Текст книги "Трон (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Рождённые в огне. Книга 1. Трон

01. СПРАВЕДЛИВЫЙ СУД

Нитон

Харчевня была так себе. То, что обычно называют «захудалая». Под стать окружающему её захудалому серому городишку, прилепившемуся к не менее захудалому облезшему замку. Почему именно сюда привело меня смутное томление, всегда предваряющее несбалансированные выплески силы? Что именно я должен был здесь сделать?

Я раздражённо оттолкнул деревянную тарелку с нетронутой похлёбкой. Похлёбка оказалась дрянной, как и вся эта жральня, и воняла кислятиной. Отравить меня у них, конечно, не получится, но и хлебать помои я не нанимался.

В спину словно слегка толкнуло. Я поморщился:

– Что, уже́?

– Прошу прощенья, я не расслышал?.. – осклабился трактирщик, размазывающий грязь по стойке засаленной тряпкой.

– Нет, ничего.

– Извиняюсь, извиняюсь, показалось, – суетливо залебезил тот. – Может, ещё пива?

Зачем бы мне ещё, коли я прежнее пить не смог? Полагаю, столь привередливые гости как я нечасто посещают сию халупу. Никак, хозяин боится, что я обратно уплаченный за еду медяк затребую.

– Уймись, ничего не надо.

Трактирщик выглянул в мутное, засиженное мухами окно, заторопился:

– Господин, коли твоя милость покуда ничего не желает, так я на пять минуточек выскочу. Всё ж таки не каждый день у нас ведьму жгут. Такое событие!

Меня снова толкнуло в спину, ещё чувствительнее, чем прежде. Не понял…

– Без шуток – из-за деревенской ведьмы?..

Моему вопросу, прозвучавшему в опустевшем зале, уже никто не удивился. А ведь действительно – все поглазеть пошли.

Что ж, и я взгляну.

...

Я остановился за спинами хозяина сего жалкого заведения и его постояльцев под навесом трактира, удачно выходящего на главную городскую площадь. Площадь, честно скажем, выглядела убого – немного мокрого камня, чуть побольше мокрого дерева и очень много жирной, первосортной грязи. Судя по всему, с последней войны тут вообще ничего не менялось. Серость и грязь. Серые стены. Серые одежды. Серые лица – из тех, что удавалось разглядеть. Прямо передо мной стояла рыхлая толпа человек в сто, ряды серых спин. Иногда мелькали плащи поприличнее – из грубой коричневой кожи, от воды казавшиеся почти чёрными и резко пахнущие кислым. Среди прочих запахов выделялись вонь пригоревшей на плите тряпки (с трактирной кухни), смолистый запах лесопильни и приторно-сладкий шлейф духов, неприлично дорогих для такого места.

Приятность пейзажа завершал дождь, серьёзно вознамерившийся перерасти в ливень. Дождь меня, впрочем, волновал мало.

Похоже, на небольшой площади собралось всё ходячее население городишка. На высокой трибуне (верно, срубленной только вчера – от неё и пахло свежим деревом) расселась знать – под навесом, оберегающим приличных людей от капризов погоды, конечно же. Нет, ты глянь-ка! Даже епископ! В такой дыре… Подозреваю, что ради него и разыгрывалось всё представление.

Редкое, надо признать, по нынешним временам. Это лет с полсотни назад активно жгли, у меня тогда аж мигрень образовалась – постоянно это раздражение со всех сторон. И что с ними делать, спрашивается? Путаницы добавляло то, что развлекались в той каше и верхние, и нижние. Одним – заигрывание с тёмными силами, другим – борьба с ними. А головная боль, соответственно – мне. Потом как-то прошла мода. Кажись, мужики опомнились, что красивых баб вокруг всё меньше. Ведьм начали публично пороть, принуждать к очистительному покаянию и неснимаемым освящённым браслетам, после чего выдавали замуж. А замужем, да в браслетках, особо не поколдуешь. Ведьмы, в большинстве своём, были не особо и против. Костры потихоньку сошли на нет.

Но не в этом случае.

Трактирщик не соврал. Прямо сейчас, и прямо вот здесь, народ собирался придать очищению посредством огня местную ведьму.

К делу господа́подошли со всей ответственностью: впечатляющий помост, в центре его – массивный столб, обложенный вязанками дров, которые прямо сейчас усердная стража поливала маслом (хрен бы они иначе под таким дождём загорелись). К столбу была прикована девчонка лет семнадцати. Именно прикована, причём такими цепями, что я аж оторопел слегка – из дюймового прута, и каждое звено с добрую ладонь! Ряжена девица была в мешок, в котором пропороли три дыры – чтоб голова да руки пролезли. Родное платье, надо полагать, на допросах превратилось в лохмотья. Не жалели девку-то. Вон какие ожоги на руках. Да и на шее безобразная корка запеклась. Непонятно, как вообще стоит. Больше висит в этих цепях. Взгляд на потемневшем, осунувшемся лице помутнел и остановился. От присущей ей зелёной целительской ауры, когда-то несомненно большой и яркой, остались жалкие и бледные клочки. Травницей, поди, была. Мда…

На краю помоста тянул шею монашек, гнусаво читая длиннющий список обвинений с как будто бы бесконечного пергаментного свитка. Мокрая ряса облепила его хилое тельце, и это отчего-то вызывало у меня досаду.

Шелестел дождь, уныло поливая терпеливую толпу. Народ молча ждал зрелища. Как же, не каждый день у вас на глазах живьём сгорает человек! Ради этого и помокнуть можно. Изредка кто-нибудь особо нетерпеливый вздыхал или бормотал, что, мол, скорей бы уж – на него тут же шикали, опасаясь, что сейчас из-за недовольных стражники всех скопом погонят взашей – и никакого тебе ведьминого сожжения не посмотришь, зря стояли!

Однако был ещё один звук, достигающий моих ушей. Шёпот ребёнка. Да, вон он. Лет восемь… ну девять, если сильно недоедал – десять. Стоит у самого помоста, чуть в стороне от остальных. Глаза зажмурены, лицо запрокинуто в небо: «…Ясное Солнышко, помоги! Солнышко, разве ты не видишь – она же ни в чём не виновата! Свет Пресветлый, ну сделай же что-нибудь…»

Ах, вот оно что! Искренняя молитва чистой души.

В тонком плане мальчик светился ослепительно-белым.

Я вздохнул и посмотрел в небо.

И вот это всё, по-вашему – действие, способное привести к критическому дисбалансу энергий? Серьёзно?

Ответом мне было ослепительно-голубое пятно чистой лазури, раскрывшееся в куполе туч, несмотря на непрекращающийся дождь. Да ещё как будто похлопывание по плечу.

Ответ получен.

Впрочем, девчонку было жаль, а судьи вызывали у меня изрядную долю раздражения. Особенно вон те, обладающие дарами – пусть и небольшими, но достаточными для того, чтобы понять, что травница не лжёт.

Ярче всего светился епископ – охристо-лимонным. Манипулятор и интриган, все свои усилия положивший на карьеру.

Тускло отблёскивал местный барон, похожий на хмурого зубра – серо-стальной, поставивший всё на грубую физическую силу.

А вот кто не вызывал никакого желания разглядывать её хоть сколько-то долго – это его жёнушка, от которой, кстати, как раз и несло приторно-душной сладостью. Аура её показалась мне столь же тошнотной, как её духи – кричаще-розовая похоть и маслянисто-жёлтая, примитивная хитрость. В совокупности напоминало нарыв, смотреть мерзко. Не исключаю, что травница лечила барона и в процессе (уж нечаянно или намеренно – не буду гадать) вызвала у него определённого рода желания. Это по понятным причинам не понравилось супруге, гуляющей от барона во все стороны (тут к бабке не ходи), но и его из кулачка выпускать не желающей. Баронесса вполне могла написать жалобу епископу – а тот и обрадовался возможности провести показательное мероприятие (а, быть может, и возродить славные традиции полувековой давности).

Бургомистр городишка, как и читающий монашек, тоже имели слабое свечение невыразительного коричневого цвета. Старательные исполнители. Очень старательные. Настолько, что всякое собственное мышление давно усохло и отвалилось. Но увидеть ложь они тоже могли! Если б захотели…

По краям помоста сидело ещё несколько местных дворян, вовсе не одарённых. Да и не посмели бы они сказать слово против своего сюзерена.

Вот вам и справедливый суд.

Что же касается того, что призывать меня в такой ситуации – всё равно, что стрелять из пушки по воробьям – до того мирозданию не было никакого дела. Я был рядом. И я мог решить проблему.

Что ж.

Я вздохнул ещё раз, получил очередной мягкий толчок между лопаток в качестве прозрачного намёка и двинулся вперёд. Люди передо мной расступались, словно сдвигаемые невидимым клином. Дождевые струи шарахнулись в разные стороны, подобно отдёрнутым половинкам полога. Но под ногами продолжала чавкать жидкая грязь. Каждый шаг отдавался в ушах противным чмаканьем, ехидно напоминая: «Что бы ты ни делал, я всё равно останусь здесь. Грязь вечна. Грязь непобедима…» И грязь была права.

Впрочем, пусть род людской сам решает проблемы своего неустройства. Меня волнует другое.

Я неторопливо поднялся по ступенькам, скучающе оглядел помост. Так.

– А ну, вали отсюда! – испачканная маслом лапища стражника пихнула меня в грудь.

Да, так мне пришлось его заметить. Недолюбливаю быдло любых сословий. Это уж моё, личное. Я недобро улыбнулся:

– Не на-а-а-адо этого делать, – ласково протянул я. – Хорошенько подумай, прежде чем ещё раз ко мне прикоснуться.

– А чё будет-то, а⁈ – стражник замахнулся ещё раз. С оскалом зубовным и с намерением. И даже успел коснуться. И, может быть, даже успел удивиться, когда его рука начала рассыпаться пеплом. Хотя на этом его лимит везения был исчерпан. Кучка серого пепла осыпалась в лужицу на краю помоста. Ничего, там в нижних сферах сейчас не очень заняты, найдут кого-то из дежурных.

Тишину разрезал визгливый крик монашка, остервенело принявшегося нарезать рукой священные круги напротив моей физиономии. Стало нестерпимо скучно.

– Ну давай. Озари меня. Да я и сам могу…

Я размашисто изобразил солнечный круг… который неожиданно (не для меня, конечно же) засветился и повис в воздухе, а затем поплыл в сторону усердного служителя церкви, заставив его с испуганным подвыванием скатиться с помоста. Я развернулся к навесу:

– Сожжения не будет. Она не ведьма. Да, собирала травы. Лечила. От поноса, лихорадки, чем вы ещё там страдаете… Сами же к ней слуг засылали? – Тут некоторым достало совести смутиться. – В колдовстве и связях с нечистью неповинна. – Я обвёл знать тяжёлым взглядом: – Вы все это знаете. И ты знаешь, – это уже епископу, – и вы тоже знаете, – в последнюю очередь – толпе.

Площадь словно накрыло ватным колпаком. В ответ не раздалось ни единого слова – только сбитое растерянностью или страхом людское дыхание. О, ещё шелестел дождь.

– Ты свободна, – повернувшись, я ткнул пальцем в сторону столба, который тотчас же рассыпался пеплом. Девушка, не выдержав веса цепей, упала. Да в рот мне ноги! Надо было сперва с цепями разобраться! – Да расточатся узы твои!

Металл оков на глазах начал покрываться ржавчиной и опадать рыжими хлопьями. Я видел, что даже там, где сохраняется внешняя тонкая оболочка, внутри остался лишь прах, и стоит только… Девушка с трудом шевельнулась, и остатки цепей осыпались кучками ржавой пыли. Рядом уже суетился тот пацан. Брат.

С епископа первого спало остолбенение, и привычный к проповедям голос загрохотал гневом:

– Да кто ты такой?!!

Я усмехнулся:

– Неужели непонятно? Ну смотри… – Из голубого окошечка неба, прямо сквозь льющийся дождь, хлынул поток света, высветив за моими плечами два крыла, похожих на сплетения молний в грозовых тучах, каждое метров по тридцать в размахе. Вспышкой света осияло площадь. Люди инстинктивно прикрыли глаза руками. – Достаточно?

– Но почему⁈ Почему? Почему мы молимся месяцами, годами – и ничего⁈ А тут!..

– А тут – душа чистая попросила. Потому я и пришёл. А вы загляните-ка внутрь себя. На вашу молитву только другие могут прийти. Вам не понравится.

– Схватить его!

Ну вот. Я говорил, что местный барон не блещет высоким интеллектом? Пожалте – наглядный пример. Не блещет. Однако бойцы у него натасканные на исполнение команд – будь здоров. Кинулись по баронскому рыку все скопом. Потому что страх господского гнева страшнее какого-то непонятного меня. Правда, замешкались, когда площадь раскололась змеящейся трещиной. Траншея метра три в ширину да не понять сколько в глубину – не враз перемахнёшь. Забе́гали по краю, как муравьи. Кто поумнее, бегал активнее – изображал бурную деятельность, авось хозяин не накажет – усердствовали же.

Я хмыкнул, расширяя трещину побольше. Кажется, вот там рухнула стена замка? Ой, перестарался, с другой стороны, а иначе как? Вон – особо рьяные уже лестницы волокли, а без толку жечь подневольных людишек у меня привычки нет. Пущай живут, детишек плодят. А чтоб барон больше дурных приказов не раздавал, я кинул пару энергетических сгустков в балки, подпирающие трибуну. Посыпались сливки общества вместе со своими креслами, запутались друг в друге и в бархатном балдахине.

Зеваки с воплями бежали во все стороны, спеша укрыться за дверями своих жалких жилищ. Можно было бы подпалить весь этот клоповник, но… Опыт подсказывал, что никого и ничему это не научит.

Я снова почувствовал, что меня дёргают за рукав, обернулся. Тот пацан. Стоит и смотрит на меня круглыми глазами. Вроде, шепчет что-то, но слишком уж вокруг стало громко.

– Что?.. Опять⁈ Силы земные! Ну я же избавил её – этого недостаточно?..

Видимо, да.

Я тяжело вздохнул и подошёл к несостоявшейся ведьме. Зрелище так себе. Даже подняться с помоста не может. Истощена. Но, похоже, поверила в возможность спасения. Трепыхается, елозит руками бестолково. И глаза такие… полные отчаяния. И, вроде, хочет что-то сказать, а губы в кровь разбиты. Сипит только.

Ладно, сделаем, чтоб могла идти.

Я протянул к девушке руку и провёл над ней по воздуху, стирая следы нездоровья, а заодно грязь и страх.

Волосы у неё оказались медово-русые и слегка волнистые, а глаза зелёные (ну да, для ведьмы самое то). Задышала взахлёб, словно наконец воздух нормально в лёгкие пошёл. А когда на щеках проступил румянец, а мешковина сделалась чистой и новой, девушка стала и вовсе хорошенькой.

Ладно, с платьем позже разберёмся.

– Вот так гораздо лучше. Пошли.

Оба двинулись за мной, как зачарованные.

Мы развернулись от помоста, за которым продолжались крики и суетливая возня, и пошли прочь из города. Не желая, чтобы излишне ретивые стражники бросились за нами в погоню, я прикрыл нас троих пологом невидимости. Раздражает, когда на меня орут и хватать пытаются. Да и вообще, так куда меньше проблем, хоть и выше расход энергий. Во всяком случае, стражники следом не потащатся, а то разгоняй их ещё… Впрочем – это такие мелочи.

Городские стены остались далеко позади, когда я вышел из задумчивости и спросил её:

– Куда мы идём?

Оба растерялись и остановились. Мальчишка прижался к сестре, она же посмотрела на него, словно не узнавая, потом на меня:

– Мы… за вами…

– А… Хм. Ну-у. Ладно.

Я порылся в памяти, перебирая места поближе, где можно было бы спокойно остановиться.

– Нашёл. По-о-оехали!

Когда-то давно, в дни моей третьей… а, может быть, четвёртой молодости мне ещё нужны были магические формулы. С течением столетий они становились всё короче, покуда не сменились скупыми жестами. Позже отпала необходимость и в них. Теперь я оперировал энергиями привычно, давно не задумываясь, как я это делаю. Так опытный бегун мчится, преодолевая препятствия и не вспоминая, как несмышлёным малышом он учился переставлять свои ноги, хватаясь за все подходящие предметы в поисках опоры и помощи.

Магия стала моим свойством, моей сутью. Её потоки откликались на мои мысленные призывы естественно. Вот как сейчас.

Я обратил взгляд на набрякшее от воды поле, и, повинуясь моему призыву, из грязи и глины поднялся конь – голем, конечно же – мощный, красивый, глянцево переливающийся в струйках дождя.

– Садитесь!

Они замешкались, не зная, как подступиться к этому существу. Кажется, травница в добавок опасалась, что шкура голема будет мазаться глиной. Она даже провела украдкой по его шкуре и постаралась незаметно взглянуть на пальцы. Это было неожиданно забавно. Потом она хотела подсадить брата. Но тот возмутился и наоборот опустился на колено, обеспечивая ей опору, чтоб она могла забраться верхом. Тут она осознала, что на ней только мешок, не прикрывающий даже колени, и растерялась.

– Садись боком, – велел я. – Тебе будет удобно.

Долго ли сформировать на спине голема выемку для удобного сидения? Да пусть даже и две выемки. Умеючи-то.

Травница уселась, цепляясь за шею лошади. Малец шустро вскарабкался позади, ухватился за мешковину. Поехали!

Седоки дружно ахнули, потому что команду я вслух не произнёс. Конь рванул вперёд, обоих аж качнуло. Но ничего, удержались. Я бежал рядом, слегка развлекаясь – невысоко взмывая над дорогой и наблюдая, как подо мной проносится земля. Скажете – странное развлечение? Влезть бы вам в мою шкуру да в мой возраст… Впрочем, нет, вам – не стоит.

02. ГОРЕЛЫЕ КОВРИЖКИ

Нитон

Бежали мы, минуя полночь, навстречу рассвету. Над дальним синеватым лесом как раз начало бледнеть небо, когда мы достигли нужного места. Глиняный конь перешёл на шаг и остановился рядом со мной.

– Мы приехали? – спросила девушка, с трудом ворочая языком.

– Да.

Она сползла по боку голема и остановилась, цепляясь за глиняную гриву:

– Ужас какой… Как долго… Я думала, у меня всё отвалится. Господи, поясницы нет…

Но я её не слушал, оглядывая давно заброшенный хутор.

Нет, не заброшенный. Остановленный во времени. Здесь всё замерло в том виде, в каком я оставил его… не помню сколько лет назад. Двадцать, тридцать, может быть? Я и пользовался-то им от силы недели две, позволив себе погрузиться в негу и бездействие, покуда воля мироздания не начала подгонять меня снова – на другой край континента, через восемь стран, туда, где я был неистово нужен.

Самое глупое, что добравшись к месту, я опоздал. Вот так, примерно за два дня до конца пути в груди поселилась совершенно чёткая уверенность, что туда больше и не нужно. Очень меня подобные выверты бытия раздражают. Но против судьбы, как известно…

После мне было не с руки сюда возвращаться. Постоянно находились другие дела.

Хорошо, догадался перед отъездом «маску оцепенения» наложить. И сферу «безразличия». Никому это место все прошедшие годы было не интересно, словно и не существовало его вовсе. Теперь нужно только аккуратно снять старые чары. Я провёл перед собой рукой, словно стирая с картины пыль. Да, жест совершенно необязательный, но иногда хочется немножко… оживить окружающее, что ли?

– Ого! – с тихим восторгом сказал мальчишка, и я вспомнил про своих спутников. Кинул взгляд (а с ним – немного подкрепляющего исцеления) в сторону травницы, которая тут же перестала шептать причитания, растирая поясницу, и с удивлением распрямилась.

– А что здесь?

– Здесь вы будете жить.

– Какая большая усадьба! – воскликнул мальчик.

Хутор словно наполнился красками и расцвёл. Деревья немного удивились тому, что середина лета вдруг превратилась в конец весны. Впрочем, это для них не страшно. Главное – не зима.

– А в хлеву есть скотина? – живо спросил рыжий мальчишка.

– Кажется, там были коровы и пара лошадей. Можешь сбегать посмотреть.

Он тут же умчался.

– Ещё и коровы! – почти со страхом сказала травница.

Я не придал этому значения, размышляя, что надо бы подновить частокол. Это именно та часть, которая пострадала от времени.

– Подождёт до завтра, – решил я сам с собой. – Идём, посмотрим жильё.

С точки зрения любого местного крестьянина, это был очень богатый дом – с большим подклетом*, высоким крыльцом, тёплыми сенями, просторной горницей и отдельной хозяйской спальней. И, конечно, с большой печью.

*Первый нежилой этаж дома (без окон) – холодный, используемый обычно для хранения припасов.

Первым делом я показал девушке кладовые, подсвечивая себе маленькими летающими огоньками.

– Здесь довольно припасов. Я сам ставил заклинания. Всё, что положишь, храниться будет не хуже, чем на леднике. Даже лучше. И гораздо дольше.

Она смотрела на меня большими глазами, словно всё ещё не веря в происходящее.

– Ничего себе… Наверное, кошку надо завести? Иначе набегут эти…

– Кто?

– Ну… мыши, крысы… – она брезгливо передёрнулась.

– В моё хозяйство никому ходу нет без разрешения. Ни мышам, ни хорькам, ни лисам. Но кошку, если захочешь, можешь завести. – Я оглянулся на полки: – Не хочешь взять что-то? Вы, верно, голодны?

– А как готовить? Здесь есть плита? Или, скорее всего, печь?

– Это позже. А пока, – я вынул нож и отпластал большой кусок окорока, показывая ей подбородком, – вон в том ларе свежий хлеб. В шкафу рядом – сыр. В корзине яблоки. Перекусим с дороги.

Прихватив за горлышко бутылку красного сладковатого вина, я пошёл в горницу, и она заторопилась следом, придерживая продукты в охапке.

Тут прибежал и мальчишка, полный восторгов от того, что увидел:

– Там две коровы! И лошади! И овцы! И столько кур, что я сосчитать не мог, ты представляешь, Эмми! – частил он, подпрыгивая от восторга.

Вот я и узнал имя травницы, а то всё никак не удосужился спросить.

– Обалдеть! – пробормотала она, сгрузила свою нашу на покрытый вышитой скатертью стол, оглянулась, определила буфет со стеклянными створками как хранилище посуды и полезла туда за тарелками.

Я смотрел и думал, что в основной комнате было… простовато, если бывал во дворцах. И травница пока не выказывала особого восторга. Но братец Эмми, явно привыкший к простому устройству деревенской хижины, вовсю восхищался:

– Ого! Какая скатерть! Ты только посмотри, Эмми! И расписные тарелки! Какие тоненькие!

Она вдруг выпрямилась и строго на него посмотрела:

– Так! После конюшни – скатерть не хватать! И давай-ка мыть руки! Тут же есть умывальник? – последний вопрос предназначался мне.

– Конечно, есть. Там, за печью.

– Вот и дуй руки мыть! – скомандовала она брату.

– Да я не замарался, – попытался отказаться он.

– Разговорчики! За стол не пущу!

Мальчишка потащился за печку, бурча, а я спросил её:

– Как зовут твоего брата?

– Я… – она смутилась, – я не помню…

– Память отшибло? Бывает после пыток и не такое. Дай себе несколько дней, пройдёт. – Из-за печки появился братец. – Как тебя зовут?

– Руди.

Занятно. Волосы его и впрямь заметно отливали рыжиной. Быть может, отец надеялся дать парню чувство рудознатца? Мальчишка остановился у стола, жадно пожирая глазами нехитрое угощение, принюхиваясь и глотая слюнки.

– Садись вот здесь, – указал на лавку я и подвинул ему тарелку с ломтями сыра, мяса, яблок и хлеба, – ешь.

Руди тут же схватил кусок мяса, вцепился в него зубами и… чего-то испугался.

– Что? – спросил я.

– А мовитва? – с трудом проговорил он.

Издевательство какое-то над ребёнком.

– Солнце благословляет тебя, – хлопнул я его по плечу, – ешь.

Второго приглашения не понадобилось. Ел он с жадностью маленького волчонка, а девушка всё суетилась у буфета, проверяя ящики и полочки.

– Что ты ищешь, Эмми?

– Да я… думала, бокалы под вино…

– Вряд ли они здесь имеются. Возьми кружки. А брату налей воды.

Травница наконец присела за стол, и в животе у неё вдруг отчётливо забурчало.

– Я прошу прощения, – слегка покраснела она.

– Глупости! – я разлил по кружкам вино, плеснув немного мальчишке, чтоб подкрасить воду. – Ешьте, здесь не нужно никого стесняться.

Эмми потянулась к блюду нерешительно, но через минуту уминала за обе щёки и мясо, и сыр, и хлеб, и нарезанные дольками яблоки.

– Господи, как будто месяц не ела, – пробормотала она, ужасно смущаясь, но не в силах остановить руки, тянущиеся к еде.

– Сколько ты была у них в пыточной?

Она лишь захлопала ресницами, зато братец сразу сказал, тараща глаза:

– Целую неделю!

– Сомневаюсь, что тебя там кормили. А ты? – я посмотрел на Руди.

– Я ночевал на крыльце у церкви, после того как нашу хижину сожгли. Иногда мне что-нибудь подавали.

– Как видно, не очень щедро. В обычной ситуации вам не следовало бы наедаться так сразу, это опасно. Впрочем, сейчас ешьте и ничего не бойтесь. С моей целительной магией вам ничего не грозит.

В это мгновение я обратил внимание на её руки – привычные к труду, но тонкие в кости, изящные. Кисти были загорелыми, а вся остальная кожа выше – бледной, как бывает у людей, вечно рядящихся в глухие одежды. Выглядело, словно она тёмные перчатки надела.

«Нет, так не пойдёт», – сказал я сам себе. Да и слишком светлокожих девушек я не люблю. Я посмотрел на неё сквозь прищур, и травница сделалась равномерно золотисто-загорелой. Вместе с зелёным цветом глаз выглядит отлично и к волосам подходит. Ну, это конечно, на мой вкус. А остальное совершенно неважно.

Эмми, кажется, ничего не заметила. Она подняла свою кружку и спросила:

– За чудесное избавление?

Я поднял свою кружку:

– Изволь.

– И за знакомство? – смелея, предложила она. – Как вас зовут, можно узнать?

– Нитон. И, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты», иначе у меня постоянное чувство, – я усмехнулся, – что кто-то ещё стоит за моей спиной.

Она улыбнулась:

– Это же просто форма вежливости.

– Никогда о таком не слышал.

– Ну… Тогда будем знакомы, Нитон. И спасибо… тебе. Огромное спасибо…

– Вот на этом и остановимся, – я протянул вперёд кружку, слегка чокаясь. Терпеть не могу, когда кто-то разливается в долгих благодарностях. – За знакомство!

Вскоре Руди осоловел от сытости и начал клевать носом. Возможно, и капля вина сыграла, добавив своего снотворного действия.

– Я могу уложить его на печке? – спросила Эмми.

– Конечно. По-моему, там лежит пара запасных одеял и овчинное покрывало.

– Пошли! – она прихватила брата за плечо и повела укладывать. – Всё смешалось, день и ночь… А что делать? – рассуждала она сама с собой. – Надо поспать, сон снимает стресс…

Что за наваждение называлось таким странным словом, я не знал. Мало ли что эти деревенские травники придумают. Мне интересно было другое – своего наряда из мешковины Эмми нисколько не стеснялась, словно торчащие из-под платья ноги – в порядке вещей. Весьма симпатичные ноги, кстати…

Я с удивлением поймал себя на мыслях, которые не посещали меня лет, наверное, уже… двадцать? Двадцать пять? Кажется, так. Совсем чешуя потускнела, эх-хе-хе… А ножки хороши… Очень…

Эмми тем временем укрыла брата одеялом и неожиданно живо обернулась. Поймала мой взгляд. Прикусила губу…

И когда я ушёл в хозяйскую спальню и завалился в постель, размышляя: а надо ли оно мне вообще – спать? – дверь тихо скрипнула.

– Что?

Она не ответила. То полу прошлёпали лёгкие шаги, мешковина полетела в сторону, и гибкое, жаркое тело скользнуло под одеяло.

– Прости меня, Нитон. Это, наверное, очень грубо, но сегодня меня чуть не сожгли. Я очень хочу почувствовать себя живой.

Она оперлась на локоток, слегка наклонившись ко мне, так что набухшие, возбуждённые соски прикоснулись к моей коже. Провела кончиками пальцев по моей груди, от чего по всему моему телу пробежала лёгкая дрожь. К моему глубочайшему изумлению, мой организм тоже почувствовал себя поразительно живым! Я бы даже сказал – весьма! И возможно даже несколько чрезмерно, судя по остроте реакций.

Но она удивила меня ещё раз, горячо прошептав:

– Нет-нет, мы не будем так торопиться… – и поцеловала так чувственно, что мир вокруг вспыхнул миллионами искр и перестал быть.

* * *

Пару часов спустя.

Казалось бы, чем может удивить молодая необученная деревенская девушка такое существо как я?

А она смогла. И очень сильно. Очень.

Потому что при всей своей страстности и, несомненно, опытности оказалась… девственницей.

Теперь она спала на моём плече, а я размышлял – что это такое вообще было? Поразительный и врождённый талант к любовным утехам? Никогда о таком не слышал…

Сон ко мне совсем не шёл. Напротив, я чувствовал бурлящую внутри энергию, а в таком состоянии я могу и пару-тройку недель не спать. Осторожно выбравшись из постели, я направился на двор. Я ведь хотел восстановить ограду? Самое время!

Посвятив этому полезному занятию некоторое время, я остался вполне удовлетворён видом частокола. А вернувшись в дом увидел, что Эмми уже встала и, по-видимому, заглянула в какой-то из стоящих в спальне шкафов. Потому что вместо мешковины она нарядилась в одну из моих давнишней моды рубашек и короткие брюки. Ей они, впрочем, доходили почти до щиколоток.

– Смело! – усмехнулся я, увидев её в этом наряде. – Жаль, что здесь не хранилось ничего женского. Я как-то не подумал о такой необходимости.

– А! – легкомысленно махнула рукой она, шинкуя в большую миску какие-то овощи. – Мне и так нормально. У этих штанишек такая удобная утягивающаяся верёвочка, не слетают. – Нож вдруг перестал стучать по доске и замер в воздухе: – Или меня за брюки опять на костёр потащат?

– Не думаю, что прямо на костёр. Но будут смотреть весьма осуждающе и могут пожаловаться бургомистру на неблагопристойный вид.

– Яс-сно, – довольно едко протянула она. – Нарушение общественного порядка.

– Вроде того.

– Блин, надо где-то ткань взять…

– Почему «блин»?

– А почему нет?

– Никогда такого не слышал.

Кажется, я сегодня уже говорил что-то подобное? Но Эмми не дала мне додумать, живо поинтересовавшись:

– А как говорят, когда досадуют?

– Ну… – я потёр подбородок, – приходилось как-то слышать про горелые коврижки…

– О! Это тоже прик… э-э-э… подойдёт! Горелые коврижки, – словно примериваясь ко вкусу слов, произнесла она.

– Что касается тканей, не уверен, что они тут есть. Впрочем, я и в кастрюлях не был уверен, а они нашлись.

– Н-да… – она цепко оглядела комнату. – Не, ну на крайний случай, я и из занавески могу что-нибудь изобразить. Или из скатерти… Только иголку с нитками надо.

Наблюдать за ней было забавно.

– Прежде чем ты начнёшь кромсать занавески, всё же заглянем в шкафы. Что готовишь?

– Наверное… Назовём это «рагу». Я посмотрела в кладовке овощи… Хотелось бы немного обжарить, но я не очень умею управляться с этой большой печью, – она неловко пожала плечом. Грудь под батистовой рубашкой колыхнулась, направив мои мысли по совершенно иному руслу.

Пожалуй, я бы не отказался повторить наши утренние упражнения прямо сейчас…

– … Нитон, ау! – Эмми помахала передо мной рукой.

– Что такое?

– Я говорю, научишь меня пользоваться печью?

– Конечно! Какие могут быть сомненья!

– Дрова, наверное, надо?

– Дрова потом. Руди проснётся, натаскает из поленницы. А пока ставь сюда, – я положил на стол руку ладонью вверх.

– Что – прямо на руку? – Эмми недоверчиво на меня покосилась.

– Ставь-ставь. Скажешь, достаточно или ещё прибавить.

Она водрузила мне на руку сковороду, бормоча:

– Д-да-а-а, я как-то и забыла, что ты у нас… очень необычный мужчина… Так, ещё пожарче можно? Чуть-чуть.

– Легко.

– Просто… просто за-ме-ча-а-ательно… Та-а-ак, помешаем…

Она двигалась у стола, добавляя то и это, помешивая, подсаливая и подсыпая нарубленные овощи, которые почему-то не вошли в первую партию.

– Ну вот! Теперь чесночок… И через пять минут будет готово! Добавим зелень, и можно есть.

– Пахнет вкусно.