Текст книги "Пожарский 2 (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Да там у них кукуруза в основном!

– Жрать захочешь – и кукурузу сожрёшь. И вообще, картошку они тогда ещё сажать начинали. Разогнались, поди.

Да. У Горыныча была не только дочь, но и сын. Тоже жив, скорее всего. Боги так просто не помирают.

ПОЗНАКОМЬТЕСЬ…

837 лет назад

Змей пребывал в меланхолии. Изволил грустить и пить горькую. На все расспросы бухтел, что жизнь не удалась, всё плохо и бабы, соответственно, поголовно… как бы сказать… непостоянны в своих привязанностях. Пришлось мне выпить заветный, припасённый с Ольхона, бутылёчек с протрезвином и упоить нашего рептилоида чачей до невменяемости. И только после этого Змей сдался и рассказал причину своего горя.

– Говорил я тебе – все беды от баб?

– И ты в очередной раз получил неопровержимое подтверждение своей теории?

– А вот не н-н-а-а-а-адо… – Горыныч закачался как водоросли под водой, поводя передо мной зелёным чешуйчатым пальцем.

Реально, лучше сейчас не шутить, а то перемкнёт его в переходной форме, трансформируй потом принудительно, мучайся.

– Чего случилось-то, говори толком.

Змей горько вздохнул.

– Понимаешь, Димас, – это, он говорит, что так моё имя на кавказский манер звучит, – прилетаю я, зна-ачит, домой. В родную деревню! – Горыныч натурально выпучил глаза. – А мне – мне! – претензии выкатывают!

– М-м?

– Говорят, мол, сынуля мой их, зна-ачит обибает, нет, это, о-би-жает. Во!

– А ты?

– Я грю: какой сынуля, вы чё? Я один как перст, – он всхлипнул, – один, совсем.

Да, тогда Гидра с Ехой ещё не проявились, точно. И Змей страдал.

– А мне старейшины и говорят: прилетел змей, яркий такой. В перьях.

– Что – прям натурально в перьях⁈

– Ну! Да ещё в изумрудных, можешь представить⁈

– Пиштец.

– Сразу заявил, что он – мой сын. Повидаться мол, хочет, – Горыныч шумно высморкался. – И жрёт, гад летучий, по восемь овец в день! Старейшины в панике. Такими темпами, говорят, скоро вообще стад не останется!

– Ну д…

– Я им, говорю, – вы чего? Да ни один человек столько не съест! Обалдели, да? А они мне – а он в образе змея жрёт.

– Ядрёна-Матрёна, – только и смог сказать я.

Змею рассказ доставлял истинные муки:

– Зачем? Зачем восемь, а? – горько причитал он. – Ну обернись ты человеком, приготовь плов, шашлык, зелени возьми… Энергоёмкость же будет выше чем в образе. Ну⁈

Что тут скажешь?

– Э-э-эх! Давай, наливай!

Выпили.

– Ну, я взлетел, да… Лечу, да, ищу. И тут мне ка-а-ак кто-то даст в крыло! Чуть плечо не вывихнул, неприятно так! Я вывернулся, щиты поставил. Смотрю – а это мелкий такой змеёныш, на западе таких «вирм» называют – тоже змей, только без передних лап. Как эта шняга летает – непонятно. Ни крыльев, ни хрена. Шкурка яркая, лазурно-голубая с прозеленью. Пёрышки торчком. Но дура-а-ак… Кто ж на меня в моих же родных небесах нападает? Я ж на одну ладонь посажу…

– Другой прихлопну! – закончил я любимое присловье Горыныча. – Дальше-то⁈

– Да чё там… Сгрёб его в горсть, чуть сжал, да и бросил вниз. Думаю: если настоящий змей – не убьётся. Я, когда пацаном был, знаешь, сколько падал? О-о-о, не сосчитать. Постоянно в лубках ходил. Там же, понимаешь, вся моторика меняется, пока привыкнешь…

– Да понятно, свои сложности.

– Ну так вот. Грохнулся этот приблудыш в долину, анчар старый сломал. Лежит, стонет. Я спустился. Скинул образ, подхожу. Говорю: «Ну что, искал меня, паршивец? Ну, считай, нашёл. Что-то недоволен, смотрю?» Он снял облик, но знаешь, не по-нашему, а… как-то волнами, сперва словно рябью пошёл, а потом уж человек.

Да уж, Горынычу, я знаю, облик сложнее принять, здоровый слишком, а назад – раз, и готово.

– Человек-то обычный?

Змей нетрезво скривил губы:

– Паренёк… на вид лет пятнадцать. Одет не по-нашему. Точнее, почти и не одет. На жопе что-то намотано, сандальки кожаные, весь в браслетах золотых, словно девка какая, даже на ногах. Я говорю: «Э-э-э, кто ты? Что ты⁈ Зачем прилетел, на честных людей прыгаешь?» А он мне ва-ажно так отвечает: «Ты ответишь за свои слова и неуважение! Я – Кет… цаль… коатль, сын великой богини Чимальмы и величайшего мага руссов, Змея. И моя мать, и мой отец вырвут тебе сердце, подадут его мне на завтрак, а тело сотрут в порошок!»

– Опа! Прям вырвут и сотрут?

– Я тоже так спросил. А он губёшки пельменем сложил: «Ты уже дрожишь и боишься, летающий червяк! Правильно делаешь!» Знаешь, Димас, я прям озверел. Ну не в том смысле, что опять в зверя превратился. Чувствую, щас прибью гадёныша!

– Судя по тому, что ты тут, величайший маг Змей Горыныч не вырвал тебе сердце? – усмехнулся я.

– А!.. – Змей горько махнул рукой. – Тока хотел башку ему оторвать, он артефакт портала активировал. Провалились оба – а там солнце, зелень, море синее – короче, помнишь, мы по обмену ездили? Вот прям туда! И эта мразота как заорёт: «Мама! Великая богиня, к тебе взываю!» Не, ну нормально?

– А чего не побежал к мамочке-то?

– Так я ж его за шкиряк держу. Поддал ему пинка, чтоб не дёргался – тут небеса потемнели, тучи такие грозовые, и из ближайшей огромная рожа высунулась. Глаза белым светятся, искры летят! И как гаркнет, меня аж звуковой волной подвинуло: «Кто ты таков есть? Назовись перед смертью!»

– Назвался?

– А чё стесняться? Тихон, сын Михайлов, говорю. А сам все возможные щиты на себя вешаю, усилины, ускорители – всё что есть, ибо чувствую – дамочка серьёзная. Спрашиваю: «А ты кто есть такая, назовись перед смертным боем?»

– И?..

– Хрен вам! Ничего не сказала рыбка, просто ка-а-ак даст молнией мне по кумполу! Знаешь, что-то меня это совсем расстроило. Сначала мелкий говнюк мне мамой-папой угрожает, теперь эта психопатка здоровенная… Перекинулся в змея мгновенно. То ли по злобе, то ли чего напутал, аж двенадцать голов вместо шести выкинул! Одна огнём плюёт, другая кислотой, третья льдом, половина круговую оборону заняла – короче, полная автономия, удобно! Как давай мы с этой великаншей мослаться! В тучах трещит, молнии шибают! Но, чувствую, сильнее я. Вот как шарахну её, так она маленько меньше становится. А от плевков, огненных да ледяных с кислотными, ей вообще сильно плохело. В ближний бой пробился, извернулся, ка-а-ак дал ей хвостом по плечу! Она и полетела вниз, а пока летела уменьшалась, уменьшалась и доуменьшалась почти до нормального человеческого размера. Вбило её по пояс в каменную площадь, аж земля загудела. Плюхнулся я на пирамиду, помнишь, небось? Скинул облик, да пошёл к девке, на место падения.

– Жива хоть?

– Живёхонька! Торчит посередь каменной площади памятником имени себя. Подошел, присел на корточки перед ней, спрашиваю: «Что ж вы мамаша, за сыночком-гадёнышем не смотрите, не воспитываете? Его ж убить могут. Чем я, кстати, сейчас займусь!» А она головой мотнула, чтоб, значит, волосы назад, и говорит человеческим голосом: «Что, Змей, так и убьёшь сына?»

– Чимальма?

– Н-но. Говорит: «Что, Тихон, забыл, как кувыркал меня, пока друг твой в Великой пирамиде экзамен держал? Силы мужские, а память девичья?» Дал я ей руку, из земли вытянул, и пошли мы с сыном знакомиться, Кетцалькоатлем, язык сломаешь, Пернатым Змеем… Вот такая история, Димас. Сын уже взрослый, вырос без мужской руки, в боги себя записал с материнской помощью. А мы тут сидим в пещере, чачу пьём. Эх, бабы…

21. ВОПРОСЫ НАСУЩНЫЕ

ПРАВИЛЬНЫЕ ЗНАКОМСТВА

Итак, мы выдали управляющему Андрею указания, спустились во двор Пожарской усадьбы и уселись в «Призрак». Кузя чуть приоткрыл окно и погладил маленького бронзового дракончика, деловито взобравшегося на спинку его сиденья:

– Что, сразу к Змею?

– Поехали. Мало ли, может у них отношения между родственниками испортились, я мы тут губу раскатываем.

Змей, облачённый в пижаму с котятами и мягкие пушистые тапочки, сидел за столиком в своей личной комнате Кошевой лечебницы и рисовал.

– Здоро́во, старый греховодник! – я сел в кресло напротив, но не очень близко – очень уж активно полоскал Змей в банке с мутной водой свои кисточки. – Чего это тебя на художества потянуло?

– Митька!!! – обрадовался Горыныч. – Сам, живой!

– Да что бы со мной сделалось!

– Я ж, понимаешь, думал, что допился до розовых слонов… Хотел до тебя смотаться – Кош не пускает, замучал совсем своей терапией, – Змей вдруг подозрительно прищурился: – А девушка была? Азиаточка, с большими, – он причмокнул, – такими… глазами… М?

– Была-была. Напугал ты её до посинения, так что на взаимность можешь не рассчитывать.

– Жаль, жаль…

– Чего рисуешь, спрашиваю?

– А-а… Кош сказал проработать свои страхи… Мето́да, говорит, новая – арт-терапия.

– Арт чего?..

– Да… ерунду всякую нарисовал! – Горыныч поспешно смял листок и кинул в мусорку. – Ты ж знаешь – я горец, какие страхи, ара?

Он подчёркнуто бодро засмеялся, но я-то успел увидеть. На листочке маленького одноголового Змея гонял другой, двенадцатиголовый змей. Змеища. С большими-пребольшими… глазами, мдэ. Надо Кошу сказать, пусть что-то решает, у него башка большая.

– Слушай, Змей, мы ж к тебе по делу.

Я изложил выросшую передо мной проблему. В полный рост, можно сказать.

– М-да, дела-а-а, – протянул Змей. – Кешку-то[15]15
  Это Кетцалькоатля, значит.


[Закрыть] я давно не видел, лет… не знаю даже, сколько. Как совсем сплохело – точно не видались. Да до того ещё… – он склонил набок голову, задумчиво пошлёпал себя по благородной лысине. – Ладно, сиди – не сиди… Пошли, что ли?

– Ты чего, Горыныч, забыл? Я ж у них пожизненно в чёрном листе прибытия!

– А-а-а, точно! Сердце Кинич Ахау! Ты, кстати, в курсе, что он именно из-за его потери раньше времени на пенсию ушёл?

– Сам Кинич Ахау?

– Ну.

– И где он?

– Говорят, шифруется где-то на малых островах, культик себе завёл – чисто для души, никакой кровищи, гулянка каждый день, толпы танцующих голых женщин.

– Прямо голых?

– Н-ну-у… какие-то там цветочные гирлянды на себя вешают, вроде бы. Но это не точно.

– А после – массовое совокупление?

– Не уверен.

– Ну и что это за культ? Нещитово.

– Считаешь, надо навестить дедулю и внести необходимые изменения в… э-э-э… процессуальную часть?

Кузя, слушавший наш разговор развалившись в кресле для солнечных ванн, только засмеялся.

– Обязательно внесём, Горыныч, – уверил я. – Но потом. Сегодня меня волнует вопрос жратвы. Ты же не хочешь стать причиной голодной смерти целой вотчины? А там детишки. Они будут слабо тянуть к своим матерям прозрачные ручки…

– Ой, перестань! – Змей вскочил. – Иду я, иду уже!

– Костюмчик только смени, – попросил я. – Не оценит ведь сынуля.

Змей сердито посмотрел на себя в ростовое зеркало и скрылся за ширмой, где стоял плательный шкаф, бормоча:

– А всё моя добрость…

Через пять минут он стоял перед зеркалом в блестящем костюме наследного горского князя, суровый и подтянутый.

– Ну всё, я пошёл. Если не вернусь…

– Но-но-но! Я тебе дам «не вернусь»! Все бордели ацтекские пожгу к херам! У меня теперь опыт есть.

– Какой-такой опыт? – Змей тревожно посмотрел в зеркало на меня, на Кузю. – Какой опыт, ара?

– Да я у себя в вотчине в прошлые выходные блудюшники чистил. Сжёг штуки три или четыре, не считал.

– Ты с ума сошёл? – Змей с усилием поправил горловину рубашки. – А девочки?

– Девочек вывел, конечно. Отправил усадьбу Пожарскую отмывать.

– Извращенец! – осудил меня Змей. – Ладно, я пошёл.

Не успел Змей шагнуть в портал, как дверь в коридор открылась, и вошёл Кош.

– Здравствуй, Дмитрий. И тебя тоже приветствую, Кузьма.

Пока мы кивали и желали ему тоже не хворать, Кош прошёл до рисовального стола Горыныча, достал из мусорки смятый бумажный шар, развернул, покачал головой, пробормотал что-то вроде «какой неприятный побочный эффект».

– Ты за дверью, что ли, ждал? – усмехнулся я.

– Я должен был прийти с ним побеседовать, – Кош поёжился, словно его заподозрили в чём-то неприятном. – Слышу – твой голос. И не стал заходить. Я, понимаешь ли, вообще-то, запретил ему порталы куда-либо ставить.

– А что такое? – я даже встревожился. Вдруг мы Зме́юшку на верную смерть послали? Что делать? Бежать догонять?

– Да боюсь, сорвётся. Не вышло бы рецидива.

– А-а-а… Ну, извини.

– Да что уж… Тебя тоже понять можно, за людей переживаешь… – Кош побарабанил пальцами по столу. – Знаешь ли, Дмитрий, пойду-ка я, – он аккуратно скомкал рисунок как было и положил обратно в мусорку. – Змей вернётся – ты не говори, что я заходил. А я представлю всё, как будто занят был, опоздал. Пусть он думает, что я про его отлучку не знаю, захочет – сам расскажет. Не будем его лишний раз… травмировать.

Экие у них тут сложности…

Кош ушёл, а мы с Кузьмой остались скучать.

– Бать, ты про заброшенные дворы что думаешь?

– Да уж всю думалку себе сломал. Если бы не недород, я бы смело на их место других посадил.

– Сманивать с чужих вотчин сейчас нельзя, – предупредил Кузьма, – дело подсудное.

– Это и раньше паскудством считалось, если ты помнишь.

– Так потому и закон придумали, чтоб крестьяне не перебегали. Где приписан – там сиди.

– Это понятно… – я, почти как давеча Кош, побарабанил пальцами по подлокотнику. – А против того, чтобы людей купить да на своей земле посадить, закона нет?

– Так нельзя человечков без земли покупать, пап.

– Это у нас нельзя.

– А папуасов привезёшь – уж они тебе нахозяйствуют!

– Нет, такой рабский торг нам не нужен. А скажи-ка, сынок, в Стамбуле всё ещё продают славян?

– Честно – не в курсе. Но если лихие людишки всё так же лютуют по югам – должны. Мужиков там только всегда было мало, если ты хочешь именно славян. Подозреваю, что предлагать опять же будут в основном эфиопов. А какие из эфиопов русские крестьяне?

– Да уж… – я представил перспективы. – Нет, негров рассматривать не будем. Ну… разве что каких-нибудь особо мастеровых. Так-то у нас кхитайцев своих через три года восемь тыщ в человеческое состояние вернётся. Если с расчётом на то баб подкупать? Не задуреют бабы за три года-то?

– А если старый император ошибся, и бойцы так терракотовыми и останутся – а у тебя восемь тыщ баб? Чё делать будем?

– Вопрос…

Мы ещё так и этак покрутили тему, и тут явился Змей, довольный, как боевой слон Александра Македонского, оставленный на постой в индийской деревне.

– Ребятушки, – он потёр руки, – папа ещё может!

– Что, Кешка таки не захотел делиться?

Змей фыркнул:

– Чтоб он добровольно чего-то захотел, небо должно на землю упасть! Выпендриваться начал, перьями трясти. Мол, подходим к нему без уважения… – Горыныч выглянул в коридор и крикнул кому-то: – Милочка! Принеси-ка нам чаю на три персоны, будь добра! – смёл одним махом краски со столика.

– Ну, а ты?

– Я говорю: «Э, ты забыл как с папой разговаривать, да? Посмотри, папа был слишком борзый, папе лишние головы прижгли, одну оставили! А ты? Тебе твою дурную бошку прижгут – во что есть будешь?» – Змей довольно засмеялся. – Будет вам и картошка, и кукуруза и эта… фасоль! Две недели продержитесь? Кош меня из своей богадельни выпустит, лично явлюсь, проконтролирую, а то Кешка опять выдрючиваться начнёт, я его знаю…

В двери коротко постучали, и въехала тележка, уставленная кружками и плошками.

– Ну что, по чайку?

– Слушай, брат, что-нибудь посерьёзнее конфеток там у тебя есть, э?

Змей критически оглядел поляну:

– Ва-а-ай, смотри: хачапури с сыром есть, чебуреки-беляши-и-и, самса с мясом барашка – хватит, э? Или шашлык-машлык заказать?

– Пойдёт, брат! – я подвинулся поближе к столу. – Кузя, у нас сегодня сложный вечер, налетай, дарагой. Тьфу ты, ядрёна-Матрёна, Змей, как подольше с тобой пообщаешься, так этот акцент и прёт…

ЕЩЁ ЭКСПЕРИМЕНТЫ

От Горыныча мы поехали… нет, не домой. Точнее, машину мы загнали домой, в специальный павильончик под названием «гараж», недавно отстроенный во дворе городского особняка. Такая удобная штука! Я сразу предупредил, чтоб в моё отсутствие никто в этом гараже не ошивался – не хотелось бы человека переехать. А возвращаться порталом прямо в гараж (и также выезжать оттуда, не открывая ворот) очень удобно оказалось!

Вот и сейчас мы въехали на отведённый для «Призрака» прямоугольник, закрыли машину и… тут же шагнули малым порталом в Академический двор – ближе ко входу в тренировочную зону, где пространственная магия ещё более-менее работала. Вокруг было сумрачно и совсем пустынно.

– Вон она подъехала! – сказал Кузьма и бодро обратился фибулой.

Да, сегодня мы с Момоко собирались повторить эксперимент со Святогоровым ложем, но уже без Кощеевых капсулок, а то у меня в прошлый раз чуть крыша не улетела.

Момоко сегодня была в довольно длинном плащике – всё-таки сентябрь за середину перевалил, по вечерам прохладно, мёрзнет она, наверное. А вот когда мы только зашли в музей, обнаружилось, что под плащиком на ней было надето восхитительное ничего.

– Так. Только не здесь! – мне пришлось приложить усилия и взять себя в руки. – Нам надо добраться до источника, иначе не видать тебе сияющих глазок.

– Тогда пошли скорее! – Момоко схватила меня за руку и поволокла в избушку с целеустремлённостью тарана.

Да я, в общем-то, и не сопротивлялся.

И было хорошо. Во всех отношениях, да. Пусть скачок не такой существенный, не двадцать единиц прибавка, а пятнадцать – зато и ощущения нет, как будто мозг вынули, хорошенько взбили, а потом обратно в голову заправили. И ушла Момоко вполне своими, пусть и слегка трясущимися, ногами. И даже дорогу из-под ресниц слегка подсвечивала.

Приближались очередные выходные. Я решил, что после опыта своей вотчины в Салтыковские деревни подавно не хочу на ночь глядя соваться, и выезд отложил на раннее утро субботы. Вечер пятницы посвятил больничке и двум бронзовым вивернам. Со всех сторон молодец.

САЛТЫКОВСКИЕ

На самом деле, пора перестать называть мои новые имения таким образом. Никакие не Салтыковские, Пожарские – и точка!

Поскакать в своё время по Русскому царству мне пришлось изрядно, так что не в сами деревни, конечно, но так, чтобы до них оставалось час-два пути, портал я поставить мог. Состав экспедиции был почти прежний: Мы с Кузьмой в «Призраке», шофёр с Фёдором – в грузовике, девять бронзовых волков (в кузове) и сегодня вместо двух помощников, оставшихся в Засечине – шестеро терракотовых воинов. Трое сели с нами, трое – в кузов грузовика. Я открыл портал недалеко от небольшого городка в Омской губернии, убедился, что грузовик благополучно проследовал за мной и свернул переход. Покатили на север. Кузя держал в руках папку с документами, картами дорог и прочими важными бумагами:

– Что характерно, все пять деревень находятся далеко за Уралом.

– Ну а как ты хотел? Чтоб тебе жирное место отдали поближе к столице, да где всё в ряд выстроено? И то я удивлён, что так быстро пять деревень нашли, чтоб дворов было не менее трёх сотен.

Кузя тряхнул бумажками:

– Меня посетила гениальная и неприятная для нас мысль.

– Меня она тоже посетила. Что на деле всё может оказаться вовсе не так красиво, как в бумагах?

– Ага. Дай-ка я проверю… – он порылся в папке. – Ну вот. Самой свежей ревизской сказке[16]16
  Документ, представляющий собой нечто вроде локального акта переписи населения.


[Закрыть] шесть лет. А есть которой девять! Поди знай, что там в натуре деется…

– Приедем – увидим. Первая сравнительно недалеко, минут двадцать всего ехать.

22. БОЛЬШАЯ РЕВИЗИЯ

ОМСКАЯ ОБЛАСТЬ

Итак, радовало хотя бы то, что в деревеньке Ляпляково не засеивали землю дурнотравьем. Здесь были нормальные поля, выпасы, по которым пока ещё прохаживались не загнанные на зиму в стойла стада коров, и даже крошечный общинный сахаросвекольный заводик. Только вот из трёхсот пятнадцати значащихся в ревизской сказке дворов сорок семь были заколочены – а крестьян, оказывается, целыми дворами переселили по государеву приказу на южную границу, организовав нечто вроде полувоенных поселений для защиты от набегающих степняков. Подобная картина наблюдалась и в Брыжкино – деревне, отстоящей на полтора часа езды от этого места. Тоже пятнадцать процентов населения как корова языком смела. Государев живой налог, по указу. А то, что переписи с тех пор не проводили – так срок не подошёл, десяти годов не истекло.

– Вот, вроде, и по закону всё, – хмуро сказал Кузьма, когда мы нырнули в следующий портал, – и по документам всё верно – вот они, дворы. А что они пустые – так никто не обещал, что полные будут.

– Да ладно, не ворчи. Люди живут, детишек рожают. Заселят и эти дворы. Да уже бы заселили, если б какой-то дурак не велел им чужое не трогать. Смысл? Как будто переселенных кто-то вернёт. Да и отношение к хозяину земли соответствующее.

Узнав, кто мы такие, сразу откуда-то выбегали нарядные молодки с караваями на расшитых полотенцах – всё честь по чести. От предложенных кушаний мы там отказались – только от своего стола недавно, но от пышного хлебушка я для порядка отщипнул – хорош.

– И всё-таки неприятно чувствовать себя так ловко нагретым, – посетовал Кузьма.

– Зато старосты нормальные.

Это меня особенно радовало. Серьёзные, деловитые мужики, хватка хозяйственная. В обеих деревнях я велел излишками не расторговываться, обещав скупить всё, что сами не съедят, пусть даже по цене вдвое выше ярмарочной – заморское-то зерно не посеешь, не вырастет оно у нас или вырастет, да не вызреет.

ПО ЕНИСЕЮ

Из Омских окрестностей скакнули в Красноярские. Третья деревушка была рыболовецкая.

– Приехали, однако? – спросил Кузя. – По карте – всё.

– Да, дальше почелночим.

Я съехал с дороги в пыльные бурьяны, следом пристроился грузовик. Все выгрузились и со сдержанным любопытством озирались по сторонам.

– Гористо тут, – высказался Фёдор. – А деревня-то где?

– До деревни дороги нет, только по реке. Если верить карте, около двадцати километров. Можно попытаться в городке кораблик какой-нибудь нанять да на нём черепашиться, а можно как мы – прыгать в зону видимости. Енисей – река широкая, по берегу большие шаги можно делать, километра по два, а то и по четыре. Фёдор, на тебе каждый раз пригляд: чтоб никого не потерять. Искать сильно несподручно будет, обратно большим шагом шагать будем, сразу сюда.

– Понял, ваша светлость.

– Хаарт, двоих ребят для присмотра за машинами оставь, – я, конечно, размытие на них поставил, но мало ли. – И пошагали!

До деревни Большие Сети пришлось сделать шесть портальных шагов. Последний – на пределе возможности. Предупредил Кузю: «Я пустой».

«Подзарядить?»

«Нет пока. Посмотрю, как Горушевы приборы справляться будут».

Настроение у меня было вполне неплохое. Сегодня я объявил перерыв от каналорасширительных уколов, меня не тошнило, и я внезапно осознал, какой это замечательный повод для радования жизни!

У берега возились с сетями мужики, увидели нашу вываливающую из портала компанию – рты поразевали.

– Это кто ж вы такие будете? – справился с оторопью один из рыбаков.

– А это нынче – хозяин сего благословенного места, – весело отрекомендовал меня Кузьма, – сам князь Дмитрий Михайлович Пожарский, с сопровождением.

Мужики стянули шапки и закланялись, сходу начав скорбно жаловаться, что место не особо и благословенное.

– Пойдёмте-ка осмотримся, – остановил их я, – с ревизскими сказками сверимся да поглядим на ваше житьё-бытьё. Там и расскажете свои беды-несчастья.

– И пожрать бы чего-нибудь неплохо, – многозначительно намекнул Кузя. – Его светлость когда сыт – он сильно благодушнее, чем когда голоден.

– Это мы мигом! – старший кивнул совсем молодому пареньку, и тот зайцем помчался к выстроившимся выше по берегу домам.

В общем, встречали нас и караваем, и накрытым столом. Рыбы царской во всяких видах – завались! Наелись, как те тузики.

– И чего ж вам, люди хорошие, неладно живётся?

И услышали от мужиков драматическую повесть. Река давала рыбу щедро – ловить не переловить. Только далеко деревенька получилась… да от всего, чего угодно. Дорог (в чём мы лично убедились) нет. Всю рыбную торговлю под себя несколько купцов-рыбопромышленников забрали. Сговорились меж собой, мерзавцы. Покупные цены на рыбу держат низкие, и с каждым годом всё ниже, совсем уж гроши предлагают. А хочешь купить что – снасть или продукты – так ломят даже не втридорога, а в пятеро-семеро, да и за тем ещё до ближайшего городка грести.

– Сами-то не сеетесь? – уточнил Фёдор.

– Неугодья для пашни, – пояснил староста. – С огородами ещё изгаляемся, картопля вот неплохо растёт, вместо каши приспособились. А без хлебушка грустно.

И тут с хлебом затык. Да ещё переписали их каждую семью как отдельный двор, даже если сыновья от родителей не отделились – чтоб, дескать, от уплаты денежного оброка не увиливали.

Так. С этими, похоже, разгребаться особым манером надо. И начнём с денег, которые мимо наших рук плывут.

– Рыбу забирать теперь Фёдор будет, – Фёдор, услышав о таком повороте дела, страшно удивился. – По реке нам без нужды плавать, напрямую в Москву сдавать будете. Думайте, как сохранять: коптить ли, солить, потому что чаще, чем раз в неделю вряд ли сподручно будет. Бочки какие, соль, прочее что для заготовки потребно – всё Фёдору записать.

Управляющий поднял ладонь:

– Позвольте, ваша светлость? – я кивнул, и он деловито обернулся к старосте: – Ежли у вас бабёнки в лес по ягоду бегают – мы б и ягоды взяли, вещь пользительная, да и на пастилу отлично идёт. Заготовленное всё не россыпью, а сложить в одну телегу, да с описью, – он слегка запнулся: – Грамотные есть?

– Я грамотен, – солидно ответил староста, – да почти все мужики разумеют.

– Отлично. Также к собранному список вам потребного приложить: чётко, по пунктам.

– И если вдруг у вас из-за этого с местными проблемы начнутся, – прибавил Кузьма, – не стесняйтесь, а сразу князю пожалуйтесь. Он своих людей никому обижать не дозволяет, ни каверзы чинить.

Мужики многозначительно переглядывались, а я прислушивался к ощущениям и внутренне хвалил Горуша: проводник с мелким накопителем в паре работали отлично, маны набралось уже столько, что и на портал до машин хватит, и на следующий – уверенно. Фёдор забился на дату первого пробного рыбного портала, сделал в своей пухлой амбарной тетради, с которой нигде не расставался, какие-то пометки. Пора и честь знать.

Рядом с машинами сидели волки. Деловая пчела собирала пыльцу с жёлтого донника прямо у них под носом – и это был единственный нарушающий тишину фактор.

– Ну что, – Кузьма развернул карту, – дальше на восток?

Этаким темпом мы за один день все пять деревень успеем обскакать!

СУХОЙ РАСПАДОК

Большие Сети мы покидали в благостном расположении духа. Почему-то казалось, что всё у рыбаков наладится отлично – с Фединой-то практической хваткой.

Никаких знакомых городов близко к точке расположения деревни Сухой Распадок не было. Да там вообще ближайший город чуть не в сутках пути, зато…

– Вот тут я бывал, – я ткнул пальцем в карту. – Это, Кузьма, ещё до твоего рождения было. Ярена тогда металась по всей Сибири, место силы себе искала. Как же! Кош на Байкал зачастил, Горыныч по наследству на Кавказе, я к корням Уральских гор свои копилки пристроил, а она – вроде как не пришей кобыле хвост.

– Значит, здесь источник энергии выходит?

– Небольшой. Потом она помощнее нашла, но место я помню.

Мы выкатились из портала на странное место. Это был узкий, метров в сто, и длинный распадок меж двух крутых сопок, сплошь засыпанный серой, гладко обкатанной галькой. И вопреки названию распадок был как раз-таки мокрый. Ровно посередине каменной подложки тёк ручей – расползшийся вширь насколько можно, местами чуть не на половину плоского пространства, но мелкий, курице по колено. Здесь было гораздо холоднее, чем во всех предыдущих деревнях, и гораздо ближе к вечеру. А из-за того, что солнце уже зашло за гребень западной сопки, здесь было ещё и сумрачно.

– Оно? – Кузьма указал в окно на выбеленный лошадиный череп и несколько сложенных пирамидками широких камней рядом с ним.

– Да тут всё – оно, энергия вдоль распадка течёт.

– Мрачновато. И чувствуешь… странным тянет? Как будто здесь некроманты пошаливают.

Ощущение действительно было. И оно мне тоже не нравилось. Диких стихийных некросов ещё в моё время на принудительное окультуривание в Академию отправляли, а тех, кто не хотел – выкашивали. А с другой стороны, они ведь за восемь веков могли и заново расплодиться, правильно?

– А чего это они встали? – спросил вдруг Кузя.

Я глянул в зеркало заднего вида – впрямь, стоит грузовик. Из кузова уже и кхитайцы выглядывают.

– Ну, пошли проверим.

Картина в кабине вырисовывалась странная. Фёдор сердито уговаривал шофёра ехать, а тот только трясся и мотал головой: «не хочу» да «не могу». Я открыл дверцу и сразу почувствовал едва уловимый характерный запах. Коротко свистнул, заставив парня обернуться, и уставился в его расширенные от ужаса зрачки:

– Скажи-ка, Добраша, фамилию Чернышов ты взял наследственную? У вас в роду у всех шерсть чёрная? На пальцах вон пробивается.

Он с ужасом посмотрел на свои руки, судорожно вцепившиеся в руль… и издал тихий скулящий звук – больше не смог бы, хватка у Кузьмы больно крепкая.

– Кучно пошли, – с видом исследователя высказался Кузьма, – второй экземпляр за месяц.

– Подозреваю, ты ещё насмотришься. Отпусти его маленько хоть, спросить хочу. А ты, Фёдор, выйди из машины, вдруг он руками махать начнёт. Снесёт тебе полбашки, где я такого управляющего ещё найду?

Оборотень сипло дышал и исходил холодной испариной.

– Ну?

– Я не могу туда ехать. Потом скажут, что я вас нарочно туда заманил… И вам не надо. Уходить вам надо, пока можно. Луна нынче полная…

И впрямь, над восточной сопкой поднималась луна, круглая и жёлтая, как головка сыра. Но меня интересовало другое.

– Как же ты у нас-то оказался? Не казачок ли ты засланный?

Добраша испуганно замотал головой.

– Как в Москву попал?

– Из рода сбежал.

– Прямо-таки сбежал? Сам? И никто из старших тебя не догнал да не вразумил?

– Я мелкий был. В барахле у приказчика приезжего спрятался, в тюках с мехом, так до города никто и не заметил, а там сразу в поезд погрузили. Гремело страшно, я и вылезти боялся. Думал, с голоду помру.

– Не помер, – сердито сказал Фёдор.

– М-м, – оборотень мотнул башкой. – На третий день в наш вагон ящик с копчёными колбасами загрузили. Я и, – он пожал плечами, – подъел маленько.

– И что, прям-таки до Москвы доехал? Да отпусти его, Кузьма, никуда не побежит.

– Не, во Владимире взялись ящик сгружать, заметили следы. А я наелся да уснул в шкурах. Маленький был, говорю же. Хорошо, в человеческом теле, а то прибили бы меня там же. Смотритель за шкирку встряхнул, говорит: «Откуда ты, с какого городу-деревни?» А я и не знаю. «Родня где?» Я и ляпни, что все померли. Почесал мужик в затылке, да и сдал меня в городской приют. Я сперва удрать хотел, а потом думаю: кормят-поят, хоть худо-бедно. На куски рвать никого не понужают. Учат. К книжкам я пристрастился. А потом к профессии стали приставлять, я на автомобили напросился. Механика, управление. Три года за то в училище отслужил, науку отработал.