Текст книги "Мясная Башня. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Павел Белянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава шестая. Выводок

Утро четвертого дня они провели, считая чужие кости.

Сидели у стены часовни, разложив на тряпке добычу. Пятнадцать бельм слепышей, мутных, как рыбий глаз. Игла Плакальщицы. Лавка брала бельмо по три искры, иглу за четыре. Сорок девять, если сдать подчистую, плюс одна в казне.

Пятьдесят. Компас стоил шестьдесят.

– Десяти не хватает, – сказал Курт. Он пересчитал уже трижды и все не мог поверить, что арифметика не поддается. – Десяти паршивых искр.

– Значит, идем добывать десять, – сказал Костя.

– Идем добывать, – согласился Бьорн.

Он сидел, привалившись к камню, и обкусывал заусенец. Плечо замотано в чистую тряпку, Костя вчера сменил. Затягивалось быстро, быстрее, чем у людей. Может, зверь в нем и лечил.

Дэн разглядывал свою панель, шевеля губами. Нора чинила стрелу, и стружка падала ей на колени.

Тихо было. И тепло. Костя поймал себя на том, что ему хорошо, и разрешил себе посидеть так пару минут.

– Слышь, Бьорн, – сказал Дэн. Он бросил панель и повернулся к здоровяку. – А ты кем был?

Бьорн поднял на него глаза.

– Когда?

– Ну, до. При жизни.

Бьорн подумал. Он всегда сначала думал, потом говорил.

– Рыбак, – сказал он. – Ходил на сейнере. Двадцать два года.

– И как там?

– Холодно. – Бьорн выплюнул заусенец. – Мокро. Вонько. Хорошо.

Дэн засмеялся. Смех у него был еще детский, и в мертвом лесу звучал странно.

– А умер как?

– Дэн, – сказал Костя.

– Да чего, я же просто…

– Нормальный вопрос, – сказал Бьорн. – Тут все мертвые, чего стесняться. Пошли на дно. В феврале. Кренануло, и все, за полторы минуты.

Он сказал это без выражения, как говорят про погоду.

– Нас было девять. Я вытащил трех, до люка дотянулся, выпихнул. За четвертым полез и не успел. Вода уже пошла, а он застрял по бедра, зажало его. – Бьорн помолчал. – Смотрел на меня и говорил: иди, Бьорн, иди. Я не пошел. Тянул. Так и остались вдвоем.

Никто ничего не сказал.

Костя смотрел на него и думал, что этот здоровенный молчаливый мужик, который в первый же день сказал «своих не бросаю», сказал это не для красоты. Он это оплатил.

– И как ты… – Дэн сглотнул. – Как ты с этим потом?

– Никак, – сказал Бьорн. – Я потом умер.

Он усмехнулся в бороду. Шутка была так себе, но Дэн ее принял и заулыбался.

– А ты, Нора?

Нора не подняла головы от стрелы.

– А что я.

– Ну кем была. Ты же стреляешь, как… ну ты видела вообще, как ты стреляешь?

Она провела ножом по древку. Стружка упала.

– Отец учил, – сказала она. – С восьми лет. У нас за домом было поле, и он повесил щит на сарай. Каждый день по сотне выстрелов, хоть дождь, хоть что.

– И потом?

– Потом я бросила. В семнадцать. Не брала в руки пятнадцать лет. – Она подняла лук, поглядела на него, будто впервые. – А тут взяла, и как будто вчера положила. Руки помнят. Мне это в первый день сильнее всего не понравилось.

– Почему?

– Потому что значит, кто-то знал, что мне дать, – сказала Нора. – Кому лук, кому нож. Не выбирают вслепую.

Костя это отметил. Она была права, и мысль была неприятная.

– А умерла как? – не унимался Дэн.

Нора наконец на него посмотрела. Взгляд у нее был такой, что пацан отодвинулся.

– Меня убили, – сказала она. – Все, вопросы кончились.

И вернулась к стреле.

Повисло молчание. Костя вдруг понял, что из них пятерых она одна не умерла от беды или от глупости. Ее убил человек. Кто-то живой, с руками, с лицом. И, судя по тому, как она замолчала, дело было не в грабителе в подворотне.

– Я в страховании работал, – сказал Курт в тишину.

Все обернулись. Он не ждал, пока спросят, и это было на него не похоже.

– Отдел оценки. – Он смотрел поверх их голов. – Знаете, чем я занимался? Считал, сколько стоит человек. Буквально. Приходит бумага: инвалидность, ожог, потеря кормильца. Я сажусь и вывожу цифру. Столько за руку. Столько за глаз. За ребенка меньше, чем за взрослого, потому что ребенок не приносил дохода.

– Это законно вообще? – спросил Дэн.

– Это работа. Кто-то должен. Я одиннадцать лет считал и был хорош. Меня повышали.

– А умер как? – спросил Дэн. Он уже не мог остановиться.

Курт хмыкнул. И вот тут в его усмешке было что-то живое, не обычная его кислота.

– По статистике, – сказал он. – Меня сбило машиной на переходе. У меня, между прочим, в отчетах эта вероятность проходила как пренебрежимо малая. Я сам ее считал. Ноль целых ноль сколько-то там процента. – Он развел руками. – Одиннадцать лет объяснял людям, что с ними этого не случится. Досчитался.

Он замолчал. Костя смотрел на него и впервые за все дни видел перед собой не мерзавца. Перед ним сидел человек, которого сломали задолго до Башни. Одиннадцать лет вычислять, сколько стоит чужой глаз. После такого поверить, что люди не цифры, довольно сложно.

Мысль была неудобная, потому что жалеть Курта Костя не собирался.

– Ладно, – сказал он и встал. – Посидели. Нора, ты вчера говорила, что знаешь, где что лежит. Нам нужно десять искр, а лучше пятьдесят. Где брать?

Нора отложила стрелу.

– Есть место, – сказала она. – Только вам не понравится. Выводок. Часа два к востоку, лес идет под уклон, а в низине лощина. Земля там мягкая, как мокрый хлеб, и вся из костяной крошки. Там оно и родится.

– Что родится?

– Все, что по лесу ходит. Скелеты, слепыши. Их тысячи, и они откуда-то берутся. Вот оттуда.

Костя почувствовал под ложечкой знакомый холодок.

– Богато там?

– Очень. Оттуда никто ничего не выносил, потому что оттуда не выходили. – Она поглядела ему в глаза. – Я сунулась в первый день. Одна. Постояла на краю и ушла. Впятером, может, и получится. А может, и нет. Врать тебе не буду.

Бьорн крякнул и стал подниматься. Он вставал долго.

– Ну пошли, – сказал он. – Помирать, так с деньгами.

Часа через два лес пошел под уклон.

Костя сразу почувствовал разницу. Земля под ногами стала пружинить, как торф, и от нее шел пар. Черные деревья тут росли реже и криво, все клонились в одну сторону, будто их тянуло к низине. Туман тек вниз, ручьями, стекал по склону, и там, в глубине, лежал плотно и не шевелился.

Дэн шел впереди, разведывал. Он вернулся, присел рядом с Костей и заговорил быстро, шепотом.

– Там люди.

– Где?

– На той стороне лощины. Четверо. Стоят на краю, смотрят вниз, вроде совещаются. – Дэн облизнул губы. – Костя. У одного меч светится.

– Как светится?

– Ну как… – Пацан помялся. – Как лампа. Синим. Прям видно через туман.

Костя подобрался ползком к краю склона, лег, выглянул. Нора легла рядом.

Четверо стояли метрах в двухстах, на другом краю лощины. Мужчина впереди, крупный, в настоящей броне. Не обноски с трупов. Цельный пластинчатый доспех, сидевший как вторая кожа. За спиной в перевязи меч, и от меча шло синее свечение, пробивавшее туман, как фонарь пробивает дождь.

Рядом женщина с посохом. Посох темный, витой, верхушка тлела оранжевым, будто там держали угли. Двое помоложе стояли позади.

– Это что за птицы, – тихо сказал Костя.

– Это Сивый со своими, – сказала Нора, и голос у нее стал другой. – Про них в лесу знают. Он тут уже с прошлой волны.

– Сильные?

– Костя. – Она повернула к нему голову. – У него меч из легендарных. Легендарных, понимаешь? Я такого за все время видела две штуки, и оба у таких, как он. Он двенадцатого уровня, может, тринадцатого. Баба его с посохом чуть пониже. Те двое так, прицеп.

Двенадцатого. Костя переварил. У него самого было пять. У Бьорна с Норой шесть.

– Он нас видел?

– Он нас видел еще когда мы спускались, – сказала Нора. – Он нас видел и не пошевелился. Это тебе все, что надо знать.

Костя молча лежал и смотрел, как Сивый вертит башкой, разглядывая лощину. Потом тот махнул рукой, и четверка двинулась в обход, вдоль края, не спускаясь. Синий отсвет уплывал в туман, пока не потух.

– Не полезли, – сказал Костя.

– Не полезли, – согласилась Нора. – Двенадцатый уровень не полез. Подумай об этом.

– Я думаю.

Он думал. И еще он думал о том, что где-то есть люди с мечами, которые светятся, и посохами, в которых горит огонь. Значит, такие вещи существуют. Значит, до них можно дойти. Значит, они с его ржавым тесаком, подобранным у скелета, находятся на самом дне этой лестницы, и подниматься придется долго.

Мысль была не то чтобы приятная. Скорее полезная.

Ниже по склону попалась вторая группа. Трое, шли почти навстречу, разошлись молча шагов за тридцать, и все шестеро эти тридцать шагов держали руки на оружии. Худой, с обритой головой, посмотрел Косте в лицо и чуть кивнул, будто запоминал.

– Вот эти опаснее, – сказала Нора, когда те ушли. – Сивый на нас не смотрит, мы для него пыль. А эти смотрят.

Лощина открылась внизу разом, как будто с нее сняли крышку.

Шагов двести в поперечнике. Дно белесое, все из костяной крошки, мелкой, как гравий, и от нее шел пар. По краям торчали черные деревья, корни уходили прямо в эту крошку, и корни шевелились.

А в середине лежало то, что рожало.

Костя не сразу понял, что смотрит на живое. Сперва показалось, что в центре просто холм, серо-розовый, оплывший, метров пять высотой. Потом холм вздохнул. Бок поднялся, опустился, и по всей поверхности пробежала волна.

Туша. Огромная, безногая, вросшая в крошку до середины. Кожа складчатая, вся в лопнувших пузырях, и из пузырей текло. А из-под нижнего края, из щели, где туша уходила в землю, лезло.

Лезли мелкие. Белые, длинные, в палец толщиной, потом в руку, потом с собаку. Они вываливались из щели пачками, копошились, расползались, и по всей лощине шевелилась эта белая мешанина.

(Гнилая матка. Уровень 8.) (Опарыш. Уровень 3.) (Опарыш. Опарыш. Опарыш…)

Строки посыпались десятками и слились в кашу.

– Восьмой, – тихо сказал Курт. – Костя. Она восьмого уровня. У нас старший шестого.

– Вижу.

– Это самоубийство.

– Вижу.

Костя стоял на краю и считал. Быстро, как привык. Матка не двигалась, она вросла. Значит, она не побежит и не догонит. Значит, вся ее сила в мелких, а мелкие третьего уровня, ломкие, и их можно рубить, если они не навалятся все разом. А навалятся они там, где широко.

Спуск в лощину был один. Промоина, шагов пять в ширину, зажатая между каменными выступами. По ней они и сошли.

– Тут встанем, – сказал Костя. – Пять шагов, больше трех разом не пролезет. Бьорн справа, я слева. Нора наверх, на камень, оттуда все дно как на ладони. Дэн за нами, добиваешь упавших и следишь, чтоб не обошли по верху. Курт жжет тех, кто скучится.

– А матка? – спросил Дэн.

– Потом. Сперва выпустим из нее все, что вылезет, потом вскроем.

– Их тысячи!

– Их столько, сколько она успеет высрать. Она не бездонная.

Он снял с плеча свернутое древко и воткнул вымпел в костяную крошку у себя за спиной, в самой узкой части промоины, между камнями. Полотнище развернулось, обвисло, и по нему прошла рябь.

И Костю накрыло.

Будто выпил горячего. В голове прочистилось. Страх, что сидел под ложечкой все эти дни, отодвинулся и стал похож на чужой страх, о котором можно думать со стороны. Руки налились.

(Отрядный вымпел развернут. Всем в отряде: Воля +2, прочие характеристики +1.) (Внимание: вымпел раздражает нежить. Защищайте древко.)

– Ох, – сказал Дэн. – Ох, а вот это вещь.

– Это вещь, – согласился Бьорн. Он размял плечи, и шея у него хрустнула. – Хорошая палка. Стоять за палку будем?

– Будем, – сказал Костя.

Матка их услышала.

Или почуяла, или как это у нее работало. Туша в середине лощины вздрогнула, вся, целиком, и по белой мешанине на дне пробежало движение. Опарыши развернулись. Все сразу. Тысячи слепых голов повернулись к промоине, где стоял вымпел.

И покатились.

Первая волна дошла до них секунд через десять.

Костя разглядел их вблизи, и лучше бы не разглядывал. Жирная белая гусеница в человеческий рост на коротких лапках, штук шесть с каждого боку. Головы нет. Спереди воронка, кольцо мясистых крючьев, которые крутились в разные стороны, и внутри кольца ходило темное.

Он ударил первого тесаком поперек. Тварь разошлась надвое, как перезрелая слива, костей внутри не было, только слоистая белая мякоть, которая полезла наружу и потекла Косте на сапоги. Второй наполз на первого, третий на второго. Они лезли по своим, давя и подминая, и промоина стала наполняться.

– Держим! – заорал Костя. – Не отступать, за нами древко!

Бьорн в зверя не оборачивался, ему хватало рук. Взял тесак в две руки и работал им, как косой, коротко, снизу. Опарыши перед ним лопались пачками. Его било в грудь тушами, а он не двигался с места.

Нора работала сверху. Костя слышал, как щелкает тетива, размеренно, будто отсчитывая. Она стреляла поверх промоины, по тем, кто пытался обойти по склону. Каждый раз, когда белая тварь начинала карабкаться по камню в обход, тетива щелкала, и тварь скатывалась.

Курт жег.

Костя первый раз видел, как тот работает всерьез. Курт стоял у самого вымпела, обеими руками, и с ладоней срывались узкие рыжие плети, тонкие, как жало, и не гасли на лету. Там, где скапливалось густо, он бил по скоплению, и опарыши вспыхивали, как промасленная бумага, и от них шел дым, от которого рвало.

(Курт: «Огненная игла». Расход резерва: высокий.) (Курт: резерв на исходе. Осторожно.)

– Курт, экономь! – крикнул Костя.

– Я экономлю! – заорал тот в ответ. – Я, черт возьми, экономлю!

Дэн работал за спинами, приканчивал тех, кто прополз или поднырнул. Один опарыш пролез у Кости под сапогом и пошел прямо на вымпел, и Дэн срубил его в двух шагах от древка.

– Они на палку идут! – крикнул пацан.

– Знаю! Держи!

Костя не знал, сколько это длилось. Время стало густым, и он двигался внутри этой густоты, как в воде. Рубил, отпихивал, наступал, снова рубил. Плечи горели. Тесак затупился, он их уже не разваливал, он их рвал. Под ногами было по колено белой каши, и каша шевелилась, потому что сдохли не все.

(Прочность: Ржавый костяной тесак. 2/10.)

Плохо. Костя глянул на строку и понял, что тесак кончается. Еще десяток ударов, и он останется с кулаками.

А потом поток стал реже.

Костя сначала не поверил. Потом сообразил: матка выдохлась. Она вросла в землю, она не могла бежать, и все, что у нее было, она выпустила, и это все теперь лежало в промоине белым мясным месивом.

– Идем на нее! – заорал Костя. – Сейчас, пока пусто!

Они пошли по дну лощины, по костяной крошке, по трупам.

Матка их ждала. Шагов за двадцать туша содрогнулась, и по боку с треском разошлась щель, длинная, от верха до земли.

Оттуда полезли отростки. Метров по пять, тонкие, серо-розовые, как оголенные жилы, штук восемь. Они пошли по воздуху, шаря вокруг, и когда один прошел рядом, Костя увидел, что жила изнутри усажена мелкими крючками.

– Бьорн! – крикнул он. – Теперь можно!

И Бьорн обернулся.

Костя уже видел это раз, но привыкнуть было нельзя. Здоровяк упал вперед на бегу, и его разорвало изнутри, и собрало заново, и через полтора шага по костяной крошке несся бурый медведь размером с быка.

Он врубился в тушу с разбегу.

Отростки хлестнули, обвили, крючья вошли в шкуру. Медведь заревел и стал рвать их зубами. Костя рубанул по одному, что тянулся к нему, тесак вошел в жилу и застрял, и жила дернулась и выбила его из рук.

(Ржавый костяной тесак сломан.)

– Твою мать, – сказал Костя.

Он схватил обломок древка, чей-то, валявшийся в крошке, и пошел на тушу с этой палкой, потому что больше ничего не было.

Нора перестала бить в тушу, стрелы в ней тонули, и стала бить в основания отростков, туда, где они выходили из щели. Один за другим они обвисали.

Курт выложился весь. Лицо серое, с носа текла кровь, но он жег, и щель в боку матки занялась и пошла огнем изнутри.

Медведь вырвался, оставив в отростках клочья шкуры, и с разбегу ударил в горящую щель. Влез в нее по плечи. Он рвал ее изнутри, матка ходила ходуном, и оттуда полезло горячее, черное, вонючее. Костя добежал и всадил древко туда же, куда бил медведь. Дэн работал ножом по обвисшим отросткам, перепиливал у корня.

Матка выгнулась. Вся туша поднялась над землей, вырвав из крошки полтуловища и показав то, что было внизу, чего Косте хватило на всю оставшуюся жизнь. И рухнула обратно, осев набок.

Стало тихо.

(Убита: Гнилая матка, ур. 8.) (Опыт распределен между участниками боя.) (Костя: опыт +60 %. Дэн: опыт +80 %. Бьорн: опыт +35 %. Нора: опыт +35 %. Курт: опыт +35 %.) (Дэн: уровень повышен: 3 → 4.) (Отряду начислено: 34 искры.)

– Тридцать четыре, – прохрипел Курт, вытирая нос рукавом. Кровь размазалась по лицу. – Тридцать четыре искры. Костя, мы взяли компас. Мы его взяли.

– Не дели, пока не вышли, – сказал Костя.

Он оглянулся на промоину. Вымпел стоял. Древко было исклевано, полотнище в белых потеках, но стояло. Костя подумал, что вещь себя оправдала, и что он рад, что купил ее, и что без нее они бы, может, тут и легли.

Медведь осел на костяную крошку и стал Бьорном. Здоровяк сидел голый по пояс, весь в чужом и своем, и шкуру у него на боках и спине рвали крючья, и он щупал себя и морщился.

(Дэн: доступна способность. Класс Ассасин, уровень 4.) («Кровопуск». Удар клинком оставляет рану, которая не закрывается. Цель истекает, пока не остановят или не умрет.)

– Ох, – сказал Дэн. Он читал свое, и глаза у него горели. – Костя, у меня способность. Первая. «Кровопуск», написано. Ударил, и не заживает, кровь идет, пока не сдохнет.

– Хорошая, – сказал Костя.

Он это сказал и услышал, как оно звучит. Шестнадцатилетний пацан радуется, что научился делать так, чтоб из людей не переставала течь кровь. И он, взрослый мужик, хвалит его за это.

Он ничего не добавил. Не время было.

– Обираем и уходим, – сказал он. – Быстро. Тут воняет, а на вонь придут.

Матка была набита добром.

В ней, в складках, в лопнувших пузырях, в костяной крошке под ней, лежало то, что она наглотала за годы. Обломки железа. Пряжки. Чей-то шлем, целый. Костя отгребал горячую дрянь руками и вытаскивал.

(Гнилой мешок матки. Трофей. Материал. Цена продажи: 15 искр.) (Крючья выводка, связка. Трофей. Материал. Цена продажи: 9 искр.) (Помятый шлем. Броня 1. Прочность 4/10.)

– Пятнадцать за мешок, – считал вслух Курт. Он ходил вокруг туши согнувшись и хватал все блестящее. – И девять за крючья. Плюс тридцать четыре. Плюс наши сорок девять. Костя, это уже больше сотни, это не только компас, это компас и еще…

Он не договорил.

Костя как раз повернулся к нему и увидел все от начала до конца. Потом он много раз это прокручивал и каждый раз находил, где сам был виноват.

Курт стоял на коленях у самой туши, спиной ко всем, и что-то выковыривал из складки. Он ушел от них шагов на пятнадцать. Немного. Просто ушел, и никто за ним не пошел, все обирали свое.

Из-под туши, из щели, куда мясо уходило в крошку, вылез опарыш. Он был там все это время. Может, застрял, может, только вылупился. Мелкий, вполовину от прочих. Он вывалился в двух шагах за спиной у Курта и пошел на него.

– Курт! – заорал Костя и рванул.

Пятнадцать шагов. По костяной крошке, по трупам, в которых нога тонула по голень.

Нора выстрелила.

Костя видел это краем глаза и знал уже, что она не по Курту работает. У нее в тот момент на прицеле были другие. Их было двое, они лезли по дальнему склону, сверху, туда, где стояла она сама, и она сняла первого и добирала второго, и тетива щелкнула, и второй скатился. И только после этого она перевела лук.

Полторы секунды. Она потратила полторы секунды на то, чтобы не пустить двоих себе за спину.

Этого хватило.

Опарыш встал на задние лапки, вытянулся и всей воронкой ударил Курту в спину, между лопаток.

Курт не закричал. Он выгнулся, и Костя увидел, как у него дернулась голова, будто его чем-то толкнуло изнутри. Кольцо крючьев вошло в спину и провернулось, вырывая, и Курт упал вперед, лицом в горячую дрянь у туши.

Нора выстрелила. Стрела вошла опарышу в бок, и тварь скрутило. Костя добежал и вбил каблуком воронку в костяную крошку, и топтал, пока она не перестала быть воронкой.

Потом упал на колени рядом с Куртом.

Он перевернул его. Курт был в сознании. Смотрел вверх, моргал, и лицо у него было удивленное.

– Я не понял, – сказал он внятно. – Я не понял, откуда он.

– Не говори. Дай посмотрю.

Костя рванул на нем куртку, потом рубаху. Между лопаток была рваная дыра размером с кулак, и в ней двигалось то, что двигаться не должно. Крючья прошли вдоль позвоночника, не задев его, ушли вбок и вырвали кусок мяса.

Костя таких ран видел много. После них обычно не жили.

– Дэн, воду! Нора, ко мне!

Он положил обе руки на спину Курту и потянул из себя.

(«Второе дыхание». Отдать часть жизненной силы. Активировать?)

Да.

Обратно шли три часа вместо двух.

Курта несли на плаще, растянутом между обломками древков. Бьорн один тащил бы быстрее, но у него была порвана спина, и он держал только один конец.

В глазах у Кости плыло. «Второе дыхание» вытянуло столько, что на середине пути он сел в костяную крошку и не смог сразу встать.

(Расход жизненной силы: критический. Внимание: при Интеллекте 2 повторное применение может стоить вам жизни.)

Он прочел и подумал, что надо все-таки вложить эти два очка, и что вкладывать придется не в силу.

В часовню вошли к темноте. Народу там было мало, человек шесть, все чужие, и все посмотрели на них и отвернулись. Никто не спросил.

Курта положили у стены, на плащ. Он дышал. Костя расстегнул на нем то, что осталось от куртки, чтоб глянуть, как затянулось.

И из внутреннего кармана, из-под левого борта, на камень выпал жетон.

Он лег на пол между ними, серый, плоский, с зазубринами по краю, и вдавленная ладонь на нем смотрела в потолок.

Все замолчали.

Дэн смотрел на жетон. Потом на Костю. Потом опять на жетон.

Бьорн медленно повернул голову. Нора не двинулась, только у нее что-то произошло с лицом, что-то стало на нем неподвижным.

– Ах ты гнида, – сказал Дэн тихо.

Курт открыл глаза.

– Когда? – спросил Костя.

Он сидел на корточках. Жетон он не поднял, оставил лежать, как лежал.

– В пещере. – Курт говорил медленно, ему было тяжело говорить. – Со слепыша. Он выпал вместе с бельмом, я его накрыл рукой.

– И молчал два дня.

– Молчал.

– Зачем?

Курт долго не отвечал. Он смотрел в провал крыши, туда, где темнело серое.

– Я не знаю, – сказал он наконец.

– Не знаешь?

– Не знаю. – Он попробовал усмехнуться, не вышло. – Думал, что знаю. Я себе объяснил: жетонов двадцать на двадцать семь, семеро не выйдут, значит надо иметь свой, потому что общее это всегда чужое. Я хорошо себе объяснил. Я вообще все хорошо себе объясняю, это я умею.

Он замолчал, набирая воздух. Дышал с присвистом.

– А сегодня я лежал мордой в этой дряни и понял, что думал я не про математику. Я думал про то, что общий жетон дадут не мне. Дадут пацану, потому что пацан. Или ей, потому что стреляет. Или ему, потому что медведь. А я самый бесполезный. У меня сила один, я мешок картошки не подниму. И когда придет считать, вы посчитаете, и лишним окажусь я. Как я считал одиннадцать лет.

Он повернул голову и посмотрел на Костю.

– Я не думал, что вы плохие, – сказал он. – Я думал, что вы правы. Вот в чем дело-то.

Стало очень тихо. Где-то в углу часовни кто-то кашлял.

Костя молчал. Он сидел и не знал, что сказать, потому что за этим человеком он бы не пошел никуда, и потому что этот человек только что сжег себя дотла в лощине, поджигая для них щель в брюхе матки, с кровью из носа.

– Мы бы тебе дали, – сказал Дэн вдруг. Голос у него дрожал от злости. – Мы бы тебе, дураку, дали. Костя бы первый отдал, ты его вообще видел, что ли?

– Видел, – сказал Курт. – Поэтому и не сказал сразу. Стыдно было.

– И теперь не стыдно?

– Теперь стыдно, – согласился Курт. – Теперь стыдно, и я лежу с дырой в спине, и мне все равно, кто что подумает. Это, оказывается, помогает.

Бьорн крякнул. Он сидел у стены, зажимая бок, и глядел на Курта из-под бровей.

– Ты извиняться-то будешь? – спросил он.

Курт помолчал.

– Извините, – сказал он.

Сказал он это плохо. Некрасиво, коряво, как выговаривают слово на чужом языке. Костя слушал и понимал, что вот этому кривому он верит больше, чем поверил бы любой складной речи.

– Жетон в общак, – сказал Костя и наконец поднял его с камня. – Дальше решим, кому. Все слышали?

– Слышали, – сказал Бьорн.

Нора ничего не сказала. Она с самого начала не сказала ни слова, и Костя видел, что она смотрит мимо Курта, на свои руки. У нее в кулаке была стрела, и она ее так и держала с лощины.

– Нора.

– Я его не прикрыла, – сказала она.

– Ты держала склон. Двое лезли тебе за спину.

– Я знаю, что я держала. – Она подняла глаза, и в них было такое, чего Костя у нее еще не видел. – Я все правильно сделала, Костя. Вот что паршиво. Я все сделала правильно, и его все равно вскрыли.

Она встала и вышла из часовни.

Жетон Костя разглядывал вечером, когда все улеглись.

И тогда же он полез в лавку, просто так, проверить цены на зелья, и наткнулся на строку, которой раньше не видел.

(Погребальный жетон. Ключ. Цена продажи: 200 искр.)

Костя перечитал. Потом сел прямее.

Двести искр. За кружок металла с ладонью. За выход одного человека из этого леса.

Он позвал остальных. Курт приподнялся на локте и читал долго, и Костя видел, как в нем включается прежнее, считающее.

– Двести, – сказал Курт. – Костя, за двести можно купить три компаса. Или доспех целиком. Или свитков на всю дорогу.

– И остаться в лесу навсегда, – сказал Бьорн.

– Ну, кому-то одному. Нас пятеро, жетон один. Он все равно достанется одному, а деньги достанутся всем.

Костя держал жетон в руке и думал.

Считать было легко, вот в чем беда. Двести искр это снаряжение, лечение, оружие, стрелы, зелья. Жизнь на пять этажей вперед. А жетон это один человек за воротами и четверо на этой стороне.

Арифметика сходилась на продаже. Она всегда сходилась.

– Нет, – сказал Костя.

– Почему? – быстро спросил Курт. Не с вызовом. Он спрашивал, будто ему правда надо было услышать.

– Потому что тогда мы окажемся теми, кто продал выход, – сказал Костя. – Один раз продадим и в следующий раз продадим быстрее. А потом привыкнем.

Он положил жетон во внутренний карман. В свой.

– Он лежит в общаке. Кому идти, решим у врат. Все.

Курт не спорил. Он лег обратно и уставился в потолок, и через минуту сказал, ни к кому не обращаясь:

– Знаете, что самое смешное. Кто-то же их покупает. За двести. Кто-то тут скупает выходы и куда-то их девает.

Костя об этом подумал и решил, что думать об этом сегодня не будет.

Считали в последнюю очередь.

Тридцать четыре с матки. Сорок девять за старые трофеи. Пятнадцать за гнилой мешок, девять за крючья. Одна в казне. Сто восемь.

Из этого он сразу вычел. Два зелья исцеления Курту, иначе тот не доживет до утра, десять искр. Пять стрел Норе, десять. Зелье бодрости Бьорну, три. Самый дешевый тесак ему самому взамен сломанного, семь.

Осталось семьдесят восемь. Компас стоил шестьдесят.

Костя посмотрел на цифры и понял, что после покупки у них будет восемнадцать искр на пятерых в мире, где зелье стоит пять. А до врат еще день.

Он подумал минуту. Потом сказал:

– Бьорн. Тащи вымпел.

Бьорн принес. Полотнище было в белых потеках, древко исклевано, но вещь была цела.

Костя открыл лавку и нашел строку.

(Отрядный вымпел. Прочность: 6/10. Цена продажи: 11 искр.)

Одиннадцать. Он купил его за двадцать пять.

– Ты чего это, – сказал Дэн. – Костя. Он же нас сегодня вытащил. Мы за него стояли.

– Стояли, – сказал Костя.

– И ты его продашь? За одиннадцать? Мы за него двадцать пять отдали!

– Продам.

– Да почему?!

– Потому что на компас надо шестьдесят, а на все остальное надо еще, – сказал Костя. – Компас найдет нам пять жетонов за день. Вымпел не найдет ни одного. Он даст нам плюс один к статам и приведет к нам всю нежить биома. – Он поглядел на пацана. – Мы завтра последний день ищем, Дэн. Если не найдем, стоять за палку будет некому.

Дэн отвернулся. Он был злой, и он был прав по-своему, и Костя это знал.

Он продал вымпел.

(Продано: Отрядный вымпел. Получено: 11 искр.) (Приобретено: Компас без стрелки. Остаток искр Отряда: 29.)

Компас лег в ладонь тяжело. Медный корпус, треснувшее стекло, а под стеклом, там, где полагалось быть стрелке, ходила по кругу тонкая черная игла, у которой не было ни начала, ни конца.

Костя повернулся, и игла повернулась вместе с ним. Потом дрогнула, качнулась и встала.

Она смотрела на восток. Куда-то за черные деревья, в туман.

– Работает, – сказал Костя.

Ночью он не спал.

Лежал на боку, подложив руку, слушал, как рядом свистит дырявой спиной Курт, как ворочается Бьорн, как Дэн что-то бормочет во сне. Нора вернулась поздно и легла отдельно, у входа, лицом к двери.

Костя думал про пещеру.

Он и днем гнал эту мысль, а ночью гнать было нечем. Голос из-под камня стоял в голове так же ясно, как позавчера. Ласковый, тянущий. Я тоже шел наверх. Я думал, там награда. Я расскажу, что там на самом деле.

Тварь знала слова. Тварь помнила, что шла наверх. Значит, когда-то она была человеком, и человек этот лез по Башне, как лезут они, и с ним что-то случилось, и теперь он сидит в норе и зовет живых.

И он что-то знает.

Костя лежал и понимал, что весь его расчет держится на обещании из первой минуты. На светящейся строке про то, что вернут все, что ты потерял. Он тащит четверых наверх, потому что там награда. Он сегодня не продал жетон за двести искр, потому что там награда. Он поверил, потому что верить больше было не во что.

А если награды нет.

Мысль была старая. Она сидела в нем с той минуты в часовне, когда он глядел на цену свитка возрождения и сказал Дэну, что это морковка. Тогда он это чувствовал. Теперь появился кто-то, кто мог сказать словами.

Он вернется. Не завтра, завтра врата, завтра надо вытащить пятерых. Но он вернется. Может, на этот этаж уже не попасть. Может, такие сидят в норах на каждом этаже. Костя решил, что если услышит еще один такой голос, он останется на месте.

Он спросит.

(Готовность: 31 %)

Костя посмотрел на серую цифру в углу, долго, и впервые ей ничего не сказал.