Текст книги "Пожарский 2 (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

С обеих сторон бросились юристы. И если Талаев ответил, что сторона Пожарских ожидает совершения оговорённых действий, то Салтыковский сходу заявил, что князь Пожарский отказывается признать поединок завершённым по единоличному произволу.

– Хитрые, слышь, какие! – почти восхитился Кузя. – Надеялись, что государевы охранники всех разгонят, и виру платить не придётся?

– М-м, – согласился я и нашёл глазами старшего Салтыковского сына: – Ванька! – тот, услышав столь презрительное обращение, вздрогнул и исказился лицом. – Я гляжу, вам батя-то не дорог! Продолжаем поединок. Смотри. Как от него тушка с четырьмя обрубками останется – твоя очередь.

Салтыковские сразу заорали, что про них не так подумали, да они не так подумали… На что Талаев – молодец, премию ему надо за этот день выдать – отрезал, что никого не волнует, что они там думали. Договорённость или немедленно исполняется – или немедленно расторгается.

Ещё пятнадцать минут всеобщего ора – и меня уверили, что груз с серебром выдвинулся со склада Салтыковых в сторону Академии, а также что за дьяком Земельного приказа послали, и будет он с минуты на минуту.

– Ну что, у нас появляется надежда, что тебе даже удастся поспать сегодня в своей постели, – усмехнулся Кузьма.

– Да уж, – я тоже сел на песок и привалился к тёплой стенке Арены – ноги-то не казённые! – С-с-сука, пить как охота. Не подумал хоть бутыль с водой с собой взять.

– А лёд не подойдёт?

Я уставился на меч:

– Слушай, точно! Снежок небольшой скастуй мне.

Я принял упавший в руку снежный шарик и с удовольствием его откусил.

– Живём!

07. ХОТЬ КЛЕЩАМИ ТАЩИ…

ВИРА

Через полчаса прибыл дьяк – как и судья, в старинного вида парчовом кафтане и горлатной шапке. Важно насупясь, установил на столе магический светильник, в луче которого проверил все подготовленные бумаги, указал на две неточности, дождался их исправления – и только потом сел вписывать переход права на владение в огромные амбарные книги, которые на тележках привезли за ним двое помощников.

Вот тогда я и согласился, что принимаю поражение боярина Салтыкова – и оговорённую виру. Необычным для меня оставалось, что если раньше достаточно слова было, то сейчас к бумаге требовалось приложение родовой печати. Мою, загодя ему на сохранение переданную, Талаев из портфельчика достал, Салтыкову тоже на блюдечке поднесли, уцепил он её левой рукой, обрубками пальцев. Меня так и подмывало спросить: «Что, тварь, приятно чувствовать себя беспомощным? Побудь-ка в моей шкуре!» – но не стал. Не хочу лишний раз рот о разговор с этим поганцем марать.

Подъехал грузовой автомобиль, в открытом кузове которого навалом, как поленья, громоздились серебряные бруски. Я кивнул Кузьме: «Проверь!» – и он подплыл к борту, заставив отшатнуться злобно зыркающих Салтыковских работников. Кузя тщательно осмотрел груз и вынес вердикт:

– Полталанта не хватает!

Я посмотрел на Салтыкова:

– Что, Мишка, лживая натура покою не даёт? Или ты мне за недостачу Настьку отдашь? Так, вроде, есть у меня уже судомойки…

Да, специально нарывался. Так мне хотелось, чтобы кто-нибудь из них не выдержал да снова на меня полез… И к моему сожалению, Салтыков это понял, дёрнул шеей:

– Федя! Проверь, чей недосмотр, и устрани!

Но вообще, на месте Салтыкова я бы сильно задумался – случайно ошибка вышла или намеренно его кто-то подставить хотел?

Фёдор (это, кажись, третий по старшинству сын) тщательно проверил привезённое, всячески демонстрируя, что нам не доверяет. За недостачей послали. Тут я сообразил, что всё это серебро они прямо здесь вывалят, окликнул Муромца, прохаживающегося поблизости:

– Илья, не в службу, а в дружбу, машинки грузовой нет?

– Погоди, батю спрошу, – Илюха отошёл в сторону, засветил магофоном и почти сразу вернулся: – Сейчас будет!

– Чё там на улице?

– Салтыковские стоят. Наши тоже, с четырёх родов бойцы подошли. Если бы не государева охранная служба, давно бы мы Салтыковских закатали. А так – ждём, чтоб рыпнулись. К особняку твоему тоже охрану отправили, подозрение было на возможное нападение.

– Вот это спасибо!

– Младший-то твой где?

– Как положено, службу несёт, – я скроил многозначительную мину, и Илюха медленно понимающе кивнул, словно его в секрет посвятили:

– Понял! – решил, поди, что Кузьма дом стережёт.

Тут дьяк Земельного приказа гулко захлопнул свою книжищу и важно объявил:

– Князь Пожарский! В твоё и твоего рода вечное владение, – ага, похоже во всяких судах-приказах не только одежда, ещё и обращения старинные действуют, – по долговой повинной переведены пять деревень, с людьми и угодьями, о чём владетельные грамоты составлены. Вотчины сии свободны ото всех прежних письменных крепостей, и от межников, и от сродников. Государевой печатью сие заверено и моим личным свидетельством подтверждено, – он протянул мне пачку бумаг. – И не забывай, князь, что октябрь – срок уплаты налогов. Будь здоров.

Дьяк взгромоздился в ожидающий экипаж и отправился восвояси в свете фонарей.

Подъехала машина от Муромцев. Но с перегрузкой ждали, покуда не доставят недостающее серебро. Потом грузились.

Тем временем старшие Салтыковы с основной частью охраны испарились. Присматривать за окончанием выгрузки и принимать бумагу, что вира серебром получена полностью, остался младший Салтыков, Павел. Смотрел он на меня угрюмо, но зубатиться не стал.

– Старшим передай: газеты завтра жду, – мстительно напомнил я и хлопнул по борту Муромского грузовика: – Езжай!

– Дмитрий! – рядом остановился шикарный экипаж, за рулём сидел Илюха: – Давай ко мне! До дома тебя подкину!

– У меня человек ещё.

– И человек пусть назад садится! У меня шестиместный.

– Ваша светлость, неудобно, – попятился Талаев.

– Поехали! – прикрикнул на него Илья. – Будешь стесняться да рядиться – пришибут по дороге, и вся недолга! Сегодня как на войне, садись!

По-моему, накаляющаяся обстановка вызывала у Илюхи только азарт. Мы с ветерком домчали до особняка Пожарских, где на заднем дворе обалдевшие Пахом с Фёдором и дворником укладывали в подобие поленницы серебряные плашки.

Вдоль забора прогуливался патруль из шести человек. Это то, что на виду, я так понимаю.

– Патрули будут дежурить, пока совет родов их не отменит, – многозначительно сообщил Илья (видимо, назначенный посредником между серьёзными главами родов и мной). – Со стороны Фонтанной тоже.

Ну… Так-то неплохо…

– Лишь бы в этих патрулях засланцев не было, – озадачил Илюху я, – а так – всё нормально, пусть ходят. Зайдёшь? Или у вас все подняты по тревоге?

– Пока только по усиленной боевой готовности, – скроил суровую мину Илья. – Извини, должен идти.

– Бывай тогда. Спасибо большое от меня, бате особенно.

– Да ты чё! Он за прадедовы чоботы себя обязанным считает.

О! Говорил же я, долго легенда об озарении отрока Ильи не продержится.

– Ну, до завтра!

– Увидимся.

Такая разбитость вдруг накатила, если честно, просто убийственная.

– Чего с серебром делать-то будем? – растерянно спросил у меня дядька, топчущийся рядом с серебрянным штабелем. – Куда энтакую кучу-то девать?

– В банк положим, – устало предложил я.

– В какой банк? – не понял Пахом.

– А в тот, который самый лучший процент по вкладу даст. Ты, дядька, завтра с утра объявление в газетах подай: князь Пожарский разместит вклад в размере шестидесяти талантов серебра в том банке, который предложит лучшие условия. И всё. К вечеру нам телефон предложениями оборвут.

– Так украдут, за ночь-то?..

Тут засмеялся Кузя:

– Ну ты, дядя, дал! У меня украдут?

– Всё, – сдулся я, – пустите меня лечь, а то я прямо тут упаду. Голова чумная уже…

ВЫТЯНУТЬ ИЗ ТЬМЫ

Утром, вопреки всякой логике, я проснулся на два часа раньше обычного. Вышел в сад. Свежо, птички пересвистываются.

Поверх штабеля серебряных плашек выразительным кацбальгером[3]3
  Katzbalger – «кошкодёр» (нем.) – короткий ландскнехтский меч для «кошачьих свалок» (ближнего боя) с широким клинком и сложной гардой в форме восьмерки.


[Закрыть] лежал Кузя.

– Чёт рано ты, бать, подскочил.

– Сам удивляюсь. И сна, главное, ни в одном глазу.

За мной на крыльцо вышел Пахом:

– И не спится вам!

– А сам-то!

– Так я дед…

Кузя деловито облетел ценный ресурс:

– А что, раз дядь-Пахом проснулся – пошли в Академию пораньше. Что-то у меня вчера сложилось такое ощущение, что от дуэли той лично тебе в магическом плане, бать, никакого толку.

– А ну, проверим, – я открыл чемоданчик с измерительной плашкой, приложился. – М-да, росту-то почти и нет. За два дня по единичке…

– Вот и я говорю. Тебе энергиями лично оперировать надо. В тот раз, когда ты с моей помощью сам у этого придурка ману из раны собирал и сам её вливал – вот ощутимый прирост был! И, смею заметить, во мне сейчас изрядно известной тебе энергии, которую хорошо бы использовать.

– И у меня даже есть мысль, как это сделать не просто эффективно, а ещё и полезно. Но для этого всё равно сперва к Святогору надо, я почти пустой.

– Тем более, пошли пораньше!

– Что, даже чаю не попьёте? – ворчливо спросил Пахом.

– Пожалуй, нет, – решил я. – Пошли, Кузя. Проверим мою теорию.

Кузьма влетел в дом, выскочил человеком, мы бодрым шагом пронеслись до Академии, подпитались в музее и направились в госпиталь. По дороге я излагал свою концепцию:

– Смотри. Ты боевых ран всяких видел предостаточно.

– Так.

– Бывают сами по себе раны опасные, и зародыш смерти в них большой – но чистые. А бывают…

– А-а-а! – понял Кузя. – Это ты про те, на которые мелочь глазу неразличимая собирается, радостно человека жрёт, и всё становится ещё хуже?

– Вот именно! А эта мелочь, между прочим – тоже живая. И если её энергией смерти накрыть…

– Ничего себе, бать, ты задачи ставишь! Это ж какая ювелирная точность нужна!

– Ну, не всё же мне тренироваться, где-то и тебе. А то кое-кто у нас тут нос задирать начал.

– И кто же это? – картинно удивился Кузя.

– Артист! Готовься: придём – будешь какой-нибудь прибор изображать. Слушалку, я не знаю. А я – лекаря. А то опять вся польза мимо меня проскочит.

Кузя прицыкнул:

– Неудобно мне будет инструментом. Давай знаешь как попробуем: я также под вид доктора, только ты за мной ходи и вроде как контролируй – руку на плечо положи, к примеру.

– Думаешь, сработает?

– Проверить надо.

– Ну, давай проверим.

Ирина нашлась на прежнем месте. Обрадовалась.

– Ой, Дмитрий Михалыч, как ваш благотворительный визит хорошо обернулся! Заведующий отделением, правда, с подозрением отнёсся, но пациентки низкий поклон вам и вашему помощнику передают и благодарности! В состояниях у всех огромные улучшения.

Ну, ещё бы.

– Нам приятно, – за двоих ответил я. – Но сегодня у нас ещё одна просьба. Можно ли нам устроить визит к какому-нито больному, состояние которого особенно тяжёлое?

Несколько минут мне пришлось потратить на объяснение: что конкретно нам надо.

Ирина Матвеевна пребывала в сомнении:

– Вам, получается, в инфекционное надо. Но там… – она поморщилась. – Я даже не знаю, как вам…

– Может, мы с чего-нибудь попроще начнём? – предложил Кузя. – Для проверки наших возможностей? Может, у кого-то шов плохо заживает или нарыв какой-нибудь?

Она побарабанила пальцами по столу.

– А есть такая у меня. Пойдёмте, – она достала из шкафчика белые халаты, – вот, я сдать не успела, да и к лучшему. Мы сейчас с вами пойдём в бокс. Женщину ночью привезли, прооперировали экстренно. Она ещё от наркоза не отошла, спит. Но мне, знаете, не нравится… м-м-м…

– Подробности не нужны, – отстранённым голосом ответил Кузя.

– Понятно, – Ирина покосилась на Кузю.

Меня, честно говоря, тоже настораживало вот это состояние, в которое он тут в госпитале проваливался. Обычно сосредоточенность Кузьмы выглядела по-другому.

Мы снова прошли в «тяжёлый» край, толкнулись в крошечную палатку.

– Вот, посмотрите. Тот ли случай?

Кузя взял женщину за руку, глаза слегка прикрыл:

– Да, то что надо, – и про себя: «Бать, держи меня».

Он посидел, склонив голову и нахмурившись. Потом тряхнул головой:

– Ирина Матвеевна, вы могли бы подежурить в коридоре, чтоб никто дверь не дёргнул? Мне нужно максимально сосредоточиться.

– Да, конечно.

Докторша вышла в коридор, и я сразу спросил: «Что не так?»

«Плохо идёт, – покачал головой Кузя. – У меня-то всё нормально, а вот участия тебя в этом процессе почти не чувствую».

«И что ты хочешь? Всё-таки инструментом?»

«Попробуем? Ты ищешь то, что надо вычистить, я изнутри подправляю потоки, если нужно, – Кузя преобразился в странного вида медицинский инструмент (или не медицинский – никогда таких не видел), – Бери меня и для начала просто к зоне пульса прикладывай».

Я прижал железяку к женской руке и присмотрелся к ментальному полю: «Ядрёна-Матрёна! Тут свой зародыш смерти вон какой! И что мы сейчас – мелочь эту выкосим, а его оставим?»

«М-да, не вариант, – согласился Кузьма. – А давай мы прямо этим зародышем всю погань мелкую и вычистим? Как, бишь, она их называла?»

« Инфекция, кажись. И бактериями ещё».

«Давай, зародыш потихоньку тяни и сразу на дрянь эту…»

Примерно в таком режиме мы валандались минут двадцать – очень долго с непривычки. Кузя вернулся в человеческий вид и устало вытер лоб:

– Капец. Только к цели сброса лишнего мы не приблизились ни на шаг. Наоборот, ещё подобрали.

– А вы кто? – вдруг спросила женщина и попыталась привстать.

– Лежите спокойно, больная! – мигом вошёл в докторскую роль Кузя. – После операций запрещены резкие движения! Сейчас ваш лечащий врач всё вам объяснит, – он сунулся в дверь: – Ирина Матвеевна! Зайдите!

Мы вышли в коридор и запустили внутрь докторшу.

– Мы халаты в кабинете оставим, – сказал я, прикрыл дверь и поторопил Кузьму: – Пошли пободрее! Чёт ты у меня после этих докторских сеансов как примороженный?

– Так это нормально! – Кузьма перекинул халат через руку и взъерошил волосы. – Это, пап, следствие нехарактерной деятельности. Я ж меч. С лёгкостью калечу. В привычном режиме поединка я всё вижу как… мишени, что ли? Уязвимые зоны. Точки поражения. Люди, заклинания, стихии, оружие – всё так воспринимается. А тут нужно в совсем другом пласте работать. Приходится… перестраиваться. Месяц-два так поупражняюсь – буду на щелчок переключаться из одного типа восприятия в другой, – Кузя для убедительности звонко прищёлкнул пальцами. – Чего только с мёртвой энергией делать? Я сейчас вполне в состоянии пару отрядов мёртвых големов смастерить.

Я аж остановился. Марварид! Она делала големов на мёртвой тяге. Да, они были жуткими и наводящими ужас – но это потому что она их хотела сделать устрашающими! А в остальном…

– Что? – спросил Кузя, и я, чтоб не париться, просто поделился с ним представившейся картинкой.

– Ёшки-матрёшки! – восхитился меч. – Вопрос охраны решён сам собой! Кого наделаем?

– Да хоть собак! Вдоль забора штук тридцать посадить – хрен кто прорвётся.

– Да я тебе из глины хоть завтра налеплю! Интересно, если у нас рядом с парадным входом глиняная стая сидеть будет, городская охрана, наверное, возмущаться начнёт?

– Конечно! Там же парадная улица, если только мраморные статуи у входа поставить.

– А по фасаду – горгулий!

– Да ну, страшные они, горгульи эти. Симуранов[4]4
  Симураны – летающие псы (вариант – волки), персонажи славянской мифологии.


[Закрыть] если на балкон. Слетят, случись что.

– Василисков в ниши посадить можно, – пошёл фонтанировать идеями Кузя. – А из летающих ещё – грифонов, прямо под крышей.

– Из камня-то, впрямь, получше будут. Мастерскую какую поискать надо бы.

– Фёдору поручить. Этот всё найдёт.

– Ох ты ж, с ним ещё про налоги переговорить надо, до октября всего ничего осталось.

Мы почти прошли проулок, отделяющий Академическую улицу от Госпитальной, когда Кузя вдруг притормозил, убедился, что лишних глаз нет и обернулся фибулой, бодро пристегнувшейся на лацкан моего пиджака.

– Чего ты?

– Видел, машина только что проехала?

– Ну.

– А на заднем сиденье – Настька Салтыкова.

– Не успел рассмотреть. Не хочешь, чтоб она тебя видела?

– Совсем не хочу. Нафиг! С глаз долой – из сердца вон, решили же.

– М-гм. А то мелькнула у меня вчера мыслишка за недостачу Настасью тебе в пользование попросить.

– Всё, пап, не подкалывай!

– Ладно-ладно, шучу! Кто это, интересно, её привёз? Не Салтыковская машина. Неужели Настя решила личную жизнь устроить, пока папане не до неё?

– Да и пофиг на них всех! – сердито буркнул Кузя.

Мы повернули на Академическую. Из большого глянцево-синего автомобиля вышел парень на вид лет двадцати и двое девчонок – одна, понятно, Настя Салтыкова, а вторая – очень похожая на парня девица с задранным к небу носом.

– А-а! Помню эту! – обличил Кузьма. – Лизавета Трубецкая. Девки ей все завидовали люто, потому что папашу воеводой в Смоленск назначили, он поехал на три месяца большую инспекцию проводить, и мать с собой забрал, а Лизке с братом в Академию надо, поэтому они остались. Братец, пока бати нет, за старшего рулит.

– Так это, поди, он и есть? – я приглядывался к рослому парню, который помог выбраться из экипажа девушкам, а теперь что-то доставал из багажника. – Трубецкие, говоришь? Ну-ну.

– Брата не видел, утверждать не могу. Вроде, по разговорам, похож. Трубецкого Юрием зов… Опа! Кого я вижу!

Трубецкой (если это был он) захлопнул крышку багажника, и в руках у него оказались массивные, богато (нет, очень богато) украшенные ножны. С мечом, который по эфесу мы оба узнали мгновенно.

– Меч короля Артура!

08. В ЦЕНТРЕ ОБСУЖДЕНИЙ

ПОЧТИ ТАКОЙ ЖЕ

– А ведь я говорил ему на Русь не соваться! – зло выплюнул Кузьма. – Что, думал, семьдесят лет Пожарского не видно и не слышно – так и нет меня⁈

Да уж. Размолвка между двумя мечами была давней. Сшибаться им доводилось дважды: вскоре после того, как мы с Кузьмой из схрона вышли (тогда Экскалибур отделался лёгкими зазубринами) и потом, лет тридцать спустя – выскочка с Альбиона всё не мог успокоиться.

По характеристикам был он почти разумным, застряв где-то наполовину между полуразумностью и высокоразумностью. Не знаю, как бы нынче определила его хитрая аппаратура Судебного приказа, раньше мы всё на глазок прикидывали. И ещё гонора островитянину было не занимать, подначивал он все боевые артефакты, встречающиеся на пути, без разбору. Понятно, почему у Кузьмы такая реакция полезла, да?

– Каледвульх!!! – заорал Кузя на всю улицу, преобразился в тяжёлый полутор[5]5
  Очень условно говоря, промежуточная форма меча между одноручным и двуручным.


[Закрыть] и устремился вперёд меня. – Я говорил тебе со своего крысячьего острова не высовываться⁈ Говорил⁈

– Экскалибур, на минуточку! – глуховато раздалось из ножен. Рукоять меча задёргалась. – Опять⁈ Кто это сделал⁈ Кто додумался запереть меня, разумный меч⁈

Рядом с воротами Академии начали останавливаться заинтересовавшиеся студенты. Мгновенно образовалась толпа.

– Да какой ты разумный⁈ – захохотал Кузя. – Ты даже таблицу умножения не смог запомнить!

– Зато получше некоторых запомнил правила этикета!

– Забей эти правила своему хозяину в ж*пу! И навершием своим заткни, чтоб не выпали!

– Да выпустите меня отсюда, я покажу этому мужлану! – орал Экскалибур. Трубецкой, которого ситуация застала врасплох, может быть, и рад бы был помочь, но меч Артура так дёргался и трясся, что развязать узел не было никакой возможности.

Кузьма скользнул ближе и издевательски предложил:

– Позволь предложить тебе помощь, детка! – он завис над выдирающимся из завязок мечом. – Я откупорю тебя. Не бойся, тебе не будет больно!

В толпе засмеялись.

Экскалибур зарычал и порвал наконец свои завязки. В воздухе заискрило, загудели энергетические поля.

– Я вызываю тебя! – рявкнул альвийский клинок.

– Принято! – азартно выкрикнул Кузя и бросился в бой.

Настя и Лиза стояли, совершенно нелепо раскрыв рты. Как-то Юра по-другому расписывал им свой план. Он хотел как будто бы случайно, проходя мимо, «увидеть» тренировку Пожарского, похвастаться своим мечом и предложить спарринг. Вроде как тренировочный. И сломать Пожарскому меч. «Нечаянно», конечно же.

И, естественно, никто не думал, что мечи прекрасно обойдутся без чьего-либо ещё участия.

– Да блин! – с досадой вскрикнула Лизонька, когда полутор Пожарского так ощутимо двинул Юриному Экскалибуру, что у всех аж зубы заныли. – По-моему, Юрочка, тебе дали не такой сильный меч, как обещали.

Юрий смотрел вверх, совершенно обалдевши, а над его головой в тугом пучке энергий сшибались два древних артефакта.

И тут Настю кто-то очень бесцеремонно схватил за руку. Она возмущённо обернулась и уставилась прямо в бешеные глаза старшего брата.

– Ты где шарилась? – Иван снова дёрнул её за руку. – Ты что думаешь – мне другого дела нет кроме как тупую соплюху повсюду разыскивать⁈

Настя разозлилась:

– И ничего не тупую! И не…

– Мало того, что ты в суде меня опозорила…

– Да меня там даже не было! – Настя аж задохнулась от возмущения.

– А кто с предложением показать управление мечом вылез? Я чуть сквозь землю не провалился!

– Да это потому что ты дурень косоротый! – психанула Настя. – Надо было сказать: «Sýndu mér brjóstin þín!!!»[6]6
  Из соображений магической безопасности фраза приводится на исландском, хотя на самом деле она звучала на гораздо более древнем варианте наречия. Перевод, буквально: «Покажи мне свои сиськи!»


[Закрыть]

Дальше произошло несколько вещей одновременно.

Экскалибур слегка повернулся к Насте и брезгливо спросил: «Что?..» – причём потом многие очевидцы, рассказывая о событии, утверждали, что его изрядно перекосило от возмущения.

Меч Пожарского из крепкого полутора превратился в огромный почти трёхметровый клинок чудовищной формы и рухнул вниз, разом обрубив и полотно клинка Экскалибура, и ноги Юрия Трубецкого. Ходят слухи, что в конце огромный меч кричал: «Ты что – дура⁈» – но это неточно.

Зато все слышали, как кричал Трубецкой. Громко, но недолго. Говорят, это был единственный зафиксированный в истории случай, когда ножны Экскалибура сработали против ампутации – в полном соответствии с указанной в описании ножен спецификации «исцелять любые раны». Обычно требуется приставить отрубленную конечность, и происходит сращивание. Но поскольку княжич Трубецкой в момент удара держал ножны Экскалибура в руках, их практически мгновенно прижало к ране, следствием чего стало одномоментное отращивание новых ног Юрия Трубецкого. Он весьма оригинально смотрелся в нечаянно получившихся из брюк бриджах и босиком, плюс теперь у него была ещё одна замечательная запасная пара ног, на случай непредвиденных обстоятельств.

Зато обломок Экскалибура кричал очень долго, тоненьким, изменившимся голосом:

– А-а-а-а! – он пищал и бился о мостовую. – А-а-а-а! Сука ты, сука, сука после этого!!! Знаешь, сколько лет мне в прошлый раз пришлось на дне у Девы Озера пролежать, чтобы клинок как следует отрос⁈ Триста семьдесят два года!!! Почти четыреста-а-а-а! А в прошлый раз ты меня только наполовину сруби-и-и-ил!!!

– Ну, извини, – пробурчал меч Пожарского, приобретая вид спокойного, уравновешенного каролинга. – Поединок закончен. Боец ребёнка не обидит. Сгребай свои ошмётки да дуй обратно на Оловянные острова, просись к озёрной бабе на лечение.

Экскалибур собирал обломки клинка и тонко причитал…

– Лучше б отец тебя в судомойки Пожарскому за пол таланта отдал! – плюнул Иван Салтыков. – Надо было соглашаться, пока предлагали!

Настя перевела на него ошалелый взгляд и потрясённо переспросила:

– Что?..

– Что слышала! Где всю ночь таскалась, я тебя спрашиваю⁈

Потом, оправдываясь перед родителем, княжич Трубецкой скажет, что ни за что не совершил бы столь опрометчивого заявления, будь обстановка более спокойной. Но пока он был основательно выведен из себя и возмущённо воскликнул:

– Боярышня ночевала у нас!

Иван, боярский сын, смерил взглядом элегантную фигуру княжича Трубецкого, особо остановившись на порозовевших от возмущения икрах, коротко кивнул:

– Надеюсь, до вечера мы увидим вашу сваху, – и поволок Настю к лимузину Салтыковых.

– Сваху?.. – растерянно переспросила Лиза.

– Вот курва… – только и нашёлся что пробормотать Юрий.

КАК Я ПОЧТИ СТАЛ ЗВЕЗДОЙ

Иван Салтыков протащил мимо нас Настьку, и я не отказал себе в удовольствии гаркнуть:

– Салтыковы! Про газеты не забудьте!

Не, не злопамятный я. Но бываю злой. И память у меня хорошая.

Иван молча зыркнул на меня, запихал сестру в машину и уехал.

Давай-давай, вали кулём.

Если честно, я хотел прямо здесь и к Трубецкому подойти, звездануть ему по мордасам. Не стерпит, поди, вызовет меня на Арену? Но тут передо мной выросла суховатая фигурка.

– Студент Пожарский… – скорбно начал ректор.

– Очень, очень рад вас видеть! – ответил я, постаравшись изобразить благодушную восторженность. – Что творится с утра под стенами Академии, не правда ли⁈ И кто надоумил этого Трубецкого приносить в учебное заведение столь агрессивные разумные артефакты?

Ректор смотрел на меня, слегка приоткрыв рот, потом перевёл взгляд на Кузю, образцово висевшего в воздухе за моим левым плечом…

– М-да.

– Но вы же разберётесь? – продолжил гнуть линию я.

Ректор сморгнул и сурово кивнул:

– Не сомневайтесь!

– Чу́дно. Могу я идти на занятия?

– Э-э-э… идите-идите, учитесь.

– Благодарствую, – я чинно прошествовал в ворота. – Ну Кузьма, ты дал!

– А! Зато сотни три лет точно не побеспокоит.

– Что-то ты мало загадываешь.

– А вдруг он не утерпит и короче из озера выйдет?

– Ну, не зна-а-аю. Не по его это пафосу – коротким мечом бегать. У него ж других форм нет, весь товар лицом, так сказать.

– Дима, подожди! – крикнули сзади.

– О, Илюха! – я прицепил уменьшившийся меч к пиджаку и обернулся: – Привет.

– Здоро́во! Как ты Трубецких, а⁈

– Да это не я вовсе! Это ж меч!

Тут же подошли ещё парни, девчонки, начали обсуждать, хохотать, так в аудиторию и ввалились. В общем, вся первая часть дня в умах студенчества была посвящена моему великолепному мечу. Кузя купался в лучах славы и в человеческую форму не оборачивался – боялся спалиться на какой-нибудь мелочи и раскрыть всю нашу инкогниту.

Альвы сидели на уроках с совершенно каменными мордами. Можно подумать, так мы не догадаемся – кто же наивному Трубецкому артефактный меч с Оловянных островов поиграться дал?

Доигрались, морды лошадиные?

Между делом я подумал, что, может, и правильно, что я Юрку Трубецкого не вызвал. Вдруг это не он, а папка его воду мутит, а парень не в зуб ногой о том, что происходит? Представляю себе, как бы он удивился моему стремлению помножить его на ноль.

За обедом ко мне подсела Момоко.

– Привет, Дмитрий! Сегодня все только о тебе и говорят.

– Так не обо мне, а о мече.

Момоко смешно сморщила носик и легко перевела тему:

– Ты такой занятой все эти дни…

Ядрёна-Матрёна, надо было хоть конфет девчонке принести, вот я дурень!

– Не переживай, послезавтра я буду для тебя совершенно свободен. Или ты передумала?

– Н-нет! – Момоко хитро стрельнула на меня глазами. – Но ты ведь не назначил время…

– Как – не назначил? – вот я натуральный дурак, совсем за девушками ухаживать разучился! – В воскресенье в час у музея – сможешь?

– Я приду обязательно. Ой, извини, меня сестра зовёт! – Момоко чинно взяла свой подносик и удалилась за столик к Сатоми, которая действительно делала ей какие-то знаки.

– Да-а уж, ухажёр из меня – просто ах… – пробормотал я себе под нос, и Кузя деликатно промолчал.

Зато мы выкроили время, на пятнадцать минут забежали в пустующий воздушный павильон и немного погоняли воздушные потоки. А потом я приложился к измерителю.

– Ну, вот! – торжествующе заложил петлю вокруг меня Кузя. – Я говорил!

Действительно, по три единицы прибавки.

– Теперь я понимаю, как Кош на живой и мёртвой воде так быстро в архимаги выбился… – я немного подумал. – Нет, на мёртвой, всё-таки. Живую – её поди-ка в таком количестве скоробчи!

Если с мёртвой энергией была проблема в её чрезвычайной… расползающейся убийственности, что ли, то живую поди-ка собери вообще! И если вы думаете, что для изъятия энергии зарождающейся жизни нужно было вытягивать её из зародышей младенцев – то нет. С любыми животными существами вообще получалось – нет. Потому что, если отнять у них часть живой энергии, на её месте автоматически поселялась мёртвая, и всё сразу шло прахом, это ещё древние маги задолго до нас выяснили. А вот у растений чуть-чуть взять можно было. Но не во всякой фазе роста. И в таких микродозах – даже не сотые, а тысячные доли процента от общего жизненного потенциала – что таких энтузиастов на моей памяти было всего-то двое. Кош и какой-то индус, не помню имя. Там, главное, даже артефакт не подключишь – всё строго вручную, под непрерывным бдительным контролем. Ужас, одним словом.

Хотя, может, от такой заоблачной ментальной концентрации тоже рост вверх идёт? Проверять на себе не хочу, совсем не моя стихия.

А вот после обеда мы стали звёздами совсем по другому поводу. Точнее – я, в газетах-то про меня было написано. А кто-то из вчерашних свидетелей не поленился, сходил и купил. Как я и требовал: на первой странице, крупным шрифтом. И прямо видно, что скупо и через скрежет зубовный. То, что надо!

Пока на перемене все разглядывали газеты, я в первый раз услышал, как смеётся Белова. А она заметку про серебро и вклад увидела, решила, что это шутка.

– Да я правда дядьке поручение дал, по газетам разослать. Куда эти слитки девать-то? Лежат как дрова посреди двора.

Что хочу сказать, интерес к моей скромной персоне среди девочек сразу вырос. Хотя, понимать надо, в масштабах семейных предприятий, которые иногда тут между делом на переменках обсуждали, это серебро – так, мелочь. Но прикол в том, что деньги в банках на счетах не видно, а серебро – вот оно, лежит большой кучей, почти как старинный клад. Романтично!

После уроков все снова толпились в академическом дворе.

Девчонки обсуждали выходку Насти Салтыковой и то, что Юрка Трубецкой так по-глупому признал, что она у него ночевала – вот дурак! По тихой бы с Иваном, Настькиным братом, объяснился – не пришлось бы жениться, а вот так публично проорать – теперь, извини-подвинься, если не пришлёт сваху, дело может и до войнушки между кланами дойти. Вот и Лизка на занятиях не осталась, сразу с братцем уехала.

Глухо тонированный лимузин забрал Белову. Серьёзные охранники в чёрных очках следили за округой, открывали двери и даже за рулём такой же черноочочный сидел. Интересно, эти – настоящие ифриты, что пламенно-горящие глаза прикрывают, или очки напялили просто для выпендрёжа? Я после кошачьих ушей во что угодно готов поверить. На боевом факультете, кстати, ни одной кошко-девочки не видел, зато на экономическом – у-у-у…

Альвы стояли чуть в стороне, чопорно глядя в неведомую даль. Я гадал – кто же из них королевской крови, раз им Экскалибур (он же Каледвульх) разрешили поносить? И зачем разрешили, если уж на то пошло? Явно ведь, не на князя Пожарского с Артуровым мечом собирались. На кого?

И тут за альвами подкатил экипаж.

– Прикинь, да, – презрительно выплюнул Илюха, – нос нам хотят утереть. Типа они тут одни магические, а мы – так, резинки от трусов.

Мда, нос утереть было чем. За парочкой оловянных приехала старинная карета, безо всякой автомобильной тяги, запряжённая двумя единорогами. Если вы сейчас представили себе белое лошадеподобное создание с розовой или золотой гривой – напрасно. Единороги альвов были чёрными, их ноги вместо копыт оканчивались четырьмя когтистыми пальцами, а во время фырканья во ртах просматривались острые хищнические зубы.