Текст книги "После развода. Хочу тебя вернуть (СИ)"

Автор книги: Панна Мэра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 43

Ильдар

Я захлопываю дверцу машины так, что звук отдаётся в висках. В салоне гулкая тишина, пахнет пластиком и табаком, но я не чувствую ничего кроме бешенства внутри.

Вязкого и горячего, как расплавленный металл.

Как она могла?

Эта мысль свербит, бьётся, прожигает мне голову изнутри. Надя и Драгунский. Даже сама связка этих имён кажется абсурдной, но перед глазами снова и снова встаёт одна и та же картинка: его рука на её плече, его взгляд – слишком внимательный, слишком тёплый для простого делового ужина. А её глаза… Чёрт, она не отстранилась. Она позволила.

Я в ярости сжимаю руль, так что суставы побелели. Нет, это неправда. Это не может быть правдой.

Моя Надя… Моя. Она никогда не могла вот так, холодно и спокойно, сидеть рядом с другим мужчиной. Она ведь всегда была преданной, домашней, мягкой. Она принадлежала мне. И только мне.

А теперь… Теперь она сидела с ним, слушала его, соглашалась, смеялась даже. И выглядела счастливой.

Я чувствую, как в груди разрастается что-то чёрное, липкое, почти невыносимое. Ревность смешивается с болью и унижением. Неужели у них правда что-то есть? Она сама сказала. Сама в лицо выплюнула мне: да.

Я представляю, как Драгунский ухмыляется. Он всегда был самодовольным, уверенным, вечно окружённым женщинами. И теперь он взялся за Надю. Для чего? Чтобы вонзить нож мне в спину. Чтобы показать, что он лучше? Чтобы лишний раз потоптаться по моему самолюбию?

А она… Она повелась. Ведётся на его шарм, на его деньги, на его ухаживания. Ей, видно, приятно чувствовать себя желанной. А я что? Я остался с Алесей, с её упрёками, с её лишними килограммами и бесконечным нытьём. Вот она реальность.

Я с силой бью по панели машины. Боль пронзает руку, кожа сдирается с костяшек, но мне всё равно. Пусть кровь. Пусть боль. Она хотя бы реальна.

Я завожу двигатель, но не трогаюсь с места. Сижу, уставившись в тёмное ветровое стекло, где отражается моё лицо. Чужое, перекошенное, усталое. Руки дрожат после удара, костяшки горят, и я будто только сейчас замечаю, что пальцы липнут от крови.

Домой. Эта мысль всплывает в голове и тут же вызывает в груди отвращение. Домой, значит к Алесе. Значит к вечному бардаку, к хаосу из детских игрушек, пустых бутылок, тарелок, сваленных прямо на диван. Домой, значит к её тону, пронзительному и режущему уши, вечному «ты меня не понимаешь», «ты ничего не делаешь», «ты всё испортил».

Я не хочу туда. Там нет ни минуты покоя. Там нет меня.

Но ехать больше некуда. Не к бывшей же жене проситься?

Я выжимаю сцепление, трогаюсь. Еду почти на автомате. Дорога будто размыта. Внутри у меня клубок из злости, унижения и усталости.

Я думаю о том, что ждёт меня дома: чертежи, раскиданные по столу, которые никто, кроме меня, даже не поймёт, и Алеся, которая ни за что не поможет, потому что у неё свои заботы: ребёнок, шмотки, бесконечные обиды и претензии.

Машина останавливается у подъезда. Я глушу двигатель и остаюсь сидеть, сжимая руль так, что снова ноют суставы. В окнах тьма. Там наверху Алеся. Сидит и ждёт, как хищная птица, готовая вцепиться в меня когтями. Я прямо слышу её голос: «Где ты был? Почему так поздно? Опять пил? Опять шарахаешься?»

Мне не хочется выходить. Не хочется подниматься туда, где меня ждёт бесконечное недовольство и шум. Но у меня нет выбора.

Я остаюсь сидеть ещё несколько минут, уставившись в темноту, будто жду какого-то знака, чтобы решиться. Сердце бьётся глухо, как молот. Я знаю: стоит открыть дверцу и всё закрутится. Кричащий ребёнок. Алеся с её жалобами. Беспорядок. Усталость.

А Надя… Я сжимаю глаза, как будто это поможет её стереть. Но образ возвращается снова. В её платье. С Драгунским рядом. Счастливая.

Я тяжело выдыхаю, хватаю куртку с пассажирского сиденья и наконец толкаю дверцу. Металлический скрип звучит, как приговор.

Когда я захожу в квартиру, то сразу чувствую привычный запах: смесь детского крема, еды и какого-то затхлого беспорядка. В коридоре полумрак, только из спальни тянется полоска жёлтого света.

Из неё выходит Алеся. Стоит, скрестив руки на груди, прижалась плечом к косяку и смотрит на меня с тем самым молчаливым укором, от которого внутри всё сжимается.

– Я задержался. По работе, – говорю я, стараясь звучать уверенно, но голос всё равно предательски дрожит.

Она чуть приподнимает бровь и отвечает резко, коротко:

– Мне всё равно, где ты шатался.

И разворачивается, собираясь уйти.

Вот так просто? Она даже не наезжает на меня, что я не пришел к ужину?

Я уже готов выдохнуть и пойти в кухню за водой, но тут в свете лампы замечаю блеск в её ушах. Останавливаюсь.

Серьги.

Маленькие, аккуратные, с тонкой цепочкой и крошечным камешком, который переливается при каждом её движении.

Я их никогда не видел. И точно знаю, что не дарил.

– У тебя новые серьги? – вырывается у меня.

Голос звучит низко, почти угрожающе.

Алеся замирает, но быстро оборачивается ко мне, чуть усмехается уголком губ.

– Ну и что? – её голос звучит лениво, почти с насмешкой. – Я не имею права уже себя порадовать? Ты же не в состоянии!

У меня в груди будто щёлкает невидимый замок. Всё раздражение, вся злость, весь день, полный чужих лиц, чужих слов, чужих прикосновений сейчас сжимается в один комок, и я не могу отвести глаз от этих чёртовых серёжек.

Не мои. Чужие.

Глава 44

Я иду за Алесей в кухню, стараясь держать шаг медленным, но внутри всё клокочет. Она проходит легко, будто ничего не случилось, открывает холодильник, наклоняется, достаёт бутылку воды. Я смотрю на её серьги.

Эти крошечные цепочки блестят при каждом движении, и у меня сжимается горло.

– Откуда серьги? – повторяю я более строго.

Голос у меня глухой, сдавленный.

Она закручивает крышку и спокойно делает глоток, даже не удостоив меня взглядом.

– Я же уже сказала. Купила. Сама.

Я сжимаю кулаки.

Она врёт. Я чувствую. Да и не могла она… не могла.

Когда мы только начинали встречаться, она не раз бросала фразы, почти как кредо: «Я сама себе ювелирку покупать не буду. Это обязанность мужчины дарить украшения». Я тогда смеялся и думал, что это просто девичьи капризы. Но запомнил. И сейчас это всплывает в памяти с такой ясностью, что я почти слышу её юный голос.

Но я не произношу этого вслух. Зачем? Чтобы дать ей повод снова закричать, что я всё придумываю?

– Значит, сама, – повторяю я тихо, в упор глядя на неё.

Она поворачивается ко мне, ставит бутылку на стол и поднимает голову.

– Да. Сама. А тебе какая разница? Всё равно ведь ты жмотом стал. От тебя не дождешься, – её голос колкий, с вызовом.

У меня внутри всё сжимается. Я хочу закричать, выбить из неё правду, но в то же время понимаю, что она не расколется.

Если уж начала врать, то будет до конца на своем стоять.

Она демонстративно отворачивается, серьги сверкают в её волосах, как нарочитое доказательство её упрямства.

Я слышу её слова «сама купила»

Ощущаю, как кровь приливает к голове. В висках стучит так, что гул перекрывает её дыхание. Сжимаю кулаки до боли, костяшки белеют. Хотел бы ударить кулаком по столу, но знаю, что ни к чему хорошему это не приведет. Алеся начнёт кричать, ребенка разбудит. А я не хочу этого визга, не хочу видеть её перекошенное лицо.

И вдруг в мозгу вспыхивает картинка.

Надя. Вечер. Платье. Её шея в мягком свете лампы ресторана. Драгунский рядом, ухмыляется и кладёт руку ей на плечо. Я снова вижу это движение, и меня словно током бьёт. Он её трогал. Он смотрел на неё, как на женщину. А она позволяла.

Я сжимаю зубы, едва не скрежещу. Господи, как всё перевернулось. Надя в его компании, под его взглядами.

А я? Я сижу здесь, с этой женщиной, которая врёт мне в лицо и щеголяет подарками, купленными явно не на её деньги.

Я подхожу к шкафчику, открываю его рывком. На верхней полке стоит бутылка виски. Я даже не беру стакан. Просто хватаю бутылку и отвинчиваю крышку. Горло обжигает, глаза слезятся, но я снова глотаю, жадно, словно в этом жидком огне можно утопить все мысли.

А мысли не уходят. Они сыплются, как осколки стекла. Если серьги подарил кто-то другой?

Кто? Когда? Пока я работал, пока я рвал себя на части? Я снова вижу Надю. Только теперь уже не в ресторане, а у двери нашего дома.

Глаза её горели злостью, когда она выплюнула: «Да. Драгунский ухаживает за мной. Ты доволен?»

Я делаю ещё один глоток, такой большой, что захлёбываюсь. Виски течёт по подбородку, капает на пол. Я стираю губы тыльной стороной ладони и смеюсь.

Коротко, зло, горько.

У меня всё рушится. Дом, как тюрьма. Алеся вечно недовольна, а теперь еще и врёт мне в лицо, не стесняясь. Чертежи никому уже не нужны. Надя в чужих руках. Я как пес, которого выгнали и забыли.

Бутылка тяжёлая, пальцы скользят по стеклу, но я снова прикладываюсь, пока глотка не начинает гореть.

Я чувствую, что ещё немного, и я взорвусь. Я не выдерживаю эту комбинацию лжи, ревности и пустоты.

Глава 45

Я уже почти не чувствую ног, когда встаю из-за стола. Бутылка виски наполовину пуста, горло обожжено, но злость не уходит. Напротив, она только крепнет.

Алеся куда-то скрылась, хлопнула дверью, оставив меня одного. Но я не могу просто так сидеть. Внутри зуд. Нестерпимый, как ржавый гвоздь в сердце.

Она врёт. Я это знаю. И я найду доказательства.

Я иду в её гардеробную. Открываю шкаф, резко, с грохотом. Одежда аккуратно развешана и кругом стоит почти стерильная чистота. Но меня этим не обманешь.

Я начинаю рыться в платьях, в сумках, в ящиках. Пахнет её духами, и этот запах ещё сильнее раздражает. Всё слишком гладко, слишком тщательно спрятано.

Я открываю нижний ящик комода – бельё. Чёрное, кружевное. Я замираю. Я никогда не видел на ней этого комплекта. Никогда.

Злость накрывает волной.

Для кого она это надевает? Точно не для меня! Для меня теперь вечное недовольство, кислое лицо и упрёки.

Я резко захлопываю ящик, так что дерево трещит. Сердце грохочет в груди. Виски уже играет в голове, мысли спутаны, но одна ясная: меня обманывают.

Все.

Надя с этим Драгунским. Алеся с кем-то ещё.

Я роюсь дальше, выдёргиваю полки, просматриваю карманы в куртках, открываю её сумочки. И в одной нахожу чек.

Ювелирный.

Я бегло просматриваю наименования товаров: серьги, подвеска с бриллиантами. Сумма такая, что у меня начинает рябить в глазах.

У неё не может быть таких денег! Никак. Да и я точно не делал ей подобных подарков в эту дату, потому что целый день горбатился в офисе, выискивая ошибки в проектах.

Глаза темнеют от ярости. Я скомкиваю чек и швыряю в стену. Силы во мне уже не хватает, всё тело горит, будто меня расплавили изнутри. Я осознаю, что я теряю всё и это чувство бьёт сильнее, чем любой удар.

Я падаю на край кровати, с бутылкой в руке. Пустота. Только злость и эта тошнотворная досада, что меня вытесняют из собственной жизни. Я смотрю на руки.

Кожа содрана, костяшки красные, будто я бился с самим собой.

Зачем всё это? Зачем я всё строил, если теперь это рушится на глазах?

Я делаю последний глоток из бутылки и валюсь на спину.

Комната вверх дном: бельё торчит из ящиков, вещи раскиданы, чек валяется у моих ног. Дверь скрипит и на пороге появляется Алеся.

Она замирает, глаза округляются.

– Ты что тут устроил? – её голос звенит от возмущения. – Ты вообще с ума сошёл?!

Я поднимаюсь, качаюсь, но держусь. Поднимаю с пола смятый чек и тыкаю ей в лицо:

– Откуда у тебя деньги на это, а? – рычу. – Откуда?!

Она закатывает глаза, складывает руки на груди.

– А тебя это не касается. – её голос холодный, словно лезвие. – На подарки для себя у меня всегда будут деньги. Раз уж ты не в состоянии что-то дарить, сама себе куплю.

Я замираю. Виски и злость смешиваются в голове. Слова будто ножи – рвут изнутри.

– Ты врёшь! – срываюсь я, кулаком бью по стене. – Ты врёшь мне, слышишь?!

Она резко подходит к столу, хватает кувшин с водой для цветов. Я даже не успеваю понять, что происходит, как холодная струя обрушивается прямо мне на лицо, на рубашку.

– Достал! – кричит Алеся, и в глазах у неё ярость. – Ты сам виноват, что всё так! Слабак и неудачник!

Я моргаю, вода течёт по щекам, а внутри всё ещё горит пожар. Я готов взорваться, готов всё разнести, но сил нет.

Только делаю выпад вперед, чтобы как следует встряхнуть эту дрянь, как из соседней комнаты раздаётся визгливый плач ребёнка. Тоненький, пронзительный, как нож по нервам.

– Ну что, доволен? – кричит она, указывая рукой в сторону детской. – Ты его разбудил своими воплями! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

У меня внутри что-то обрывается. Я открываю рот, но не нахожу слов. Она смотрит на меня так, будто я самое большое её разочарование.

– Я уже жалею, что родила от тебя, – выдыхает она, и голос её дрожит, но глаза сверкают холодом. – Могла найти кого-то получше. Человека, который был бы рядом, а не вот это всё…

Её слова впиваются в меня, как осколки стекла. Я сглатываю, чувствую, как горло сжимает, и вдруг вырывается:

– Ты что… Хочешь уйти от меня?

Алеся застывает на секунду, потом приподнимает подбородок.

– Если всё так будет продолжаться, да, – она говорит это спокойно, страшно спокойно. – Я свалю. И ребёнка заберу.

В комнате звенит тишина, только из детской доносится всхлипывание.

Мне хочется закричать, кинуться, доказать, что я ещё держу всё под контролем. Но внутри пустота. Только гул: теряю. Всё теряю.

Глава 46

Надя

Сижу за своим столом, экран ноутбука светится холодным светом, а на мониторе снова и снова раскрываются одни и те же схемы. Чертежи, таблицы, расчёты нагрузок. Всё вроде бы сходится. Я проверила уже трижды, и Максим проверял, и эксперты подтверждали. Бумаги говорят: ошибок нет. Но внутри у меня всё равно неспокойно, будто под ногами зыбкий пол.

Я нахожу глазами разрез здания, взгляд цепляется за линии, где должно быть укрепление. Чётко, аккуратно, по правилам. И всё же что-то гложет. Как будто в этих сухих цифрах спрятано предупреждение, которое я пока не могу прочитать.

«Может, я просто слишком зациклилась?» – думаю я, откидываясь на спинку кресла.

Это всё из-за Ильдара. Из-за его вечных вспышек гнева, его наглости и его презрения. Сомнение всё время сидит во мне, как заноза. Я сама ищу повод сомневаться, потому что привыкла ждать от него обвинения в ошибках и просчетах.

Делаю глубокий вдох, закрываю глаза. Нет, надо выкинуть всё это из головы. Здесь, в компании Драгунского, я не жена Ильдара, не его тень, не его «домохозяйка». Я консультант. И мне доверяют.

Открываю глаза, снова смотрю на экран. Линии ровные, цифры правильные. И всё же внутри остаётся какое-то неприятное, липкое чувство сомнения, которое я упрямо отталкиваю. Не хватало ещё, чтобы моё подсознание снова играло со мной из-за прошлого.

Я щёлкаю мышкой, переключаюсь на другую вкладку, как вдруг в кабинете раздается глухой стук в дверь и в дверь заглядывает Максим.

– Надь, – говорит он своим обычным спокойным тоном. – Не хочешь со мной на обед сходить? Всё равно перед совещанием есть немного времени.

Я вздыхаю и киваю. Может, правда стоит сменить обстановку?

Мы вместе выходим к лифту, и, когда двери закрываются, на секунду становится так тихо, что я слышу собственное сердцебиение. Максим краем глаза смотрит на меня и, как всегда, всё замечает.

– Ты задумчивая, – говорит он негромко. – Что-то случилось?

Я сжимаю в руках папку с бумагами и решаюсь:

– Ой, Максим, ничего от тебя не скроешь… Я в очередной раз проверяла проект музея Ильдара. И вроде всё идеально: расчёты верные, сметы сходятся, планы выверены. Я всё пересчитала. Но внутри – я колеблюсь, подбирая слова, – внутри как будто что-то не так. Чувство, будто там есть ошибка, но она не на бумаге, а где-то глубже.

Максим внимательно слушает, не перебивая. Его взгляд серьёзный, цепкий, от этого становится легче говорить.

– И ещё – продолжаю я, уже тише. – Мне странно, что мы вообще взялись за этот проект. Это ведь Абрамов, ваш конкурент. Обычно такое не делают: давать советы прямому сопернику. А тут… Будто всё перевёрнуто.

Мы стоим в лифте, он мягко опускается вниз. Максим слегка поворачивается ко мне:

– Тебя настораживает не только сам проект, но и то, что он оказался у нас на столе, верно?

Я киваю, чувствуя, как в груди поднимается лёгкое напряжение. Именно так.

Лифт мягко звенит и останавливается на первом этаже, но мы почему-то не торопимся выходить. Максим остаётся стоять рядом, слегка прислонившись к стенке, и, наконец, говорит:

– Знаешь, Надь… я тебя понимаю. Меня тоже удивило, когда Драгунский взялся за проект Абрамова. Это ведь против всех его правил. Обычно он предпочитает не связываться напрямую с конкурентами. Но тут – Максим чуть усмехается краем губ, – думаю, дело было в его желании наступить Ильдару на эго. Показать, что даже он, «великий архитектор», вынужден приходить за советом.

Я слушаю, и в груди что-то щемит. Это вполне похоже на Драгунского.

Максим продолжает, уже серьёзнее:

– Но, если честно, у этого проекта с самого начала были какие-то проблемы. Я слышал кое-что, но был занят на другом объекте, поэтому в детали не вникал.

Максим смотрит прямо на меня, спокойно, но настойчиво:

– Если хочешь, я могу попробовать узнать больше об этом объекте и заявках на него? Не хочу, чтобы ты ходила с этим ощущением «что-то не так» и оставалась одна наедине с этими мыслями.

Я смущённо улыбаюсь, чувствуя возрастающую между нами неловкость, но всё же киваю.

–Только если это не займет у тебя много времени. Не хочу отвлекать тебя от работы, тем более я не уверена, что мои опасения имеют основания.

Максим удовлетворенно кивает, словно получил задание, которого давно ждал.

–Я займусь этим, как только будет время, ну а пока я хочу показать тебе место с отличным тыквенным супом.

***

Когда мы возвращаемся в офис после обеда, всё внутри будто снова собирается в привычную рабочую форму: шум коридоров, звонки, разговоры, шелест бумаг. Но внутри меня всё ещё дрожит тонкая струна тревоги.

Совещание у Драгунского проходит, как всегда, в его стиле: чётко, уверенно, без лишних слов. Все сидят вокруг длинного стола, перебрасываются замечаниями, фиксируют задачи. Я стараюсь быть предельно внимательной, делаю пометки, но голова то и дело уходит в прошлое.

Перед глазами всплывает картина: Ильдар, сияющий после победы в тендере, как ребёнок, которому подарили дорогую игрушку.

А теперь... Теперь я слышу лишь сухие обсуждения проблем, чувствую, как вокруг этого проекта клубятся тени ошибок и недосказанностей. И мне становится не по себе.

– На сегодня всё, – голос Драгунского возвращает меня в реальность.

Коллеги начинают вставать, собирать бумаги. Я машинально тоже двигаюсь, но тут он поднимает взгляд и спокойно произносит:

– Надя, задержитесь.

Все вокруг будто мгновенно оживляются, украдкой кидают взгляды. У нас редко кто остаётся с ним наедине. Я же замираю, прижимая к груди блокнот, и чувствую, как сердце делает лишний удар.

Мне остаётся только кивнуть.

Глава 47

Когда за всеми закрывается дверь и мы остаёмся вдвоём, в кабинете сразу становится тише, будто сам воздух затаил дыхание. Драгунский откладывает ручку, складывает руки на столе и смотрит прямо на меня.

– Хотел поблагодарить вас за вчерашний вечер, Надежда, – говорит он спокойно, но голос звучит теплее, чем обычно на совещаниях.

Я смущённо опускаю глаза в блокнот, хотя там уже давно пустая страница.

– О, ну… Там и благодарить особо не за что, – торопливо отмахиваюсь я. – Я ведь просто делала свою работу.

Он чуть улыбается уголком губ.

– Вы скромничаете. Но именно в этом, пожалуй, и есть ваше обаяние.

Щёки начинают предательски гореть. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает неловкий холодок. Это совсем не тот тон, в котором он обычно разговаривает со мной.

– У вас нет планов на вечер? – неожиданно спрашивает он.

Я машинально нервно усмехаюсь, пытаясь разрядить атмосферу:

– Зависит от того… К кому из клиентов мы пойдём в этот раз.

Драгунский приподнимает брови и в этот момент выглядит почти насмешливо, но в глазах тепло.

– Ни к кому, – отвечает он негромко. – Я имел в виду совсем другое.

Я моргаю, не веря в то, что слышу.

– Другое?...

– Да, – он чуть наклоняется вперёд, и его голос звучит особенно серьёзно. – Я бы хотел поужинать лично с вами.

Сердце стучит так громко, что мне кажется, он вот-вот тоже его услышит.

Я чувствую, как всё внутри застывает, будто время остановилось. Его слова висят в воздухе, тяжёлые и лёгкие одновременно.

– Поужинать… Лично? – я повторяю глупо, сама не веря, что это действительно звучит в мой адрес.

Он кивает, совершенно спокойно, так, словно для него это естественный шаг.

– Да. Сегодня вечером. Если вы согласны.

Я не знаю, что сказать. Губы сами тянутся к привычной фразе «ой, ну что вы…», но в горле пересыхает. В голове вихрь: Он серьёзно? Зачем? и почему я?...

– Я… – начинаю я и тут же замолкаю, ощущая, как вспыхивают щёки. – Хорошо.

Это слово вырывается прежде, чем я успеваю подумать. И теперь уже поздно отступать.

Драгунский слегка улыбается, довольный, но при этом уважительно отводит взгляд, словно даёт мне пространство.

– Отлично. Тогда я сам зайду за вами.

Я киваю слишком быстро, чуть ли не несколько раз подряд, и тут же резко поднимаюсь со стула. – Хорошо.

Собираю свои бумаги, чуть ли не роняя их, и буквально вылетаю из кабинета.

В коридоре я останавливаюсь и прижимаю ладонь к груди. Сердце колотится так, что аж больно. Я оглядываюсь, словно боюсь, что кто-то увидел или услышал.

Боже мой… Это реально происходит?

Захожу в свой кабинет, всё ещё пытаясь отдышаться после разговора, как замечаю экран своего телефона, мерцающий красным: пять пропущенных.

Имя «Ильдар» бьёт по глазам, словно молотком.

Я застываю на секунду. Сердце тут же начинает колотиться сильнее. Зачем? Что ему нужно?

Я машинально провожу пальцем по экрану, но звонить обратно даже в голову не приходит. Я слишком хорошо знаю: если бы это касалось работы или проекта, он бы звонил офис, через приёмную, через секретарей. Через кого угодно, только не мне напрямую.

А значит, это личное. А личное – это то, куда я больше не обязана возвращаться.

Я кладу телефон на стол экраном вниз. На секунду закрываю глаза, втягиваю воздух и решаю просто игнорировать. Слишком много лет я отвечала на его звонки мгновенно, бросая всё. Сейчас нет.

Я открываю ноутбук и стараюсь углубиться в расчёты, и постепенно работе удаётся меня поглотить. Время пролетает незаметно: звонки, правки, новые расчёты – всё сливается в непрерывный поток работы, и я едва не забываю о встрече, которую назначил мне Драгунский.

Коридор офиса постепенно пустеет, и когда я уже собираю бумаги в папку, дверь открывается. На пороге стоит Геннадий. Уверенный, как всегда, будто время принадлежит ему.

– Готовы? – спрашивает он, и у меня почему-то пересыхает во рту.

Я киваю, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри всё тревожно сжимается.

Мы выходим на улицу, он открывает для меня дверцу машины. Я сажусь, неуверенно осматривая кожаную обивку салона, но не решаюсь и слова сказать, словно мы едем не на ужин, а на прощальную панихиду.

За окном мелькают огни вечернего города, и я вдруг чувствую на себе пронзительный взгляд Драгунского. Словно он изучает меня, проверяет, прислушивается к каждой моей реакции. И от этого мне становится ещё более неловко.

Я всё время жду, когда мы уже наконец остановимся у какого-нибудь ресторанчика, и эта невыносимая пытка пристальным взглядом шефа закончится, но вот уже машина сворачивает в сторону, которую я совсем не ожидала. Мы подъезжаем к зданию, выглядящему так, будто сюда заходят только избранные. Фасад светится мягким золотом, на входе неоновые отблески и строгий персонал.

Я невольно замираю. Это место я видела только в журналах, где пишут о «жизни для самых богатых».

Драгунский замечает мою реакцию и едва заметно усмехается:

– Расслабьтесь, Надя. Иногда стоит позволить себе больше, чем привыкли.

Он ведёт меня внутрь, и мы оказываемся не в общем зале, а в приватной комнате. Стены отделаны деревом и тканью, мягкий свет, никакого шума и чужих голосов.

Мы располагаемся за столом, а я все никак не могу поверить, что оказалась в новой реальности.

Всё слишком… Дорого, слишком чуждо моему привычному миру.