под землю восемь лет назад. И ты вернулся через двадцать девять дней.

Пим положил тряпку на колени и посидел так с полминуты.

– Слепень, – сказал он.

– Слепень.

– У него книга. Я знаю, что она есть, и знаю, что я там записан. – Пим смотрел в частокол. – Я его восемь лет прошу вырвать страницу.

– Он не вырвал.

– Он не вырывает. Говорит, если тебя вырву, придется вырвать всех, а тогда книга станет врать. Он правильный, я на него не в обиде.

– Расскажи, – сказал Костя.

– А зачем тебе, милый?

– У меня там человек.

– Твой человек мертвый.

– У него сундук ждет владельца.

Пим повернул голову, и вот тут улыбка сошла у него целиком, и Костя увидел, какое у него лицо без нее.

Оно было очень усталое.

– Ждет, – сказал Пим.

– Значит, живой. Значит, ему хуже, чем если бы он умер, и я тебе сейчас объясню, почему, а ты меня выслушаешь до конца и не будешь перебивать, потому что я это восемь лет никому не рассказывал и второй раз не смогу.

– Не буду перебивать.

– Тогда слушай.

– Я туда попал не так, как твой, – сказал Пим. – Меня не тварь взяла. Я сам провалился. Ходил тут по пади, брал вешателей, и подо мной осело, и я поехал вниз вместе с землей и с костями. Упал метров с двадцати и не разбился, потому что упал в муку.

– В костяную.

– В нее. Ее там по колено, а местами по грудь. – Пим смотрел в землю. – Первое, что я подумал: я живой, и это неправильно.

Костя молчал.

– Там норы, – сказал Пим. – Много. Идут во все стороны и соединяются, и они старые. Их не костоглоты рыли, костоглоты в них живут. Рыли до них, и я не знаю кто. Стены из костей, спрессованных, и в них есть места, где кости уложены.

– Как уложены?

– Кучами. Аккуратно, по одной к одной. Я нашел такую на второй день и разбирал ее руками и смотрел. Там были только ребра. Одни ребра, тысячи, и все повернуты в одну сторону.

Он помолчал.

– Кто-то там разбирает, – сказал Пим. – Вынимает из костоглотовой муки то, что целое, и складывает по видам. Ребра к ребрам, черепа к черепам. Я нашел четыре таких места за двадцать девять дней.

– Ты его видел?

– Нет, – сказал Пим. – И слава богу.

– Дальше, – сказал Костя.

– Дальше я жил. Двадцать девять дней. Чем я там жил, рассказывать не буду. Тебе это не поможет, мне вспоминать не надо. Скажу так: там есть вода, есть что жевать, и наверх оттуда не выйти, потому что наверх сыпучее.

– А как ты вышел?

– Не наверх, – сказал Пим. – В сторону.

Он поднял руку и показал куда-то себе за спину, за частокол, в сторону кряжа.

– Норы идут в ту сторону, – сказал он. – И они поднимаются. Полого, очень долго. Я шел в одну сторону одиннадцать дней и вышел.

– Куда?

Пим посмотрел на него.

– В рудники, – сказал он.

Костя сидел, и у него в голове все встало на место с таким щелчком, что он его почти услышал.

– Четвертый этаж.

– Четвертый этаж, – кивнул Пим. – Там внизу, под шахтами, есть старые ходы, узкие, куда гоблины не суются. Ты про них слышал, я знаю, ты с той бабой говорил, с лучницей из большого отряда, мне рассказали.

– Темные ходы.

– Так их зовут наверху. А снизу они не темные ходы, милый. Снизу они то же самое, что под нами. Это одна нора. Она идет от нашей пади до рудников, поднимается и в рудниках выходит.

Он взял тряпку и стал вертеть ее в руках.

– Вот почему туда гоблины не лезут, – сказал он. – Они знают, что оно снизу соединяется. Гоблины глупые, но не настолько.

– То есть я могу его найти, – сказал Костя.

– Можешь.

– Как?

– Так, как я вышел, только наоборот. Тебе надо попасть в темные ходы на четвертом этаже и пойти по ним вниз, а не к вратам. В ту сторону, откуда я шел одиннадцать дней. И идти.

– Одиннадцать дней?

– Мне было одиннадцать, потому что я шел вслепую и мне везло. – Пим пожал плечами. – С картой, может, четыре. С проводником, может, три, если найдешь проводника, который туда пойдет. А он не пойдет.

Костя сидел и складывал, и с каждым слагаемым становилось хуже.

Чтобы дойти до Курта, надо было сначала подняться на четвертый этаж. Значит, добрать до десятого уровня. Значит, найти двести сорок искр на карту или триста двадцать на проводника, а у них восемьдесят одна, и зарабатывать это в джунглях без дальнего боя, без мага и с пацаном, который не спит.

А потом спуститься под четвертый этаж и идти по норам от трех дней до одиннадцати, там, где живут пауки от собаки до коровы и то, что складывает ребра кучами.

– Чтобы попасть вниз, надо сначала наверх, – сказал он.

– Тут всегда так, – сказал Пим. – Ты не замечал?

– Теперь второе, – сказал Пим. – И это то, за чем ты пришел, только ты еще не знаешь.

– Говори.

– Я вышел. И вот с чем я вышел.

Он поднял обе руки и повернул их ладонями вверх.

Костя это видел много раз и раньше не спрашивал.

Руки у Пима были стариковские. Кожа висела, костяшки узловатые, на левой два пальца стояли криво и не разгибались. Такие руки бывают у людей в семьдесят, а Пиму было лет сорок с небольшим.

– Мне тридцать девять, – сказал Пим.

Костя посмотрел ему в лицо.

– Тридцать девять, – повторил Пим. – Мне было тридцать один, когда я туда упал. Вышел через двадцать девять дней, и у меня были вот эти руки. За двадцать девять дней.

– Что с тобой там сделали?

– Ничего со мной не делали, – сказал Пим. – Я сам расплатился.

– Я тебе расскажу, как это работает, только я этого точно не знаю. Я это надумал за восемь лет, а надумывать я не мастер.

– Говори как надумал.

– Ты знаешь, что вниз стоит дороже.

– Знаю. Гуга говорил, в десять раз.

– В десять, – кивнул Пим. – А теперь подумай. Я шел вниз одиннадцать дней. Не через врата, а норой. Я вообще ничего не платил. И вышел не там, где вошел. Вышел на этаж выше. То есть я поднялся.

Он смотрел Косте в лицо.

– Мне никто не выставил счета, – сказал он. – Никто не сказал, сколько с меня. И искры у меня остались все, я потом проверял. Все на месте.

– И?

– И взяли не искрами. Взяли годами, милый. С меня взяли тридцать лет рук за одиннадцать дней хода. Я это понял на второй месяц, когда не смог удержать топор.

Он опустил руки на колени.

– Потому я и на воротах. Я больше ничего не могу. Не подниму, не удержу, не ударю. Могу сидеть, смотреть, помнить, кто вошел и кто вышел, и открывать засов, потому что он на противовесе.

Костя сидел на земле у ворот и понимал, что говорить тут нечего.

– Ты поэтому не открываешь ночью, – сказал он.

– Поэтому. Если я открою и что-то войдет, я его не остановлю. Я и не убегу, у меня колени такие же, как руки. Я тебя тогда не пустил и правильно не пустил, и ты меня за это до сих пор держишь в уме с обидой.

– Не держу.

– Держишь. Твоя стрелялка меня спрашивала, восьмой ли я год ночью не открывал, и я ей ответил, и она на меня посмотрела так, что я потом два дня вспоминал. – Пим усмехнулся без веселья. – Ей можно. Она красивая и с луком. А я вот такой.

– И последнее, – сказал Пим. – Про твоего.

– Говори.

– Ты пойдешь его искать.

– Пойду.

– Я это знал с той минуты, как ты сел. – Пим взял свою тряпку. – Тогда слушай, что тебе надо про него понять. Твой человек сейчас там, где был я. Он живой. И с него уже начали брать.

Костя подобрался.

– Что брать?

– То, что у него есть, – сказал Пим. – С меня взяли руки, потому что я мужик и у меня были руки. Он у вас кто?

– Маг.

– Ну вот. Значит, с него возьмут другое.

Курт спал, когда сверху потекло.

Он не знал, что заснул. Он сел передохнуть у стены, привалился, и следующее, что он помнил, был звук: тонкий, сыпучий, шелестящий, идущий сверху и сбоку.

Он открыл глаза в темноте и понял, что сидит по грудь в чем-то новом.

Костяная мука сыпалась сверху. Много. Она шла с потолка норы струями, как песок в часах, и поднималась вокруг него, и он уже не мог свободно вытащить левую руку.

Курт задергался.

Он выдрал руку, потом вторую, и попробовал встать, и правая нога не встала, и он завалился, и мука пошла ему на плечи.

Он понял, что нора обваливается.

(«Огненная игла». Резерв: пусто. Применение невозможно.)

Огня не было. Второго раза не было. Он сидел в темноте по плечи в костяной муке, которая шла сверху, и понимал, что через минуту она дойдет до лица.

И тогда он уперся.

Он не думал в тот момент. Он поднял обе руки над головой, туда, откуда сыпалось, и уперся ладонями в потолок норы, в то место, где он поехал, и надавил вверх, всем, что у него было.

(Вы удерживаете обрушение. Собственными силами.)

Мука сыпаться не перестала. Она пошла тише.

Курт стоял на коленях в костяной муке, упершись руками в потолок, и держал его.

Он был человек с Силой один. Он не поднимал мешок картошки. Он это знал про себя и говорил это вслух при отряде, и в отряде над этим не смеялись, потому что все понимали, что это так и есть.

Он держал потолок норы четыре минуты.

Минут он не мерил. Он мерил вдохами и сбился на семидесятом. Руки у него горели, потом перестали, потом стали чужими. Потолок над ладонями шел и не шел, и он давил, и в какой-то момент понял, что уже не давит. Просто уперся и стоит, потому что убрать руки страшнее.

Сыпаться перестало.

Курт постоял еще немного, потом медленно, по одному пальцу, отнял ладони.

Потолок держался.

Он сел в муку, и его затрясло, и вот тут перед ним в темноте зажглась строка.

(Готовность: 1 % → 9 %)

Курт смотрел на нее.

Он вытер лицо тыльной стороной кисти, и на руке осталась костяная мука.

– Восемь процентов, – сказал он в темноту. – За четыре минуты.

Он посидел, глядя на цифру.

– А если бы я убрал руки? – спросил он. – Она бы стояла на единице?

Ему не ответили.

– Ага, – сказал Курт. – Понял.

Костя вернулся от ворот к своим и рассказал все.

Он рассказал про книгу Слепня и про одиннадцать случаев, и про одного вернувшегося, Пима, норы, которые идут от пади до рудников, про одиннадцать дней хода.

Бьорн выслушал молча.

Нора выслушала молча.

Дэн сказал:

– Значит, надо наверх, чтоб попасть вниз.

– Да.

– И надо двести сорок.

– Тяжко будет нам с этим, – сказал Костя. – У нас восемьдесят одна.

Нора приподняла лубок и посмотрела на него.

– Костя, – сказала она. – Давай ты сейчас сядешь и сложишь все вместе. Вслух.

– Я закончил.

– Сложи все вслух.

Костя сел.

– Десятый уровень, – сказал он. – Нам всем четверым, чтоб пройти врата. У трех девятый, у Дэна восьмой.

– Дальше.

– Двести сорок искр на карту. Или триста двадцать на проводника, и проводник в ту сторону не пойдет, значит карта. У нас восемьдесят одна, значит надо еще сто шестьдесят.

– Дальше.

– Зелья. Шесть штук по пять, значит тридцать. Значит надо сто девяносто. – Костя провел рукой по лицу и зацепил содранное. – И это без ночлега, без еды, без стрел, без того, что Хмара берет за помощь.

– Дальше.

– Три недели ты не стреляешь.

– Дальше.

Костя посмотрел на нее.

– Три дня Дэн не спит.

– Дальше, Костя.

– И с Курта берут каждый день, – сказал он. – Пим был там двадцать девять дней и вышел со стариковскими руками. Он говорит, брать начали не в конце. Он говорит, брали все время.

Нора кивнула.

– Вот теперь молодец, – сказала она.

Стало тихо. Дэн смотрел в настил и молчал.

– Сколько нам надо дней, чтоб набрать сто девяносто искр? – спросила Нора. – Как мы вчера работали, четверо целых, за десять дней мы собрали сто десять. А теперь нас четверо битых.

– Три недели, – сказал Бьорн.

– Три недели, – согласилась Нора. – Плюс дорога наверх, плюс сколько-то до темных ходов, плюс от трех до одиннадцати дней под землей.

Она посмотрела на Костю.

– Месяц, – сказала она. – При самом хорошем расчете месяц.

Костя сидел и молчал долго.

Он привык прикидывать быстро, и прикинул быстро, и от этого стало только хуже.

– Значит, мы не успеем, – сказал он.

– Скорее всего, – сказала Нора.

– Значит, надо быстрее.

– Как?

– Не знаю, – сказал Костя.

Он встал и прошел по настилу до конца и обратно, и сел снова.

– Слушайте, – сказал он. – Я вам скажу, и вы меня выслушаете. Я в это дело вас не тяну. Я его не спас, я стоял в двадцати шагах и снимал броню с дохлой твари, пока под ним осело. Это мое упущение.

– Костя, – сказал Бьорн.

– Дай сказать. Я его пойду искать, даже если это будет глупо, и я это буду делать так долго, как получится. Но я не буду вас за собой волочить в нору на одиннадцать дней. У вас есть, куда идти дальше и без этого.

Бьорн встал.

Он встал молча, дошел до Кости, взял его за плечо своей лапой и сжал так, что Костя охнул.

– Ты дурак, – сказал Бьорн.

– Бьорн.

– Ты дурак, и ты это второй раз делаешь, – сказал Бьорн. – Ты у врат так же говорил, помнишь? Я, мол, останусь, вы идите. И тебе тогда баба объяснила, что это не благородство.

Он отпустил плечо.

– Я двадцать два года ходил на сейнере, – сказал Бьорн. – И один раз не вытащил четвертого, потому что вода уже шла и его зажало. Я тебе это рассказывал. Я после этого умер и попал сюда, и знаешь, что я тут понял?

– Что?

– Что мне все равно, куда идти, – сказал Бьорн. – Наверх, вниз, в нору, к чертям. Мне важно только, чтоб не было пятого раза, когда я стоял и смотрел.

Он сел обратно.

– Так что не рассказывай мне, что это твое упущение, – сказал он.

Нора ничего не сказала.

Она встала, взяла новый лук, который не могла натянуть, и повесила его за спину правой рукой, неловко, и села обратно.

Костя посмотрел на нее, и она пожала одним плечом.

– Я тебе в прошлый раз сказала, – сказала она. – Куда пойдешь, туда и пойду. Я это про Мамку говорила, но оно вообще так работает.

Дэн шмыгнул носом и сказал в настил:

– И я.

– Ты не спишь три дня.

– И я, – сказал Дэн громче.

Хорн пришел к вечеру, и Костя понял, что что-то не так, потому что их было двое.

Хорн и Веха. Больше никого.

Костя встал.

– Где остальные?

– Двое в лечебнице, – сказал Хорн. – Один не встанет. Трое ушли от нас с деньгами, которые остались. Я их не держал.

Он подошел и сел на настил без приглашения, тяжело, как садится человек, который очень давно не сидел.

За спиной у него не было двуручного меча.

У Вехи на щеке был новый разрез, зашитый крупными стежками, и он шел от глаза к челюсти.

– Пастух, – сказал Костя.

– Пастух, – сказал Хорн.

– Взяли?

Хорн засмеялся. Коротко и без веселья.

– Мы его нашли, – сказал он. – Мы к нему подошли, мы полдня готовились, и мы сделали все, что задумали, и все получилось так, как задумали.

– И?

– И он нас не заметил, – сказал Хорн.

– Мы поставили на его тропе крепь, – сказал он. – Как в шахте, только наоборот. Не чтоб держать. Чтоб он вступил и застрял. Двенадцать бревен, вкопанных под углом, с распорами. Мы это два дня строили, у нас был человек, который в шахтах работал, он это умеет.

– И?

– И он вступил, – сказал Хорн. – И крепь сработала. Она взяла его подушку в клещи, и он не смог вынуть ногу. Мы четыре месяца шли к этой минуте.

Он посмотрел на свои руки.

– И тогда мы полезли по ноге вверх, – сказал он. – В том и был весь план. Тело у него над пологом, до него не дотянуться. А нога это дорога. Она суставчатая, по ней можно лезть, там есть за что взяться. Полезли шестеро, двое остались у крепи.

– И?

– И он поднял ногу, – сказал Хорн.

Он замолчал и молчал долго.

– Он вынул ее из крепи, – сказал он. – Из двенадцати бревен с распорами. Он ее не разломал. Он поднял ногу и пошел, а крепь осталась висеть на подушке, как заноза в пятке.

– А те, кто лез?

– А те поднялись вместе с ногой, – сказал Хорн. – На сорок метров, к пологу. Двое сорвались сразу. Я сорвался с двадцати и упал в воду, потому меня и зашили, а не собрали. Веха успела спрыгнуть.

– А остальные двое?

Хорн поднял голову.

– А остальные двое не сорвались.

Стало очень тихо.

– Они ушли за полог вместе с ним, – сказал Хорн. – Они держались. Я снизу видел, как один из них еще держался, когда нога уходила в зеленое.

Он вытер лицо ладонью.

– Мы кричали три часа. Он был еще недалеко, мы слышали, как он идет. Мы кричали, и они не отвечали.

И вот тут заговорила Нора, и Костя не ждал, что заговорит она.

– На ногах у него есть вздутия, – сказала она.

Хорн посмотрел на нее.

– Что?

– Круглые вздутия. По всей ноге. Мы его видели с шести шагов, мы лежали в воде под ним, когда он проходил.

Она повернулась к Косте.

– Ты их видел, – сказала она. – Ты тогда лег лицом в воду и держал, пока хватало воздуха. Я думала, ты прячешься. А ты что-то увидел.

Костя молчал.

– Костя.

– Видел, – сказал Костя.

– Что там?

Костя посмотрел на Хорна, и Хорн смотрел на него, и Костя понял, что этому человеку сейчас можно либо соврать, либо сказать, и оба варианта будут стоить дорого.

– Люди, – сказал он. – В этих вздутиях люди. Вросшие по грудь. У одного были открытые глаза, и они шевельнулись.

Хорн не закричал и не вскочил.

Он сидел на настиле, положив руки на колени, и Костя видел, как у него на предплечьях выступили жилы и как он их держит.

– Сколько вздутий, – сказал он.

– Одно я разглядел вблизи. По всей ноге их было штук шесть.

– На одной ноге шесть, – сказал Хорн. – А ног у него десять.

Он посидел.

– Значит, они живые, – сказал он.

– Хорн, – сказала Веха.

– Они живые, Веха.

– Хорн, нас двое. У меня рука в порядке, а у тебя три ребра переломаны, и у нас нет меча.

Хорн повернулся к ней.

– Я не сказал, что мы за ними пойдем. Я сказал, что они живые. Это разное.

Костя сидел и слушал, и у него в голове складывалось третье.

Приросший в пещере, вросший в камень, который держал собой стены и просил, чтоб его убили. Мамка в дереве, вросшая бледными тяжами, которая сказала: пока я тут врастаю, тварей внутрь не пускают. Пим, который восемь лет сидит у ворот, потому что у него отняли руки.

И шестьдесят человек, вросших в ноги того, что ходит по верхам джунглей.

– Хорн, – сказал Костя. – Я тебе кое-что скажу, и мне за это ничего не надо.

– Говори.

– Их там не мучают, – сказал Костя. – Они там для того, чтоб он ходил.

Хорн поднял голову.

– Что?

– Я не могу объяснить как следует, – сказал Костя. – Я это второй раз вижу, и третий, и четвертый. Я видел человека, вросшего в камень в пещере, и он мне сам сказал, что держит собой стены. Я видел женщину, вросшую в дерево, и она сказала то же. Тут в деревне сидит мужик, который восемь лет не может поднять топор, потому что заплатил руками за одиннадцать дней ходу.

Он посмотрел Хорну в лицо.

– Оно все на людях держится, – сказал Костя. – Все, что тут стоит. Каждая нора, каждое дерево, каждая тварь, которая слишком большая, чтоб стоять сама.

Хорн смотрел на него, и по его лицу Костя видел, что тот понял быстрее, чем хотел бы.

– То есть мои двое сейчас держат ему ногу, – сказал Хорн.

– Я думаю, да.

Хорн закрыл глаза.

– Тогда я его не убью, – сказал он. – Никогда. Потому что если я его убью, они умрут вместе с ним, а если не убью, они там будут висеть, пока не сгниют.

Он открыл глаза.

– Спасибо, восьмой, – сказал он. – Ты мне сейчас все испортил. Я тебе за это должен.

Они сидели вчетвером на настиле уже в темноте, когда пришел Слепень.

Он никогда никуда не ходил, он всегда сидел в своем доме квестов, и потому Костя встал, когда увидел его на настиле.

– Сиди, – сказал Слепень. – Я на минуту. У меня к тебе дело, и я к тебе пришел первым, потому что я так решил, и потом ты поймешь, почему это важно.

– Говори.

– Пришло задание на рейд, – сказал Слепень. – Час назад. Само повесилось на доску, как они это делают. И оно большое и сложное.

Костя подобрался.

– Сколько?

– Двести искр, – сказал Слепень. – Плюс что упадет с тварей. Плюс с того, кто там сидит в конце, дают сундук каждому, кто в этом участвовал. Не один общий. Каждому.

Костя сидел и не мог сразу выговорить.

Двести искр. Плюс дроп. Плюс сундук на каждого.

– Что надо сделать? – спросил он.

– Зачистить, – сказал Слепень. – Тут недалеко, часа четыре хода, и вход в землю. Не нора, а место. Оно там всегда было, туда никто не суется. А теперь оттуда полезло, и лезет в нашу сторону, и Система хочет, чтоб это вычистили.

– Что за место?

– Не знаю, – сказал Слепень. – Написано «нижний карман». Я такого слова раньше на доске не видел.

Костя очень медленно поднял голову.

– Вход в землю, – сказал он.

– В четырех часах отсюда.

Нора встала.

– Костя, – сказала она.

– Я слышу.

– Костя, там вход вниз.

– Я слышу, Нора.

Он сидел и не двигался, потому что ему надо было, чтоб мысль улеглась и не улетела.

Двести искр это то, чего им не хватало. Сундук каждому это уровни и вещи. Четыре часа ходу это не месяц и не три недели.

А вход в землю это вход в землю.

– Слепень, – сказал он. – Кто еще знает?

Слепень помолчал.

– Вот за этим я и пришел, – сказал он. – Я тебе сказал первым, потому что ты мне заплатил уважением и потому что мне тебя жалко. Но лист висит на доске, милый, а доска моя стоит открытая, и в дом заданий заходит кто хочет.

– Кто уже зашел?

– Лысый, – сказал Слепень.

Костя закрыл глаза.

– Он стоял у доски, когда я уходил, – сказал Слепень. – И у него теперь пятеро человек. Он их за эти дни набрал. Двое старых и трое новых, и один из новых, милый, я тебе не вру, у него на спине висит меч, который светится.

– Синим?

– Да.

Костя открыл глаза и посмотрел в темноту за частокол, туда, где были джунгли, и где в четырех часах ходу была дыра в земле, и где под этой дырой сидел человек с Готовностью в девять процентов и держал руками потолок.

– Он туда пойдет, – сказал Костя.

– И он туда пойдет завтра., – сказал Слепень.