Текст книги "Мясная Башня. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Павел Белянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Дэн заговорил с ним, когда шли дальше, и заговорил тихо, отстав вместе с ним от остальных на десяток шагов.

– Костя.

– Что.

– Я тебя спросить хотел. – Пацан смотрел под ноги, в воду. – Три дня хотел спросить и не спрашивал.

– Спрашивай.

– Помнишь, в пещере, где тот в камне лежал. – Дэн облизнул губы. – Он говорил, что у него была цифра. Такая, которую только он видел.

Костя шел и молчал.

– И ты потом сказал, что у тебя такая есть, – сказал Дэн. – А я спросил, почему у меня нет, и ты сказал, что не знаешь.

– Сказал.

– Костя. – Дэн остановился, потом спохватился, что стоять нельзя, и пошел дальше. – А что если она появится? Ну вот у человека ее не было. А потом появилась. Так бывает?

Костя почувствовал, как у него по спине пошел холод, и это было в первый раз с той минуты, как он вылез из пара чистым.

Он повернул голову и посмотрел на пацана.

Дэн шел рядом, глядя в воду, и уши у него были красные.

– Дэн.

– Да просто спрашиваю.

– Дэн. У тебя есть?

– Нет, – сказал Дэн быстро. – Нет, я просто так. Я думал, вдруг у всех появляется на каком-то уровне, и я хотел заранее знать, чего ждать.

Он сказал это так, как говорят пацаны, когда врут взрослому, которого уважают.

Костя открыл рот.

И в этот момент вода вокруг них дрогнула.

Дрожь пришла снизу, через воду, и была она такая, будто где-то очень далеко упало что-то очень большое.

Потом еще раз.

Потом еще.

И через равные промежутки. Тум. Тум. Тум.

– Это что, – сказал Дэн.

– Не знаю, – сказал Костя. – Идем. Идем, не стоим.

Тум.

Оно приближалось, и по воде между ними пошли круги от каждого удара, и Костя увидел, как круги идут вперед быстрее, чем они сами.

А потом впереди, шагах в трехстах, между серых стволов, он увидел людей.

Трое. Они стояли в воде и смотрели вверх.

Костя узнал их по силуэту раньше, чем разглядел лица, потому что запомнил, как они ходят. Обритый и двое с ним. Те самые, что разошлись с ними на кладбище в мертвом лесу, что прошли врата раньше всех, что сидели в таверне и кивали ему через зал.

Обритый запомнил его три раза. Костя это отметил еще тогда.

– Эй! – заорал Костя. – Эй, вы! Не стойте!

Обритый обернулся на голос.

Он поднял руку. Не в приветствии, а как поднимают руку, когда хотят сказать «тихо».

Тум.

И полог над ними раскрылся.

Костя потом много раз пробовал это описать себе и каждый раз бросал.

Сверху, из зеленого, пробив листву, опустилась нога.

Он назвал ее ногой потом, а в ту секунду не понял, что это. Из полога вышел столб. Серый, суставчатый, толщиной со взрослый ствол, он шел вниз сегментами и на середине пути изогнулся назад, как изгибается коленом кузнечик. И кончался он не ступней. Он кончался широкой плоской подушкой, серой, гладкой, размером с телегу.

Подушка опустилась в воду в двадцати шагах от тех трех.

Тум.

Вода поднялась стеной и ударила Косте в грудь.

Он удержался. Он смотрел вверх, и там, за первой ногой, выходила вторая, и третья, и он понял, что их много и что они выходят из зеленого в разных местах, и что то, к чему они прикреплены, находится над пологом.

Оно шло сверху леса. Оно было такое большое, что ноги его доставали до земли через сорок метров кроны, а само оно шло по верхам, и увидеть его целиком было нельзя. Костя видел только ноги, восемь или десять, и еще какую-то тень в зелени, огромную, шевелящуюся, когда листва расходилась.

(Пастух. Уровень 18.)

Глава тринадцатая. Мамка и отряд

Внутри дерева пахло хлебом.

Костя вошел через щель первым и остановился, потому что не ждал этого запаха. Он девять дней нюхал кровь, тину, гниль и мокрую шкуру, а тут пахло печеным хлебом, и от этого запаха у него подкатило к горлу сильнее, чем от вешателей.

Дерево внутри было пустое, и пустота эта уходила вверх метров на тридцать, до того места, где ствол смыкался и превращался в темноту. По стенам, по внутренней стороне коры, шли наросты полками, и на этих полках стояли и лежали вещи. Плошки. Свернутые тряпки. Вырезанные из дерева фигурки. Свеча, стоявшая на своем натеке воска, как на пне.

А на стенах, там, где кора была светлее, были рисунки.

Костя пригляделся и понял, что рисовали углем и что рисовали дети. Домики. Солнце с лучами. Кораблик. Человечки, взявшиеся за руки, и рядом с человечками нацарапанные имена, буквами вкривь и вкось.

Имен было много. Костя не стал считать, но их было больше сорока.

Свет шел от гнилушек, наросших вдоль стен, и был он желтый, теплый и слабый, и в этом свете вокруг сидели дети.

Их было пятнадцать.

Костя пересчитал, потому что не мог не пересчитать. Пятнадцать детей от совсем маленьких, лет пяти, до таких, как Митя, и все они сидели на настиле из плоских корней, и все смотрели на него.

Они не испугались. Они не обрадовались. Они просто повернулись и смотрели, все одновременно, и в этом «все одновременно» было то, что Косте не понравилось.

Живые дети так не делают. Живые оборачиваются по одному, кто быстрее, кто медленнее, кто дернет соседа за рукав, кто спрячется. А эти повернулись как одна вещь.

– Здравствуйте, – сказал один из них.

– Здравствуйте, – сказали остальные.

Не хором. Просто один за другим, с малой задержкой, как эхо.

И тогда в глубине дерева, за детьми, шевельнулось то, что Костя сначала принял за корни.

Она была большая.

Костя понял это не сразу, потому что она сидела и потому что ее нижнюю половину не было видно. Она сидела в дальнем конце дупла, у самой стены, и от того, где полагалось быть ногам, шли вверх и в стороны бледные тяжи, толстые, как руки, и они уходили в дерево, и дерево вокруг них было живое и мокрое.

Она вросла в это дерево, как Приросший врос в камень. Только Приросший лежал брошенным куском, а она сидела хозяйкой.

Выше пояса она была женщина.

Крупная, тяжелая, с полными руками, в чем-то вроде серого платья, которое ей кто-то сшил и сшил старательно. Лицо у нее было широкое, спокойное, немолодое и доброе. Волосы убраны назад и повязаны платком. Руки лежали на коленях, и на левой руке спал ребенок, года четыре, свернувшись, и она его чуть покачивала, и покачивала правильно.

Костя посмотрел на нее и понял, что она была бы красивой матерью.

(Мамка. Уровень 14.)

Четырнадцать.

Костя увидел цифру и не сдвинулся с места, и мысль у него была короткая и деловая: если она захочет, я тут лягу, и Бьорн ляжет, и никто ничего не сделает.

– Заходи, – сказала она. – Ты чего у порога встал. Дуй закрой, тут дети.

Костя шагнул внутрь и сел на корень, потому что стоять над сидящей женщиной было неудобно.

– Как тебя звать, – сказала она.

– Костя.

– А я Мамка. Меня тут все так зовут, я уже забыла, как по-другому. – Она покачала спящего. – Ты Мите сказал про Веру.

– Сказал.

– Зря.

– Может, и зря.

Она посмотрела на него, и Костя увидел, что глаза у нее живые и умные, и что она его не первый год делает, этот разговор.

– Ты думаешь, я его обманывала, – сказала она. – Из выгоды или из злости. Так ты думаешь?

– Не знаю, что я думаю.

– Знаешь. Ты думаешь, я ему соврала, что его бросили. – Мамка поправила ребенка на руке. – Я ему это сказала, потому что он третью неделю не спал. Он лежал и слушал, не идет ли кто по гати. Каждую ночь. Он худел и переставал есть, и я его теряла на глазах.

– И вы сказали, что его бросили.

– Я сказала, что ждать не надо. Это не одно и то же, милый, но для девятилетнего одно. – Она помолчала. – Он потом три дня плакал и на четвертый начал есть. Вот такая была цена.

Костя молчал.

– А ты пришел и все ему вернул, – сказала Мамка. – И теперь он будет опять слушать гать. Только теперь он знает, что она мертвая, и слушать будет уже не гать, а свою вину.

– Он теперь знает, что его не бросили, – сказал Костя. – Это другое.

– Это лучше, – согласилась она. – Ты прав. Это лучше, и я тебе за это скажу спасибо, потому что я так не умею. Я умею только чтоб они ели и спали.

Она сказала это без обиды. Она вообще ничего не говорила с обидой, и от этого разговор шел тяжелее, чем если бы она кричала.

– Я пришел его забрать, – сказал Костя.

Он думал, что она сразу оскалится. Она не оскалилась. Она вздохнула, как вздыхают на знакомую глупость.

– Ну конечно, – сказала она. – Все приходят забрать. За четыре года ко мне приходили одиннадцать раз. Ты двенадцатый.

– И?

– И одиннадцать раз я объясняла, а на двенадцатый мне уже лень, поэтому я тебя просто спрошу, а ты мне ответишь. Ладно?

– Спрашивайте.

– Куда ты его понесешь? – сказала Мамка.

Костя открыл рот.

– В деревню, – сказал он.

– В деревне детей нет. Ты видел. Знаешь почему?

– Мне сказали, что за ними приходят от вас.

– Приходят, – кивнула она. – А почему они мне их отдают, ты подумал? Пим тебя не пустил ночью, потому что у тебя порча была, а ребенка он отдаст мне без разговоров, за так, добровольно. Почему?

Костя не ответил.

– Потому что ребенок не поднимает уровень, – сказала Мамка. – Вот и все. Вся тайна. Он не может убивать, у него нет силы, а если нет уровня, то нет ничего. Ты в деревню его принесешь, а деревня уйдет наверх через неделю, потому что деревня всегда уходит, и он останется. Один, у частокола, за который его не пустят, потому что за вход платят искрами, а он их не заработает никогда.

Она чуть качнула спящего.

– И его съедят под стеной, – сказала она. – Как ту тетку, которая тут была до тебя, и как того мальчика, из-за которого я это все начала.

Костя посидел с этим.

– Который был первый? – спросил он.

Мамка посмотрела на него внимательнее.

– Ты соображаешь, – сказала она. – Да, был первый. Тимка. Восемь лет. Он был не мой, я его тут нашла, у воды. – Она смотрела мимо Кости, на дальнюю стену, где были рисунки. – Я его держала одиннадцать дней. Я тогда сама была не такая, я ходила, у меня уровень был девятый, я шла наверх и думала, что дойду.

– И?

– И я его взяла с собой, потому что бросить не смогла. – Мамка помолчала. – И понесла к вратам. А там надо уровень десять, чтоб выйти, у нас с тобой одинаковый порог, милый, он для всех один. У меня был девять, у него был один. Я думала, вынесу его на руках, а Система его не пустила. Он остался с той стороны врат, и я видела его сквозь свечение, а потом врата закрылись.

Костя сидел и слушал.

– Он там кричал, – сказала Мамка. – Я слышала полминуты, потом перестала.

Она поправила ребенка.

– И я вернулась, – сказала она. – Я в те врата не вошла. Я пошла назад в лес и стала думать, как сделать, чтоб этого больше не было. И придумала.

– Что придумали?

– А ты не понял еще? – Мамка подняла на него глаза. – Я перестала расти.

Костя смотрел на бледные тяжи, уходящие из-под ее платья в живое дерево.

– Я тут четыре года, – сказала Мамка. – Я не поднялась ни на уровень. Я не убила ни одну тварь. Я села и врастаю, и когда врастешь достаточно, оно начинает тебя кормить, а ты начинаешь кормить его. Дерево дает воду и мякоть, ее можно есть, из нее я хлеб делаю. Твари сюда не заходят, потому что я тут стою.

– Стоите?

– Держу, – сказала Мамка. – Не спрашивай меня как, я сама не знаю. Знаю, что пока я тут врастаю, стены этого дупла держат, и они держат, пока я расту вниз, а не вверх.

Она сказала это без всякого драматизма, как говорят про печку.

Костя сидел и думал.

Приросший в камне держал собой стены пещеры. Пастух носил на серых ногах вросших людей с открытыми глазами. Пим восьмой год у ворот, и руки у него стариковские. Гуга шестой год не садится. А эта женщина срослась с деревом и говорит, что пока она врастает, детей не жрут.

– Их всех кто-то держит, – сказал он вслух. – Все эти места. Их всех кто-то держит собой.

Мамка не удивилась.

– Ну да, – сказала она. – А ты думал, они сами стоят?

– Отдайте мальчика, – сказал Костя. – Я его выведу.

– Куда?

– Наверх. Со мной.

– У тебя восьмой, – сказала Мамка. – У него первый. На проход надо десятый, и это тот же самый порог, о который я разбилась.

– Я его дотащу до десятого.

– Ты его дотащишь, – повторила она. – Как? Он должен убивать. Он девятилетний, он должен убивать тварей девять уровней подряд, и не по одной, и он должен при этом жить. Ты его собираешься ставить перед вешателем?

– Я его прикрою.

– Ты его прикроешь, – сказала Мамка, и голос у нее в первый раз стал другой. – А потом ты отвернешься.

Костя дернулся, как от удара.

– Ты отвернешься, милый, – сказала она. – Не потому что ты плохой. Потому что вас пятеро, и когда полезет, ты будешь смотреть на того, кто орет громче. Я тебе не в обиду говорю. Я это на себе прошла и знаю, как оно бывает.

Костя встал.

Он встал, потому что понял, что уговорить ее нельзя, и что дальше остается одно, и рука у него сама пошла к мечу.

И вот тут дупло изменилось.

Оно не потемнело и не задрожало. Просто воздух в нем стал тяжелый, будто резко упало давление перед грозой, и Костя почувствовал этот вес на плечах, на груди, на затылке. Дышать стало надо специально.

Пятнадцать детей повернули головы. Все разом. И смотрели на него.

Бледные тяжи под платьем Мамки натянулись, и по стенам дупла, по коре, что-то прошло волной, и оттуда, из-под коры, полезли новые тяжи, тонкие, белые, много, и повисли в воздухе, как корни в размытом обрыве.

Мамка не изменила лица. Она все так же качала спящего.

– Сядь, – сказала она.

Костя стоял.

– Сядь, – сказала Мамка, и на этот раз у Кости подогнулись колени, и он сел, потому что тяжесть в воздухе надавила ему на плечи сверху, как ладонь.

(Внимание. Воля проверяется. Воля 4. Устоял.) (Вы не можете двигаться свободно в этом месте.)

– Устоял, – сказала Мамка с одобрением. – Молодец. У тебя воля хорошая, я вижу. Многие тут падают.

Костя сидел и дышал, и меч был у него под рукой, и он понимал, что не успеет вытащить его даже наполовину.

– Четырнадцатый, – сказал он.

– Четырнадцатый, – согласилась она. – Я не воюю, милый, я держу. Но держать я умею так, что тебя тут разложит вместе со всеми твоими. Я этого не хочу, потому что дети смотрят, а им незачем.

Она подняла руку и сделала короткое движение, и тяжесть ушла из воздуха, как выпустили пар. Тяжи всосались в кору.

– Иди сядь как сидел, – сказала Мамка. – И давай уже по делу.

– Я тебя ждала третий день, – сказала она. – Про тебя мне сказали еще до того, как ты в деревню зашел.

– Кто сказал?

– Люди говорят, милый. Люди ходят по гати туда и сюда, и я их кормлю иногда, и они мне рассказывают. У меня тут не глухо, у меня тут проходной двор. – Она посмотрела на него. – Мне сказали, что пришел рыцарь-спаситель, который ночь простоял снаружи под стеной и свалил ползуна, и что он взял с доски лист про мальчика, а лист висел два месяца, и его никто не брал.

– И вы решили меня дождаться.

– Я решила посмотреть, придешь ли. – Мамка повела плечом. – Приходят многие, а доходят через мокрую грязь единицы. Особенно теперь, когда там ходит верхний.

– Пастух.

– Пастух. – Она кивнула. – Значит, видел.

– Видел, как он раздавил трех человек.

– Он не давил, – сказала Мамка. – Он шел. Он никогда не давит, он просто идет, а под ним оказываются. Ты хоть понял, что тебе повезло?

– Понял.

– Ничего ты не понял, – сказала она. – Тебе повезло, что он шел на север. Он на север ходит по своим делам, а когда идет на юг, он идет к воде и садится, и вот тогда его нельзя обойти вообще, потому что он занимает мокрое от края до края.

– Теперь дело, – сказала Мамка. – Ты закрыл лист.

– Я не закрыл. Я не нашел его тетю.

– Ты закрыл, – сказала она. – Лист был не про то, чтоб найти. Он был про то, чтоб ей сказали, что он тут. Ты сказал не ей, а ему, но ты вернул мальчику то, что он потерял. Это считается. У Системы это считается, милый, я тут видела всякое.

И перед лицом у Кости мигнуло.

(Задание выполнено: «Ищу тетю».) (Заказчик: Митя, 9 лет.) (Награда заказчика: 6 искр.)

Костя посмотрел на строку и почувствовал себя худо.

– Не возьму, – сказал он.

– Возьмешь, – сказала Мамка. – Это его шесть искр, он их два месяца назад отдал Слепню и с тех пор ждал. Если ты их не возьмешь, они уйдут назад в ящик, и он будет знать, что его деньги никто не взял, потому что он бесполезный. Ты этого хочешь?

Костя взял.

(Получено: 6 искр.)

Шесть искр за девять часов по гати, за мокрое, за Пастуха и за разговор, от которого хотелось сесть и не вставать. Костя убрал их и подумал, что это самые дорогие искры, какие он в Башне получал.

– А теперь от меня, – сказала Мамка. – Ты со мной поговорил и не полез с железом, хотя очень хотел. За это я тебе дам две вещи. Одну руками, вторую словами.

Она повернула голову к детям.

– Кланя. Достань с третьей полки, где в тряпке.

Девочка лет десяти встала, дошла до полки, достала свернутый в тряпку тубус и принесла Косте, и подала обеими руками, и молчала.

Костя развернул.

(Свиток «Огненный шар». Редкий. Одноразовый. Огненный ком в две человеческих головы, летит по указанному направлению и разрывается. Бьет по площади. Требуется: класс заклинателя либо Интеллект не ниже 5. Цена продажи: 70 искр.)

Он прочел цену и присвистнул.

– Семьдесят, – сказал он.

– Семьдесят, – сказала Мамка. – Мне его оставил один хороший человек, который тут ночевал, и он мне за ночлег дал вот это, потому что у него искр не было. Он был маг и говорил, что это его лучшая вещь. Он ушел наверх год назад.

– Дошел?

– Не знаю, милый, – сказала Мамка. – Оттуда не пишут.

– Вторая вещь словами, – сказала она. – Ты взял лист про костоглота. Слепень тебе его всучил, я знаю его манеру.

– Взял.

– И ты не знаешь, где искать, потому что его никто не видел.

– Не знаю.

– Ищи в сухой пади, – сказала Мамка.

Костя поднял голову.

– Мы там были. Мы там вешателей брали.

– Вот и он там же, – сказала Мамка. – Вешатели вешают падаль в ветках и жрут ее сверху. Что вниз падает, они не подбирают. Кости, копыта, черепа, все туда сыплется годами. Земля под ними на два локтя из костей.

Костя вспомнил, как они шли по этой земле, и как она хрустела.

– Он там снизу, – сказала Мамка. – Он под ней ходит и подбирает. Он костями живет, ему мясо не надо.

– Как его вызвать?

– Стук, – сказала Мамка. – Он глухой и слепой, у него под землей ни то, ни другое не работает. Он слышит стук. Постучите чем-то тяжелым по костяной земле, раз десять, с промежутком, и стойте.

– И стоять?

– И стоять, – сказала она. – Он придет снизу, милый. Он не спереди приходит. Так что тот, кто стучит, должен потом сойти с места, а не то ему костей не оставят.

Костя уже собирался вставать, когда она сказала:

– Слушай, а мальчишка твой.

– Дэн?

– Который тощий, с ножиками. – Мамка смотрела куда-то через щель, наружу, где на натоптанной земле сидел отряд. – Ему шестнадцать?

– Шестнадцать.

– Оставь его мне.

Костя замер.

– Что?

– Оставь его мне, – сказала Мамка. – Он ребенок, милый. По вашим меркам мужик, а по моим ребенок, и я это вижу. У меня тут был один такой, семнадцати лет, я его тоже уговаривала и не уговорила, и он ушел наверх, и мне про него потом рассказали.

– Он с нами.

– Он с вами, пока вы живы, – сказала Мамка. – А у него в нем растет то, о чем он никому не говорит, и это плохо кончится.

Костя очень медленно повернул к ней голову.

– Что в нем растет?

Мамка помолчала.

– Я не могу это назвать, – сказала она. – Я такое видела дважды. Первый раз у мужика, который тут пил три дня и потом ушел вниз через врата. Второй раз у мальчишки, который у меня жил и не остался.

– Что вы видели?

– Как будто в человеке кто-то поселился и считает, – сказала Мамка. – Я это не глазами вижу, милый. Я это чую, как чуют, что в доме кто-то есть, когда никого нет. Вот у твоего пацана оно есть, и оно появилось недавно. Дня три, я думаю.

Костя сидел и слушал, как у него в ушах бьет кровь.

– А у меня? – спросил он.

Мамка посмотрела на него долго.

– А у тебя было, – сказала она. – И перестало.

Он вышел из дупла на свет и постоял, привыкая.

Отряд сидел на натоптанной земле среди игрушек. Бьорн правил тесак. Нора чистила лук. Курт устроил больную ногу и делал вид, что дремлет, и не дремал. Дэн сидел на корточках и катал деревянную лошадку на колесиках, туда и обратно, туда и обратно, и лицо у него было такое, будто он забыл, сколько ему лет.

Митя стоял в стороне и смотрел на Костю.

Костя подошел к нему и присел.

– Слушай меня, – сказал он. – Я тебя сегодня не заберу.

Мальчик кивнул. Он, кажется, знал это заранее.

– Я к тебе вернусь, – сказал Костя. – Я не обещаю, что скоро. Я обещаю, что вернусь и что я тебя помню по имени. Тебя Митя, тебе девять, у тебя была красная шапка и тетя Вера в серой куртке.

– Была, – сказал Митя.

– Есть, – сказал Костя. – Она на втором этаже. Она там осталась, и она оттуда не выйдет, но она есть, и Мамка обещала, что если она поднимется, ей передадут, что ты тут.

Митя подумал.

– А если не поднимется?

Костя не стал врать.

– Тогда не поднимется, – сказал он.

Мальчик кивнул еще раз и вдруг сунул ему что-то в руку, быстро, как суют, когда стесняются.

Костя разжал ладонь. На ней лежал вырезанный из коры человечек. Кривой, с четырьмя черточками вместо рук и ног и с царапиной вместо лица.

– Это я вырезал, – сказал Митя. – Это вы. Он с мечом, я меч тоже сделал, только он отломился.

Дэн заговорил, когда они прошли по гати с полкилометра и деревня Мамки скрылась за пологом.

Он отстал вместе с Костей на десяток шагов от остальных и сказал в землю:

– Она мне сказала остаться.

– Знаю.

– И она сказала одну вещь. – Дэн облизнул губы. – Она сказала, ты знаешь, что у тебя внутри, милый, и когда захочешь про это поговорить, приходи, я одна тут не боюсь такого.

Костя шел и молчал, потому что понял: сейчас надо молчать.

Дэн прошел шагов двадцать.

– Костя, у меня есть цифра, – сказал он.

Костя остановился, потом вспомнил, что в мокром стоять нельзя, и пошел дальше.

– Давно?

– Четвертый день. – Дэн говорил быстро. – Она появилась ночью в деревне, когда мы первый раз под крышей спали. Я проснулся, а она висит. В углу, сбоку, мелкая такая, серая. Я думал, мне снится, я моргал, а она не уходит.

– Что там написано?

Дэн сглотнул.

– Готовность, – сказал он. – Написано «Готовность» и цифра.

Костя шел по теплой воде и чувствовал, как у него стынет внутри.

– Сколько?

– Сначала было семь, – сказал Дэн. – Потом восемь. Сегодня утром одиннадцать.

Одиннадцать.

Костя вспомнил себя на первом этаже, где у него было четыре, потом пять, потом семь. И как оно ползло по проценту в день, а иногда прыгало на четыре сразу.

– Почему не сказал?

– А что я скажу? – Дэн наконец поднял голову, и Костя увидел, что у пацана мокрые глаза и злое лицо. – Что я скажу, Костя? Что во мне завелось то, что было у того, в камне? Он двадцать лет там лежит и просит, чтоб его убили! Он сказал, что у него было сто и за ним пришли!

– Дэн.

– Я думал, оно само уйдет! – Дэн шел и говорил, и вода плескала под ним. – Я три дня думал, что оно само уйдет, если я не буду смотреть. А оно растет. Оно растет, когда я хорошо себя чувствую, я проверил! Когда мне страшно, оно стоит, а когда мне хорошо, оно ползет!

Он остановился, спохватился и пошел дальше.

– Ты мне сказал, что у тебя такая есть, – сказал он тише. – Тогда, у пещеры. Я спросил, почему у меня нет, а ты сказал, что не знаешь.

– Сказал.

– А у тебя сейчас сколько?

Костя шел и думал, что можно соврать. И понял, что если он сейчас соврет пацану, то потом уже никогда не сможет распутать.

– Ноль, – сказал он.

Дэн остановился совсем.

– Как ноль?

– Было тридцать девять. – Костя взял его за плечо и повел, потому что стоять было нельзя. – Тридцать девять, а в тот день, когда мы вышли из мертвого леса на этот этаж, стало ноль. Обнулилось за один переход.

– И у меня появилось, – сказал Дэн.

Он сказал это медленно, и Костя увидел, как пацан складывает то же самое, что складывал он сам всю прошлую неделю, только вслух.

– Костя. У тебя пропало, а у меня появилось.

– Да.

– Значит, оно перешло.

Костя не ответил, потому что отвечать было нечего.

Курт с Норой шли впереди и не оборачивались, но по спинам было видно, что оба слушают.

Бьорн шел последним и слушал открыто.

Когда Костя с Дэном их догнали, Бьорн сказал:

– Пацану надо сказать всем.

– Бьорн.

– Всем, – повторил Бьорн. – Пять человек в мокром, у одного в голове завелось непонятное. Тут нельзя, чтоб знали двое.

Курт остановился и повернулся, опираясь на палку.

Он ничего не сказал сразу. Он посмотрел на Костю, потом на Дэна, и Костя видел, как у него в лице проходит то же, что проходило в деревне у сундука, когда белый свет стоял столбом.

– Значит, я не сумасшедший, – сказал Курт.

– Ты про что?

– Я тебя дважды спросил, есть ли у тебя что-то, чего нет у нас. – Курт говорил тихо. – Ты дважды сказал, что нету. Я знал, что ты врешь, и не знал, зачем. Я думал, ты прячешь способность.

– Курт.

– Дай мне договорить, – сказал Курт. – Я не в обиде. Я бы тоже не сказал. Я хочу другое сказать.

Он поправил мантию.

– С той минуты, как мы вышли на этот этаж, – сказал он, – с тебя все посыпалось. Сундук не тот, какие бывают. Набор чина на восьмом уровне. Лишний опыт, которого не должно быть. Строчка в лавке, которую ты мне не показал, но у тебя было такое лицо, что я запомнил.

– Ты и это заметил.

– Я замечаю, когда у людей меняется лицо, это мое главное умение, а не огонь. – Курт помолчал. – А теперь у пацана в голове завелась цифра, которая была у тебя. Костя. Я тебе скажу, как есть. Это не Система дает и забирает по правилам. Правила так не работают. Это кто-то делает руками.

Стало тихо, только вода плескала.

– Кто, – сказал Бьорн.

– Я не знаю кто, – сказал Курт. – Знаю, что оно за нами смотрит и знает, кого как звать.