Текст книги "Островитяния. Том третий"

Автор книги: Остин Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Дождь хлестал в окна, и тихий уют комнаты с горящим в ней очагом вполне устраивал Глэдис. Ей было приятно отдохнуть, лежа в постели и читая книги, которые я принес из библиотеки. Она попросила, чтобы я сел рядом и время от времени объяснял ей значение какого-нибудь островитянского слова. Она не догадывалась о моих чувствах и казалась довольной и умиротворенной. Я же завидовал ее спокойствию, любуясь на нее со стороны, и с радостью ухаживал за ней; и все же мне не хотелось, чтобы мы любили друг друга, пока не окажемся у себя дома, на своей земле, иначе такая любовь не принесет нам покоя, слишком далеки будем мы друг от друга душой. Однако, как и прежде, ее безмятежность сообщилась мне. Так мирно, за чтением и отрывочными разговорами, провели мы несколько счастливых часов, а перед самым ужином вышли ненадолго прогуляться по дождливым, ветреным улицам.

Было еще темно, когда я проснулся, но по слабому свечению в воздухе понял, что рассвет близко. Я встал и зажег свечу. Глэдис спала, неподвижно свернувшись под одеялом, волосы разметались, так что лица совсем не было видно. Мне не хотелось будить ее, возвращать к яви из тех мирных, тихих глубин, в которые погрузился ее милый, неугомонный дух. Я знал, что люблю ее и – по-островитянски это или нет – готов предпочесть любовь к ней моей алии;но в то же время я твердо решил бросить якорь в поместье на реке Лей и никогда не покидать его, разве что поражение окажется неизбежным.

Нагнувшись над Глэдис, я осторожно коснулся ее плеча и вполголоса произнес ее имя – так, чтобы она плавно выплыла из водоворота сновидений. Наконец она медленно повернулась ко мне. Сквозь пряди волос я увидел еще сонные, мягкие губы, не успевшие принять осмысленного выражения. Я поцеловал ее, и она обвила руками мою шею. Сладостное, нежное тепло исходило от нее.

– Который час? – спросила она.

– Скоро рассвет, пора ехать.

Она привлекла меня к себе, и я не стал противиться. Мы растворились друг в друге, окружающий мир перестал существовать, каждый любил щедро, без меры даря и получая, и ни единая мысль не примешивалась к нашему наслаждению.

Потом она ходила по комнате, одеваясь и укладываясь, растерянная, почти подавленная, открывая в себе то, о чем раньше могла лишь догадываться.

– Я и не думала, что так люблю тебя, – сказала она, – и я рада, что мы едем в усадьбу сегодня.

Капли дождя летели нам в лицо из темноты, когда мы вели лошадей по скользким ступеням вниз, к набережной; свет резких уличных фонарей отражался в мокрых плитах мостовой. Первый паром собирался отчаливать. Поднявшись на борт, мы привязали лошадей и укрылись от дождя в люке на корме, где уже сгрудилась небольшая кучка людей. У меня плаща не было, и Глэдис заботливо укрыла нас обоих, насколько хватало, полами своего, и мы сели тесно прижавшись друг к другу.

Паром тяжело отвалил от причала. Сидевший рядом со мной мужчина, лица которого я не мог различить, сказал:

– Гартон из Вантри, недалеко от Севина.

– Ланг с реки Лей, – ответил я.

– Гладиса, – раздался совсем близко еще один голос.

Я сжал руку Глэдис.

– Ланг из ущелья Ваба?

– Да, я тоже был вместе с Доном.

– Мы завидуем и благодарны вам, – произнес мужчина. – Вы не островитянин?

– Теперь – да. Я купил поместье у Дорнов.

– Собираетесь жить там?

– Да, – ответил я, – но Гладиса всего три дня как приехала и еще не видела усадьбы.

– Добро пожаловать к нам, – сказал Гартон, обращаясь к Глэдис. – Земля на реке Лей плодородная, и места очень красивые.

– Спасибо, – ответила Глэдис не совсем уверенно. – Я жду не дождусь, когда наконец увижу нашу усадьбу.

Паром вошел в реку. Здесь дул северо-западный ветер и ощущалась близость моря. Мы услышали, как беспокойно переступают на привязи лошади, и я пошел взглянуть на наших, оставив Глэдис в укрытии, а сам постоял рядом с лошадьми, пока волнение не улеглось. Бледный свет с востока стал разливаться по воде, и когда я вернулся к люку, он уже не казался темной ямой. Пятеро сидевших внизу человек тоже уже не казались сплошным темным пятном, хотя лица были еще смутно различимы.

Гартон рассказывал Глэдис о родных краях.

Когда мы достигли северного берега, неяркий дневной свет брезжил в воздухе. Восхода мы не увидели: слишком плотной была облачная пелена, застилавшая небо на востоке, но густые клубы облаков уже не сливались в мутно-дождливую завесу.

Мы сошли на берег, и я расплатился с паромщиком из своего быстро уменьшавшегося запаса наличности. Прежде чем вполне ощутить себя благородным и независимым землевладельцем, предстояло еще собрать урожай, отвезти примерно пятую его часть в Тэн, уплатить налоги и обзавестись кредитом. В отличие от большинства островитян, у нас с Глэдис не было никаких сбережений на черный день. И даже если, оказавшись без гроша в кармане, мы не будем голодать и у нас всегда будет крыша над головой, нам придется нелегко: мы не сможем путешествовать, не сможем пополнить гардероб, купить новые книги, произвести какие бы то ни было улучшения в хозяйстве.

Мы сели на лошадей; Гартон, ехавший один, составил нам компанию. Глэдис впервые увидела, как выглядит Главная дорога, но сказала, что она мало чем отличается от обычного американского проселка.

– Но ей уже девятьсот лет! – заявил я.

– Римские дороги в Европе еще древнее, – ответила Глэдис. – А эта выглядит совсем новой, ухоженной и очень по-домашнему.

– Здесь и есть дом.

– Точнее – будет. Я не могу называть домом то, чего еще не видела.

Чувство смешанной со страхом тревоги снова шевельнулось во мне, но память о нашей близости и согласии была еще свежа, и все мое существо отторгало дурные мысли.

Перекусить мы решили на постоялом дворе в Тори. Дождь прекратился, и дувший теперь с юга ветер разогнал облака, в разрывах между которыми проступало голубое небо. Гартон, темноволосый, симпатичный мужчина лет сорока, по-прежнему ехал с нами, и, похоже, ему приглянулась Глэдис: почти все время он держался рядом с ней и постоянно рассказывал разные разности, многие из которых я не мог расслышать. Я был уверен, что она не всегда понимает его, но не уверен, что он об этом догадывается – так ловко ей удавалось перехватывать концы фраз. То, что островитянин увлекся ею и что она смогла заинтересовать его, открывало перед ней приятные перспективы, и я использовал любую возможность, чтобы дать ей почувствовать свою власть, время от времени подсказывая нужное слово и стараясь не слишком вмешиваться в беседу, но и не проявляя явного безразличия.

Через десять миль после Тори наши дороги расходились: нам надо было сворачивать, Гартон же продолжал путь по большаку. Он попросил нас навестить его в Вантри, в доме его отца. Скользнув взглядом по Глэдис, он поехал дальше своим путем. Мы повернули на дорогу, которая вела к поместью со стороны Дорингского леса.

– Прекрасно! – воскликнула Глэдис. – Как тебе это нравится? – Довольное лицо ее выражало удивление и одновременно легкую неуверенность. – Кажется, ему и в самом деле понравилось говорить со мной. Может быть, это оттого, что я не похожа на остальных?

– Островитянам ты понравишься.

– Почему ты так думаешь?

– Твои взгляды…

– Ах, только не это!

– Твои взгляды, твоя искренность, твой ум, твоя прямота и то, что ты для них – человек новый.

– Правда только последнее.

– Получше присмотрись к себе, Глэдис, и ты не будешь так скромничать. Ты очень привлекательна и…

– И вовсе нет!

– Я не единственный, кто может это подтвердить.

– Кто же еще?

– Тот человек, который сделал тебе предложение несколько лет назад, мужчина с парохода, тот, что предлагал тебе остаться в Биакре, Дорн, Гартон…

– Дорн – нет! Он относился ко мне исключительно как к чему-то, что принадлежит тебе.

– Ты уверена? А я не совсем. Он не может относиться к кому-либо как к чьей-то собственности.

– Не согласна, да и другие… они ничего для меня не значат.

– Ты знаешь, что ты привлекательна, Глэдис. Знаешь, как ты умеешь любить и быть любимой.

– Хочешь, чтобы я зазналась?

– Я хочу, чтобы ты поняла и оценила, как ты мила, привлекательна, какая ты вообще.

– Что ж, если тебе так нравится… – вздохнула Глэдис.

– Ах, – сказал я, – пусть это понравится тебе самой, дорогая.

– Неужели тебе не хочется, чтобы я была скромнее?

– Я не хочу, чтобы ты слишком низко себя ставила.

– Но я и не ставлю себя низко! Ты специально делаешь мне комплименты или все же критикуешь?

– Я стараюсь помочь тебе освободиться.

– Разве я выгляжу несвободной?

– Не до конца.

– Я не хочу быть свободной! Я люблю тебя и хочу быть твоей!

– Мне приятно это слышать, если ты имеешь в виду, что тебе нравится любить меня… но ни я не принадлежу тебе, ни ты мне.

– Я принадлежу тебе, – ответила Глэдис чуточку обиженно, – иначе бы меня здесь не было. Разве принадлежать тебе – это не по-островитянски?

– Женщина принадлежит мужчине лишь настолько, насколько он – ее опора. А в других отношениях она вполне самостоятельна.

– Я чувствую, что принадлежу тебе. И не говори, что это не так.

– Не буду! Ты – моя. Я стану твоей опорой, а ты должна мне повиноваться.

– Клятву повиновения я, пожалуй, давать не буду, – рассмеялась Глэдис… Тут ее мысли вновь вернулись к Гартону, и она рассказала мне все, что он говорил о себе, о поместье Гартонов, о том, как прекрасна их провинция, и о белоснежном чуде – горе Омоа, возвышавшейся над долиной. Ее позабавило, что он называл себя «второй-сын-Гартона», но после его рассказов ей захотелось взглянуть на земли провинции Вантри, на горы и долины северо-западных провинций. Потом, словно признаваясь в чем-то особенном, она добавила, что Гартон не женат.

– Один из двух братьев часто остается холостяком, – сказал я.

Глэдис поинтересовалась почему, и я объяснил, что это происходит из-за бессознательного нежелания перенаселять поместье. Ей показалось, что в этом есть несправедливость по отношению к тем, кто вынужден вести холостую жизнь.

– Отчасти они находят утешение в заботе о своих племянниках и племянницах, которые здесь почти как родные дети и значат больше, чем в Америке.

– Но брак – не только в детях, – возразила Глэдис.

– Иногда такие мужчины заводят любовницу.

Глэдис посерьезнела и вдруг в упор взглянула на меня; щеки ее горели. Я понял, что она думает о Гартоне.

– Ты осуждаешь их? – спросил я.

– О нет, – быстро ответила Глэдис.

Я задумался – какие мысли роились сейчас в ее голове и даже заставили покраснеть?

Дорога вилась среди полей, рощ и пастбищ, скорее подстраиваясь к их очертаниям, чем меняя их. До этого я всего лишь раз ездил этим путем и, боясь заблудиться, внимательно следил за дорогой; Глэдис, чувствуя это, молча ехала сзади, сосредоточенно глядя по сторонам.

Было еще рано, а мы находились уже на полпути к усадьбе. Клочковатые облака отнесло далеко к востоку, показалось солнце. Воздух был чист и свеж. Когда мы будем на месте, нас встретит приветливая погода, похожая на ясный осенний день где-нибудь в Америке. Глэдис увидит усадьбу в ее лучшую пору – ранним вечером, в окружении полыхающих желтизной деревьев. Я предвкушал этот прекрасный момент, желая, чтобы он поскорее настал и можно было наконец приступить к мирной, дарующей уверенность работе – ради себя и ради Глэдис, хотя и побаивался, не будет ли она разочарована.

Сейчас вид у нее был счастливый, обворожительный; то въезжая в неровную тень придорожных деревьев, то вновь выезжая на солнце, она улыбалась всякий раз, как глаза ее встречались с моими. Дорога часто походила на аллею, лошади, переступая, шуршали опавшими листьями; изгороди и каменные стены подступали близко к обочине, а в промежутках между ними виднелись сжатые поля и перелески.

– Совсем как дома… или как в Англии, – сказала Глэдис. – Джон, я смогу полюбить все это.

Сердце мое радостно забилось.

Дорингский лес был прекрасен. Деревья стояли охваченные желтым и багряным пламенем. Мы остановились передохнуть, напоить лошадей и перекусить – тем, что захватили из Дворца.

Подложив руки под голову, Глэдис легла на плащ, глядя на верхушки полуобнаженных деревьев. Все шло так, как и должно было; течение времени стало неощутимо.

– А я почти и не устала, – сказала Глэдис.

– До усадьбы не больше десяти миль, меньше двух часов.

– Так близко? – рассеянно спросила Глэдис.

– Поспи, – ответил я. Она отрицательно покачала головой и посмотрела на меня снизу вверх.

– Я не могу… здесь.

– Помнишь, как ты спала на берегу, в Нантакете?

Она уклончиво улыбнулась:

– Мне было тогда стыдно, а потом… потом я не спала всю ночь. Когда я увидела, что ты понял, что я люблю тебя… Это было так неожиданно, по-настоящему, так чудесно. Я не могла уснуть всю ночь. – Ее ресницы вздрогнули и опустились.

Я лег рядом и, взяв ее руку в свою, почувствовал, как несет груз моего тела земля – неподатливая, а потому и самая прочная опора.

– Ты спала?

– Кажется, – ответила Глэдис все с той же – наполовину искренней, наполовину принужденной – интонацией. Она поднялась не совсем ловким, усталым движением, но с явным желанием скорее ехать дальше. Мы вновь сели на лошадей и тронулись в путь.

Дорога, которая легко прослеживалась, пока мы ехали окраиной леса, снова стала плутать среди фермерских наделов. Я ехал впереди и, напрягая зрение и память, старался припомнить, где нужно сворачивать, и сверял то, что видел, с тем, что, как мне казалось, должно было быть. Всякий раз, оглянувшись назад, я видел Глэдис, и было радостно ехать, отыскивая путь и зная, что, стоит обернуться, я увижу ее… Казалось, что иначе и быть не может. Однако она сделала выбор по своей воле и улыбалась мне в ответ, когда я, обернувшись, ловил ее взгляд.

Ветер стих, небо было ясным, синим; тени стали длиннее, и, сверкая каплями только что прошедшего дождя, зелень луговых трав, стволы деревьев и тонкие веточки с дрожащими на них багряными и желтыми листьями сияли яркими красками. Молчаливо ехавшая сзади – сквозь эту тишину и застывший покой, – Глэдис тоже казалась ослепительно ярким видением.

Мы проезжали мимо поместий, похожих на наше: здесь не было крутых, обрывистых склонов, невысокие, мягко очерченные холмы закрывали обзор, но вид местности поражал богатством и разнообразием. Сердце мое с трудом выдерживало наплыв новых впечатлений.

– Уже близко? – окликнул меня усталый, но радостный голос.

– Всего несколько миль, – ответил я, хотя про себя и решил не говорить ей, пока мы не подъедем к самой усадьбе. Пусть увидит ее, еще не зная, что мы наконец приехали, и, стряхнув усталость, поймет, что мы – дома.

И все же, когда мы оказались на знакомой дороге, я придержал лошадь, чтобы ехать рядом.

– Теперь мы не собьемся с пути? – спросила Глэдис.

– Нет, теперь нет.

– Значит, мы действительно близко.

– Да, недалеко…

– Джон! – воскликнула Глэдис. – Ты так побледнел! Что случилось?

– Осталось около мили.

Глэдис пристально глядела на меня, но я был не в силах вынести ее взгляд.

– Ты и вправду так волнуешься? – спросила она, словно только что сделала великое открытие.

– Больше всего – из-за тебя, – ответил я.

– Не обращай внимания, дорогой, мало ли какие у меня могут быть сомнения.

Мы ехали вдоль границы поместья Аднеров; дорога, идущая между каменных изгородей и местами почти совсем терявшаяся в траве, постепенно спускалась к скошенным лугам. Чувствуя, как больно забилось в груди сердце, я увидел ивы, почти совсем облетевшие и еще больше пожелтевшие с тех пор, как я видел их в последний раз, серые стволы и пурпурные листья буков, крышу и верхние окна нашего дома. Но Глэдис смотрела на меня и не замечала всего этого.

Мы подъехали к мосту, тени падали на текущую под ним прохладную воду. Я натянул поводья и пропустил Глэдис вперед. И вот лошадь ее ступила на землю нашего поместья. Дом был виден во всю длину; стоя одиноко, он немного возвышался над нами – каменные колонны, наполовину освещенные ярким солнцем, наполовину скрывшиеся в густой тени. Весь фасад был словно покрыт тонкой солнечной позолотой.

Дорога поворачивала к конюшням и амбарам. Я свернул в траву, Глэдис за мной, мы подъехали к дому, и я остановился.

– Это он?.. – спросила Глэдис.

Я не в силах был отвечать. Наши взгляды встретились, она робко улыбнулась.

– Это он! – повторила она уверенно. – Это он, и я чувствую, что полюблю его. – Однако она даже не огляделась вокруг. Я спрыгнул с лошади, привязал ее и, подойдя к Глэдис, помог ей, пока она тяжело спускалась на землю. Вид у нее был усталый. Она не сводила с меня глаз. Привязав лошадь, я взял Глэдис за руку.

– Либо ты сам ужасно переживаешь, – сказала она, – либо беспокоишься обо мне. Не надо, Джон.

Голос Глэдис пресекся. Я обнял ее и повернул к себе. Она приникла ко мне и замерла. Кругом было необычайно тихо, вблизи не видно ни одного дома – только деревья в своем осеннем наряде, синее небо, зелень травы и поблескивающая внизу река.

Душа моя внезапно наполнилась ощущением покоя и вечности.

– Я буду любить это, – сказала Глэдис. – И я люблю тебя.

– Я люблю тебя больше всего на свете, – ответил я, и мне было больно произносить эти слова. Потом я за руку подвел Глэдис к двери, грубой, тяжелой. Необработанная дубовая поверхность ее была наполовину залита солнцем.

Глэдис перевела дыхание и рассмеялась:

– Мой дом! У меня никогда не было своего дома!

Зала с ее скудной обстановкой выглядела пустой и скромной, однако каменный пол и каменная лестница без перил были чисто выметены. Мы вошли в расположенную слева гостиную с тремя низкими, глубокими оконными проемами; здесь мебели было побольше, на полу лежал ковер. На каменной плите над очагом вырезана была сцена смерти Дона и моего счастливого спасения от врагов. Я подвел Глэдис к ней…

– Похож на тебя! – воскликнула она звонко.

– Это и есть я.

– А это, наверное… Дон. – Она обернулась ко мне, в глазах у нее стояли слезы. – Сама не понимаю, почему это так меня тронуло… Я и позабыла… Ты рассказывал, но я… я не ожидала увидеть это здесь. Но это хорошо. И ужасно просто…

– Я хочу, чтобы ты посмотрела свою комнату, – сказал я и крепко взял ее за руку.

– Мою? – переспросила Глэдис. – А почему не нашу?

– Нашу – если пожелаешь.

– Значит, нашу. Да, хочу!

Я повел Глэдис по лестнице вверх. Рука ее спокойно лежала в моей, крепко сжимая мои пальцы, и сердце у меня тоже сжалось.

– Мои сундуки уже привезли! – воскликнула Глэдис, входя в комнату, и действительно, они стояли там, посреди простой, темного дерева островитянской обстановки, пестрея ярлыками гостиниц и пароходных компаний.

Глэдис прошлась по комнате, разглядывая ее.

– Ах, Джон, я всегда мечтала о такой простой, непритязательной комнате… а какой чудный медный кувшин… и кровать тоже чудесная… каминные щипцы – ручной работы… а сколько места для моих платьев… Зеркало! – она рассмеялась. – Маленькое, но мне все равно.

Глэдис взглянула на свое отражение:

– Ну и вид! – Она обернулась ко мне: – Впрочем, и ты, кажется, устал не меньше.

– Теперь-то мы сможем отдохнуть.

Она откинула голову:

– Я думала, я красивее.

– Ах, Глэдис!

Красивая она или нет, было сейчас не важно. Она была самой собою, и я хотел ее.

– Пойдем, я покажу тебе мастерскую… правда, кроме мольберта да пары стульев, там ничего нет.

Мы прошли в мастерскую, смежную с комнатой Глэдис.

– Но здесь не только это! – воскликнула она.

Ансель, а может быть, и Станея принесла откуда-то ковер и скамью. В придачу к ним появился новенький, недавно сколоченный стол; в очаге были сложены дрова.

– Окна выходят на юг, – сказал я.

Глэдис села перед мольбертом, сосредоточенно глядя туда, где должен быть натянут холст.

– Тут все твои будущие картины, – сказал я, пытаясь угадать ее мысли.

– Верно. Об этом я как раз думала. Скоро я начну работать. – Голос ее звучал решительно и целеустремленно. – Тот барельеф над очагом сделан так просто. Даже грубо, но ужасно здорово. Похоже на работу дилетанта, вроде меня… Интересно…

Она бросила на меня быстрый взгляд. Лицо ее оживилось, отражая работу мысли.

– Здесь профессионализм измеряется другими мерками, хотя и они могут обескуражить любителя, – сказал я, вспомнив музей Метрополитен и то, какими чрезмерно умозрительными и надуманными показались мне выставленные в нем произведения.

– Но какой рельеф!

– Ты можешь просто делать то, что нравится тебе самой и твоим друзьям-непрофессионалам.

Лицо Глэдис озарилось радостной, довольной улыбкой. Глядя на это милое, юное лицо, на мягкие алые губы, на устремленные на меня снизу вверх живые, яркие и ясные глаза, я почувствовал новый прилив желания.

– И вот еще над чем следует подумать, – продолжал я. – Живопись на холсте островитянам неизвестна. Ты можешь разработать собственную манеру. Времени предостаточно. Ты можешь открыть островитянам нечто важное, то, чего они до сих пор не знали.

Взгляд ее, устремленный в одну точку, застыл. Губы полуоткрылись.

– Джон, ты и правда считаешь…

– Об этом стоит подумать.

– Но ты! – воскликнула Глэдис. – У тебя ведь тоже есть талант. Ты можешь писать. Не становись фермером.

– Надеюсь, не стану.

В каждом из нас словно пробудились какие-то силы, и каждый чувствовал это в себе и в другом.

– Ты просто подговариваешь меня начать немедля! – воскликнула Глэдис и, встав, прошла в комнату, которая отныне была нашей, как будто собираясь обдумать то, что только что сказала. Я последовал за ней и увидел, что она стоит перед очагом.

– Я чувствую, что буду счастлива, – задумчиво произнесла она. – Как здесь тихо…

Умом я понимал, что утомлен и Глэдис устала тоже, но громче, чем голос рассудка, звучал во мне какой-то иной, более правдивый голос. Сомнений быть не могло – время настало.

– Я люблю, я хочу тебя, – сказал я.

Глэдис стояла не шевельнувшись. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, и на мгновение оно показалось мне незнакомым. Желание подступило неудержимой волной, происходящее стало похоже на сон.

– Никто не войдет? – холодно спросила Глэдис.

– Никто не знает, что мы вернулись домой.

– Можно разжечь огонь? Мне что-то зябко.

Взяв с накрытого скатертью стола кремень и огниво, встал на колени перед очагом.

– Я люблю тебя за то, что ты сказал это именно так… Погоди, я разденусь, – сказала Глэдис.

Перенеся наверх дорожные мешки, я отвел лошадей на конюшню и сообщил Станее о нашем приезде. Глэдис надела вечернее платье, которого я еще не видел, темно-синее, расшитое красным и желтым. Наш праздничный ужин состоял из жаркого, зелени, хлеба, яблок и красного вина.

Потом мы прошли в гостиную, и я растопил очаг, но в комнате было по-прежнему холодно. Мы поудобнее устроились на придвинутой к огню скамье.

Неспешно текли вечерние часы. Говорить было почти не о чем, да и не хотелось – мы были еще целиком во власти чар той встречи, что полностью поглотила нас обоих, когда каждый давал и брал не скупясь, счастливый смех исторгался из самого сердца, а наслаждение похоже было на глубокий, ничем не нарушаемый сон…

– Завтра, – начала было Глэдис, – завтра я должна…

– Давай подумаем о завтра – завтра.

– Тогда поцелуй меня.

Я поцеловал ее, и мы легли спать и мирно уснули в тишине и покое родного дома.