Текст книги "Черная тропа"

Автор книги: Оса Ларссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Ты уверена, что этот плащ принадлежал убийце? – спросил Томми Рантакюрё. – Ведь это летняя вещь.

Анна-Мария Мелла сжала голову пальцами, размышляя.

– Конечно же! – воскликнула она. – Это летний плащ. И если он принадлежит убийце, значит, тот приехал из лета.

Остальные уставились на нее. Что она имела в виду?

– У нас тут зима, – проговорила Анна-Мария. – Но в Сконе,[20]20
  Самая южная провинция Швеции. – Прим. пер.


[Закрыть] а тем более в других странах Европы уже давно весна. Тепло и приятно. Кузина Роберта ездила на прошлые выходные в Париж. Они сидели и ужинали на открытой террасе. Вот что я хочу сказать: если убийца приехал из теплых краев, то он издалека. Стало быть, он прилетел на самолете. И, вероятнее всего, взял напрокат машину. Это необходимо проверить. Мы со Свеном-Эриком поедем в аэропорт и постараемся выяснить, не заметил ли кто-нибудь мужчину в таком плаще.

Маури Каллис сидел на корточках в мансарде у Эстер, перебирая ее рисунки карандашом и красками, лежавшие в двух коробках. Инна купила ей краски, полотно, мольберт, кисточки, бумагу для акварелей. Все самого высокого качества.

– Тебе еще что-нибудь понадобится? – спросила она юную Эстер, которая стояла рядом с ней, маленькая, с большими чемоданами.

– Гантели, – ответила Эстер. – Штанга и гантели.

Сейчас Эстер лежала на спине и жала штангу, пока Маури рылся в ее коробках.

«В тот день, когда она приехала сюда, я был в полном ужасе», – подумал он.

Инна позвонила и сообщила, что она, Эстер и тетка Эстер едут в усадьбу. Маури долго бродил туда-сюда по своему кабинету, думая о том, как он чувствовал себя на похоронах матери. О сестрах, которые так напоминали ее. И теперь он должен быть готов к тому, что может в любой момент столкнуться с мамой. Каждый раз, выходя из своей спальни, он будет играть в русскую рулетку.

– Я занят, – сказал он Инне. – Проведи их по усадьбе. Позвоню, когда освобожусь.

В конце концов, он взял себя в руки и позвонил.

И едва сестра переступила порог, как Маури испытал безграничное облегчение. Она была индуска. И выглядела, как положено индуске. Никаких следов матери в ее облике не было.

Тетушка выдавила из себя:

– Спасибо, что берете на себя заботы о ней, я с удовольствием оставила бы ее у себя, но…

Тем временем Маури как в полусне взял Эстер за запястье.

– Само собой, – проговорил он. – Само собой.

Эстер покосилась на Маури. Брат снова рассматривал ее рисунки. Если бы она до сих пор рисовала карандашом, то могла бы нарисовать себя, поднимающую штангу, и Маури с коробкой в руках рядом с собой. Она поднимала его любопытство. Несла над собой, так что никто ничего бы не заметил. Переносила боль на большую грудную мышцу и трицепсы. Поднимала… девять… десять… одиннадцать… двенадцать.

«Однако мне нравится, что Маури приходит, – подумала Эстер. – У меня он отдыхает, в этом весь смысл».

Разглядывая рисунки Эстер, Маури заглянул совсем в иную жизнь. Он невольно задавался вопросом: что произошло бы с ним, если бы он попал на север совсем маленьким? Если бы его детство прошло в другом мире?

Практически все рисунки были навеяны сценами из того дома, где прошло ее детство, – старинного здания железнодорожной станции в Реншёне. Он достал несколько рисунков карандашом, изображавших ее приемную семью. Вот мать в доме, занятая хозяйственными делами или раскрашивающая керамику. Вот брат, возящийся посреди лета со скутером, в окружении полевых цветов. На брате синий комбинезон и кепка с рекламной надписью. Вот приемный отец, чинящий загон для оленей по другую сторону железной дороги у озера. И везде, почти на каждой картине, маленькие тощие лопарские собаки с гладкой шерстью и изогнутыми хвостами.

Эстер изо всех сил старалась поставить штангу обратно на подставку, но руки слишком устали. Она не обращала на Маури никакого внимания – казалось, даже забыла о его присутствии. Брату нравилось, что его на некоторое время оставили в покое.

Маури достал эскизы, изображающие Насти в клетке.

– Мне нравится этот хомяк, – сказал он.

– Это норвежский лемминг, – поправила, не глядя, Эстер.

Маури разглядывал лемминга: широкую морду с черными глазками-бусинками, маленькие лапки. Осознанно или неосознанно Эстер сделала их очень похожими на человеческие. Они напоминали руки.

Насти на задних ногах, положив передние лапы на прутья клетки. Насти, склонившийся над миской с едой, – вид сзади. Насти на спине среди опилок, лапы торчат вверх. Мертвый и застывший. И как часто на ее рисунках, в них вмещалось что-то еще, не имеющее отношение к главному сюжету. Чья-то тень. Кусок газеты, лежащий возле клетки.

Эстер перевернулась на живот и стала делать упражнения на мышцы спины.

Насти принес домой папа. Нашел его на болоте – промокшего, полумертвого. Папа посадил его в карман и тем самым спас ему жизнь. Он прожил у них восемь месяцев. Привязаться к кому-нибудь можно и за более короткое время.

«Я так плакала, когда он умер, – подумала Эстер. – Но мама объяснила мне, зачем нужны картины».

– А ты нарисуй его, – говорит мама.

Папа и Антте еще не вернулись. Я поспешно достаю бумагу и карандаш. И уже после первых штрихов острое чувство скорби улеглось. Горе на душе становится приглушенным. Рука полностью берет в свое распоряжение мозг и чувство, слезы вынуждены отойти на второй план.

Когда приходит папа, я снова немного плачу – больше для того, чтобы получить дозу его внимания. Рисунок с изображением мертвого Насти уже лежит на дне моей коробки в ателье. Папа утешает меня, долго держит на руках. Антте не реагирует. Он слишком взрослый, чтобы оплакивать какого-то лемминга.

– Знаешь, они такие хрупкие, – говорит папа. – И так чувствительны к нашим бациллам. Давай положим его в дровяной сарай, а ближе к лету похороним, как положено.

В последующие недели я делаю три рисунка дровяного сарая, с толстым слоем снега на крыше. Рисую черную тьму вокруг его маленьких окон, украшенных морозными рисунками. Только мы с мамой понимаем, что на самом деле я рисую Насти. Он лежит там внутри, в коробке.

– Тебе надо снова начать рисовать, – сказал Маури.

Эстер поменяла блины на штанге, взглянула на свои ноги. Бедра стали заметно объемнее. За счет квадрицепсов. Надо есть больше белка.

Маури разыскал несколько рисунков тетушки Эстер, сестры ее приемной матери. На одном она сидит на кухне и с отчаянием смотрит на телефон. На другом – лежит на диване и с довольным лицом читает роман. В одной руке у нее большой нож, на который насажены куски вяленого мяса.

Он чуть было не спросил Эстер, общается ли она с тетей, но не стал. Они одна сатана – что тетка, что приемный отец.

Эстер сгибала ноги под штангой. Она посмотрела на Маури. На морщинку, которая на мгновение пролегла между его бровей. Он не должен сердиться на тетушку. Куда ей деваться? Она такая же бездомная, как и Эстер.

Время от времени тетушка приезжает к ним в гости в Реншён. Обычно все начинается со звонка маме.

На это раз звонки продолжаются целую неделю. Мама ходит, зажав трубку между ухом и плечом, пытаясь до всего дотянуться.

– Угу, – говорит она в телефон и тянется к раковине с посудой, помойному ведру и собачьим мискам. Она не может сидеть без дела и разговаривать, это просто исключено.

Иногда она восклицает:

– Какой же он идиот!

Но по большей части мама молчит. Подолгу слушает. Из трубки доносится, как тетушка горько плачет на другом конце провода. Иногда она ругается.

Я приношу маме удлинитель. Отец раздражается. Его дом оккупирован этими бесконечными телефонными разговорами. Когда раздается очередной звонок, он встает и демонстративно выходит из кухни.

Однажды мама говорит:

– Марит приедет.

– Так-так, ей опять приспичило, – отвечает отец.

Он натягивает комбинезон для езды на скутере и уезжает, не сказав, куда направляется. Возвращается поздно, после ужина. Мама подогревает ему еду в микроволновке. В доме царит молчание. Не будь везде так холодно, мы с Антте сбежали бы в ателье или в мансарду, где лежит замерзшее белье и на стеклах красуются морозные узоры.

Но теперь мы вынуждены сидеть на кухне. Мама моет посуду. Я перевожу взгляд с ее спины на настенные часы. В конце концов, Антте встает и включает радио. Затем идет в гостиную и включает телевизор. Однако все звуки теряются в напряженной тишине. Отец зло косится на телефон.

Я все равно рада. Тетушка очень красива. У нее всегда с собой целая сумка косметики и духов, которые она разрешает мне попробовать, если я обещаю обращаться с ними осторожно. И мама становится другой, когда приезжает тетушка. Чаще смеется всяким глупостям.

Если бы я по-прежнему умела рисовать, нарисовала бы все ее портреты заново. Она могла бы выглядеть на них так, как ей нравится. Как маленькая девочка. Рот мягче, меньше черточек между бровей и вокруг рта. И я не стала бы отображать сеть тонких морщин, которые веером расходятся от наружного угла глаза к высоким скулам. Дельта слез.

Тетушка приезжает поездом из Стокгольма. Дорога занимает всю вторую половину дня, весь вечер, всю ночь и еще полдня.

Я стою в гостиной на втором этаже, где мама с папой спят по ночам на раскладном диване. Антте спит на диване на кухне. У меня у одной есть своя комнатка – крошечная каморка, где помещаются только кровать и стул. В ней есть окно, но оно расположено так высоко, что нужно встать на стул, чтобы выглянуть наружу. Иногда я стою так и смотрю на рабочих железной дороги, которые приходят в своих желтых комбинезонах и возятся со шпалами. У меня отдельная комната, потому что я приемный ребенок.

Но сейчас я стою в гостиной, прижав нос к оконному стеклу. Я могу увидеть тетушку – для этого надо только закрыть глаза.

Дело происходит в разгар зимы. Стокгольм – как акварель в светло-коричневых красках на размытой дождем бумаге. Черные мокрые стволы деревьев, тонкие чернильные линии.

Я вижу Марит в поезде. Иногда она запирается в туалете и украдкой курит. В остальное время она сидит и смотрит в окно. Дома за домами. Леса за лесами. Душа в настроении возвращения домой.

Иногда тетушка вынимает мобильный телефон и смотрит на него. Связи нет. Возможно, она все же пыталась позвонить. Пиликание сирены на железнодорожных переездах, где теснятся в ожидании машины.

Денег у нее хватило только на сидячее место. Марит закутывается в пальто, как в одеяло, и засыпает, прислонившись к окну. Электрическая печь работает на всю катушку. Пахнет горящей пылью. Ее узкие ступни и лодыжки в нейлоновых колготках, торчащие из-под пальто, лежат на сиденье напротив, обнажая ее хрупкость и ранимость. Поезд покачивается, свистит и грохочет. Это так похоже на жизнь до рождения.

Мы с мамой встречаем Марит на перроне в Реншёне. Тетушка – единственный пассажир, который выходит на этой станции. Снег на платформе не убран. Мы с трудом пробираемся через сугробы. Синие вечерние сумерки. Хлопья снега застревают под сумками.

На Марит чуть больше косметики, чем обычно, и голос звучит чуть веселее, чем нужно. Она болтает, прыгая по глубокому снегу. В легком пальто и изящных сапожках она тут же успевает замерзнуть. Шапки на ней тоже нет. Я тащу за собой ее чемодан. Он оставляет в снегу глубокий след.

Увидев наш дом, тетушка радостно смеется. С одной стороны снегу намело до окна во втором этаже. Мама рассказывает, как однажды утром на позапрошлой неделе отцу пришлось вылезать в это окно – им с Антте понадобилось четыре часа, чтобы откопать входную дверь.

Тетушка привезла с собой подарки. Мне – дорогой альбом для акварелей, с проклеенными страницами. Мама убеждает меня расходовать листы потихоньку, затем слегка попрекает тетушку – это слишком дорогой подарок.

Поначалу тетушка желает поесть такую еду, какую они с мамой ели в детстве. Мама делает суовас,[21]21
  Суовас – саамское блюдо, солено-копченое мясо северного оленя.


[Закрыть] пудинг и оладушки с кровью, скоблянку из лося, а по вечерам тетушка режет тонкими ломтиками вяленое оленье мясо и ест его, болтая без умолку. И еще они пьют вино и другое спиртное, которые тетушка привезла с собой в качестве подарка.

Папа включает обогрев в гостиной и смотрит по вечерам телевизор, а мама и тетушка допоздна сидят на кухне и разговаривают. Иногда Марит начинает плакать, но в нашей семье принято не замечать слез и делать вид, что ничего не произошло.

– Тебе часто приходится переезжать туда-сюда, – говорит отец, заходя в кухню, чтобы подлить себе в стакан тетушкиного виски. – Может, тебе завести себе домик-прицеп?

Тетушка и бровью не ведет, но я вижу, как ее зрачки сужаются и становятся похожими на следы от иголки.

– Я не умею находить хороших мужчин, – говорит она обманчиво легким тоном. – Боюсь, это у нас наследственное – по материнской линии.

Каждый вечер она ставит на зарядку телефон. Даже не решается выйти на улицу, потому что тогда телефон замерзнет и аккумулятор перестанет работать.

Однажды вечером телефон звонит – и это тот самый негодяй. Тетушка долго беседует вполголоса, сидя на кухне. Мама посылает нас на улицу погулять. Мы играем в темноте почти два часа. Прорываем в сугробе пещеру. Собаки лают, как сумасшедшие.

Когда нас снова зовут домой, тетушка уже закончила разговор. Я прислушиваюсь, стаскивая с себя комбинезон и сапоги.

– Не понимаю, – говорит мама. – Как ты можешь после всего этого опять мириться с ним, стоит ему щелкнуть пальцами. По-моему, это разбазаривание женских сил.

– «Разбазаривание», – усмехается тетушка. – Что может быть важнее, чем пытаться добыть себе хоть чуточку любви, пока жизнь не прошла мимо?

«Вот это меня и напрягает, – подумала Эстер, надевая на штангу новые блины. – Когда Маури приходит ко мне в мансарду и рассматривает рисунки. Когда я начинаю думать о тетушке, на меня накатывают и другие воспоминания. Поначалу всегда вспоминаешь что-то безобидное, но за ним скрывается тяжелое и мучительное».

Тяжелое: мы с тетушкой едем по норвежской трассе, направляясь в больницу Кируны. Снег и тьма. Тетушка крепко держит руль. Права у нее есть, но она неопытный водитель.

Конец близок. Подумать только – я даже не помню, где находятся тем временем отец и Антте.

– Ты помнишь муху? – спрашивает тетушка, пока мы едем в машине.

Я не отвечаю. Нам попадается фура. Тетушка тормозит перед самым ее носом. Даже я знаю, что так нельзя делать. Машину может занести, и от нас останется фарш. Но она боится и делает не то, что надо. А я не боюсь. Во всяком случае, если и боюсь, то не этого.

Я не помню ту муху, но тетушка уже не раз рассказывала эту историю.

Мне два года. Я сижу на коленях у тетушки перед кухонным столом. Перед нами – раскрытая газета. В ней изображение мухи. Я пытаюсь взять муху с газетной страницы.

Мама смеется.

– Ничего не выйдет, – говорит она.

– Не говори ей, что она чего-то не может! – гневно отвечает тетушка.

Марит питает слабость к этим свойствам по материнской линии – умению останавливать кровь и видеть то, чего не видят другие. Она сердится на маму, потому что подозревает – сестра намеренно скрывает свой дар. Не хочет, чтобы мама приучила меня сдерживать в себе эту силу природы. Еще когда я была совсем крошечная, она смотрела мне в глаза и говорила:

– Видишь? Это ахкку (бабушка).

Однажды папа услыхал ее слова.

– Глупые курицы, – сказал он им. – Она ведь нам никаким боком не родственница. Это не ее бабушка.

– Он ничегошеньки не понимает, – сказала мне тетушка. Тон у нее обманчиво шутливый, все внимание сосредоточено на мне, но ведь я была еще грудным младенцем, слова все же предназначались отцу. – Он думает, что родство связано только с биологией.

Я снова пытаюсь поднять муху с газетного листа. И вдруг у меня получается. Она описывает круг возле наших голов, стукается о тетушкины очки для чтения, падает вниз и ползает по полу, тяжело поднимается в воздух и опускается ко мне на руку.

И я кричу. Пронзительно и душераздирающе. Марит пытается утешить меня, но это невозможно. Мать выбрасывает муху за окно, и та немедленно умирает на холоде. На картинке муха осталась, однако тетушка кидает газету в печь, и огонь жадно поглощает ее.

– Какая-то зимняя муха случайно проснулась, – говорит мать, решив быть реалисткой.

Тетушка ничего не говорит. Теперь, в машине, четырнадцать лет спустя, она спрашивает:

– Почему ты так кричала? Мы думали, ты никогда не успокоишься.

Я отвечаю, что не помню. И это правда. Но это не значит, что я не знаю. Я точно знаю, почему кричала. Это чувство возникает всегда, когда с тобой начинает происходить необъяснимое – такое случалось со мной и позднее.

Полное единение с миром. И вместе с тем тебя уносит. Возникает чувство, что ты растворяешься и исчезаешь. Так бывает, когда ветер вдруг пробирается в долину и разгоняет туман. Это очень страшно. Особенно когда тебе мало лет и ты еще не знаешь, что это проходит.

Теперь я заранее ощущаю, когда подступает такое состояние. Стопы как будто отнимаются, в них вонзаются тысячи игл. А затем – словно ноги не касаются земли, стоят на воздушной подушке. Мы связаны со своим телом куда крепче, чем думаем, и расставаться с ним всегда жутко.

Я могла бы сказать тетушке: «Представь себе, что земное тяготение вдруг перестало существовать». Но я вообще не хочу об этом говорить.

Я понимаю, почему Марит напомнила мне историю с мухой. Для нее это способ показать, что меня с мамой связывает кровное родство, что я несу в себе наследие их бабушки.

Хотя на самом деле это никому не интересно. В том числе и самой тетушке.

Мне три года. Я снова сижу на коленях у Марит за кухонным столом. Тетушка и папа уже две недели изводят друг друга, без конца пикируются, и теперь папа с Антте ушли в горы. В этот день зазвонил телефон. Тетушка купила обратный билет и упаковала свои сумки. Теперь она показывает мне фотографии мужчины с большой яхтой.

– Она у него на Средиземном море, – говорит мне Марит. – Они собираются дойти до Канарских островов.

– Помню, – говорю я, показывая на нос яхты, – ты сидела вот здесь и плакала.

Тетушка смеется. Этого она слышать не хочет. Сейчас Марит не верит в способности Эстер.

– Ты не можешь этого помнить, моя дорогая. Нога моя никогда еще не ступала на борт яхты. Я поплыву на ней в первый раз.

Мама бросает на меня краткий предупреждающий взгляд. Он означает: «Они не хотят знать». Не хотят знать, что можно вспоминать назад и вперед, что время движется в обоих направлениях.

«Маури тоже не хочет знать, – подумала Эстер, кладя штангу на плечи. – Он в опасности, но рассказывать ему об этом бесполезно».

– Ты могла бы нарисовать меня, – говорит он с улыбкой.

«Это правда, – подумала Эстер. – Я могла бы нарисовать его. Это единственная картина, которая осталась во мне. Остальные закончились. Но он не захочет ее видеть. Эта картина жила во мне с того момента, когда мы впервые увиделись».

Инна встречает меня и тетушку в дверях усадьбы Регла. Обнимает Марит, словно они родные сестры. Тетушка обмякает. Видимо, муки совести по поводу племянницы отпускают ее.

Самой мне ужасно не по себе. Я обуза для всех. Я не могу рисовать и зарабатывать себе на жизнь. Но мне больше некуда деваться. И, поскольку мне не хочется там быть, я все время уношусь куда-то. С этим невозможно ничего поделать. Когда мои ноги проходят по двум коврам на пути к Инне, я превращаюсь в двух ткачей – один из них взрослый мужчина, который постоянно затыкает языком щель между зубами, а второй – совсем молодой парень. Прикасаюсь к деревянной панели на стене – и я плотник с больной ногой, который обстругивает рубанком дерево. Все эти руки, вырезавшие по дереву, вышивавшие, ткавшие. Я так устаю, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не выйти из себя. С трудом протягиваю Инне руку. И я вижу ее. Ей тринадцать лет, она прижимается щекой к щеке своего отца. Все говорят, что она вертит им, как хочет, но в ее глазах такой голод.

Инна водит нас по усадьбе. Здесь так много комнат, что их не сосчитать. Тетушка осматривается с нескрываемым восторгом. Вся эта старинная мебель полированного дерева с точеными ножками. Фарфоровые цветочные горшки с синими китайскими узорами, стоящие на полу.

– С ума сойти, какой дом! – шепчет она мне.

Единственное, что вызывает у тетушки ужас, так это собаки жены Маури, которые свободно ходят, где им вздумается, и запрыгивают на мебель. Ей приходится сдерживаться, чтобы не схватить их за шкирку и не вышвырнуть прочь из дома.

Я не отвечаю. Марит хочет, чтобы я радовалась приезду сюда. Но я не знаю всех этих людей. Они не моя семья. Меня привезли сюда, как груз.

Внезапно начинает звонить телефон Инны. Положив трубку, она сообщает мне, что сейчас я увижу своего брата. Мы входим в его спальню, которая одновременно является и кабинетом. Он в костюме, хотя находится у себя дома. Тетушка пожимает ему руку и благодарит за то, что он готов позаботиться обо мне. Маури улыбается мне и говорит: «Само собой». Он дважды повторяет эти слова и смотрит в глаза. Я опускаю их, потому что ужасно рада. И думаю о том, что он мой брат. И теперь у меня будет свое место в его доме. И тут он берет меня за запястье и вдруг… Вдруг пол уходит у меня из-под ног. Толстый ковер трясется, как морская змея, пытаясь скинуть меня со своей спины. В ступнях у меня начинает покалывать. Мне нужно бы за что-то зацепиться – за какой-нибудь тяжелый предмет мебели. Но я уже парю под потолком. Оконные стекла сыплются в комнату, как мощный дождь. Черный ветер загоняет занавески внутрь комнаты и разрывает их на части.

Я потеряла себя.

Комната становится маленькой и темной. Это другая спальня, много лет назад. Эта спальня где-то внутри у Маури. Толстый мужик лежит на кровати поверх женщины. Матрас не обшит тканью, виднеется желтый грязный поролон. У мужчины широкая потная спина – как плоский камень у воды.

Позднее я понимаю, что женщина – наша с Маури общая мать. Та, другая, которая родила меня. Но все это происходит задолго до моего рождения.

Маури совсем маленький, ему года два-три. Он висит на шее у мужика у него за спиной и кричит: «Мама! Мама!» Ни один из них не обращает на мальчика ни малейшего внимания, словно он не более чем комар.

Это мой портрет Маури: бледная маленькая спина, как креветка, на огромной, как скала, чужой спине в душной темной комнате.

Но вот он отпускает мою руку, и я возвращаюсь и понимаю, что мне придется его нести. Никому из нас нет места здесь, в усадьбе Регла. И времени у нас осталось совсем немного.

Эстер сделала выпад, держа штангу на плечах, – вынесла ногу далеко вперед.

Маури улыбнулся и снова попытался ее уговорить:

– Я могу заплатить тебе за портрет. В этой области можно заработать неплохие деньги. У бизнесменов любовь к себе раздута до немыслимых пределов.

– Тебе бы он не понравился, – ответила она просто.

Эстер покосилась на него. Увидела, как он сделал над собой усилие и решил не обижаться. Но что еще она могла ему сказать?

Как бы там ни было, Эстер все равно уже надоело, что он роется в ее картинах. Она стала сгибать колени, не снимая с плеч штангу, а Маури ушел вниз по лестнице.

* * *

– Да-да, помню клиента в таком плаще.

Анна-Мария Мелла и Свен-Эрик Стольнакке стояли в аэропорту Кируны и беседовали с молодым человеком в крошечном офисе фирмы, дающей напрокат автомобили. На вид ему было лет двадцать, и он интенсивно жевал жвачку, роясь в памяти. Его лицо и шея были покрыты угревой сыпью. Анна-Мария старалась не смотреть на огромный созревший прыщ, похожий на червяка, вылезающего из алого лунного кратера. Она держала у него перед глазами свой мобильный телефон. В нем был встроен цифровой фотоаппарат, и сейчас она показывала парню фотографию плаща, который водолазы обнаружили подо льдом на озере Турнетреск.

– Помню, я подумал – ну и замерзнет же этот мужик. – Он рассмеялся. – Ох уж эти иностранцы!

Анна-Мария и Свен-Эрик ждали молча. Не спешили задавать вопросы. Лучше будет, если он вспомнит сам, а не они подведут его к ответу. Анна-Мария кивнула ему и отметила в памяти «иностранец».

– Это точно было не на прошлой неделе, потому что я всю неделю провалялся дома с гриппом. Подождите-ка… – Он поискал в компьютере и вернулся с заполненной анкетой. – Вот его договор.

«Невероятно, – подумала Анна-Мария. – Мы возьмем его». Ей едва удавалось сдержать свое нетерпение поскорее увидеть его фамилию.

Свен-Эрик натянул перчатки и попросил дать ему бланк.

– Иностранец, – проговорила Анна-Мария. – На каком языке он говорил?

– На английском. Я знаю только английский, так что выбор был невелик.

– Он говорил с акцентом?

– Да нет…

Он погонял языком жвачку во рту. Поместил ее между передними зубами, так что она наполовину торчала изо рта, и резко изменил скорость жевания. У Анны-Марии возникла ассоциация со швейной машинкой, которая застряла на маленьком клочке белой материи.

– У него был британский английский. Но не такой утонченный, а… как бы это сказать… пролетарский. Да-да, – продолжал он и кивнул, словно соглашаясь с самим собой. – Потому что это как-то не вязалось с его длинным плащом и ботинками. К тому же вид у мужчины был немного потрепанный, как мне показалось, несмотря на загар.

– Будем оставаться на связи, – сказал Свен-Эрик. – Мы вернем вам копию договора, но большая просьба – не рассказывайте обо всем этом журналистам. И еще – мы хотим взять машину. Если она сдана, верните ее, а клиенту дайте другую.

– Это связано с Инной Ваттранг, да?

– Когда он возвращал машину, плащ по-прежнему был на нем? – спросила Анна-Мария.

– Не знаю. Думаю, он просто поставил машину на стоянку и бросил ключ в ящик. – Он снова порылся в компьютере. – Точно. Скорее всего, он улетел вечером в пятницу. Или же утром в субботу.

«Тогда, возможно, кто-нибудь из стюардесс видел его без плаща», – подумала Анна-Мария.

– Мы разыщем этого парня по договору, – сказала Анна-Мария Свену-Эрику, когда они снова уселись в машину. – Джон Макнамара. Интерпол поможет нам связаться с британскими коллегами. И если потом криминалистическая лаборатория докажет, что кровь на плаще принадлежит Инне Ваттранг, и если они смогут сделать анализ ДНК того, что найдут на плаще…

– Это не факт, ведь он пролежал в воде.

– Тогда это сделает лаборатория Рюдбекка в Упсале. Нужно привязать парня к плащу. Недостаточно того, что он просто нанял машину в то время, когда ее убили.

– Если не удастся найти чего-нибудь интересного в машине…

– Ее осмотрят криминологи.

Она повернулась к Свену-Эрику и широко улыбнулась. Тот стал механически искать ногами тормоз в полу машины. Он предпочел бы, чтобы коллега смотрела на дорогу, когда сидит за рулем.

– Черт, как быстро мы справились с этим делом, – весело сказала Анна-Мария и прибавила газу. – И совершенно сами, не привлекая центральное управление, – это чертовски здорово.

* * *

Вечером Ребекка ужинала дома у Сиввинга. Вернее, у него в котельной. Она сидела за крошечным столиком и смотрела, как Сиввинг колдует над миниатюрной плиткой. Он положил ломтики рыбного пудинга в алюминиевую кастрюльку и осторожно подогревал их в небольшом количестве молока. В горшке на соседней конфорке варилась картошка. На столе стоял в корзиночке хлеб и упаковка соленого маргарина. Запах еды смешивался с запахом мокрых шерстяных носков, висящих на веревке.

– Настоящий праздник! – воскликнула Ребекка. – Ты согласна со мной, Белла?

– Даже и не думай, – строго сказал Сиввинг собаке, которая была отправлена на подстилку у его кровати.

Слюна свисала у нее изо рта, как две веревки. Ее темно-карие глаза свидетельствовали о том, что она умирает от голода.

– Я отдам тебе потом свои объедки, – пообещала Ребекка.

– Не разговаривай с ней. Она все с готовностью воспринимает, как разрешение покинуть свое место.

Ребекка улыбнулась, глядя в спину Сиввинга. Невероятная фигура. Волосы у него не поредели, а лишь стали серебристо-белыми и легкими, торчали над головой, как пушистый лисий хвост. Военные брюки из магазина распродаж были заправлены в толстые шерстяные носки. Должно быть, Май-Лиз успела перед смертью навязать ему приличный запас. Большой живот обтягивала фланелевая рубашка. Поверх он надел один из передников Май-Лиз, тесемки от которого невозможно было завязать за спиной, – вместо этого он засунул их в задние карманы брюк, чтобы передник не спадал.

В остальной части дома Сиввинг, отдавая дань традиции, расставлял в начале декабря рождественские украшения, развешивал в окнах звезды: оранжевую бумажную – в кухне, плетеную соломенную – в гостиной. Доставал фигуры дедов морозов, подсвечники на Адвент[22]22
  Адвент – название периода Рождественского поста, принятое в среде христиан католической церкви и некоторых протестантских деноминаций (напр., у лютеран); время ожидания, предшествующее празднику Рождества Христова, во время которого верующие готовятся к празднику.


[Закрыть] и вышитые скатерти Май-Лиз. После тринадцатого дня все это снова упаковывалось и отправлялось на чердак. Скатерти не нуждались в стирке. Он никогда на них не ел. В доме ничто не пачкалось.

В котельной в подвале дома, где он теперь жил, все было, как обычно. Никаких скатертей. Никаких дедов морозов на комоде.

«Мне так нравится, что все остается на своих местах, – подумала Ребекка. – Те же горшки и тарелки на полочке на стене. Каждый предмет выполняет определенную функцию. Покрывало защищает простыни от собачьей шерсти, когда Белла втихаря забирается на кровать. Тряпичный коврик лежит на полу потому, что пол холодный, а не для украшения». Она поняла, что уже привыкла ко всему этому. Ребекке уже не казалось странным, что он перебрался в подвал.

– Жуткая история с Инной Ваттранг, – сказал Сиввинг. – О ней все время говорят во всех СМИ.

Прежде чем Ребекка успела ответить, зазвонил ее телефон. Номер начинался с 08.[23]23
  08 – код Стокгольма.


[Закрыть] На дисплее высветился телефон коммутатора адвокатского бюро.

«Монс», – подумала Ребекка и так занервничала, что поспешно поднялась.

Белла воспользовалась случаем и тоже вскочила с места. Через полсекунды она была уже у плиты.

– Прочь отсюда! – рявкнул Сиввинг. – Картошка будет готова через пять минут, – добавил он, обращаясь к Ребекке.

– Я на минутку, – сказала женщина и побежала вверх по лестнице. Она услышала голос Сиввинга, говоривший «место!», затем закрыла за собой дверь подвала и ответила.

Это был не Монс. Это была Мария Тоб.

Мария Тоб по-прежнему работала на Монса Веннгрена. В прошлой жизни они были коллегами.

– Как дела? – спросила Ребекка.

– Катастрофа! Мы ведь поедем всей конторой в Риксгренсен, чтобы покататься на лыжах. Что за идиотские выдумки? Почему нельзя поехать туда, где тепло, расслабиться и попивать коктейльчики? Я совершенно не в форме! Я, конечно, могу одолжить у сестры ее лыжный комбинезон, но буду при этом выглядеть как сосиска из рекламы «Мама Скан»: «теперь еще толще». Видишь ли, перед Рождеством я подумала, что после праздников сяду на диету и буду сбрасывать по полкило в неделю. А поскольку я знала, что сяду на диету и стану жутко стройной, то позволила себе изрядно попировать. А потом наступил Новый год, а потом январь прошел – я и глазом моргнуть не успела, но решила, что в феврале начну худеть и буду сбрасывать по килограмму в неделю…