Текст книги "Весёлый Роджер (СИ)"

Автор книги: Ольга Вечная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Подхожу к «Кашкаю», отключаю сигнализацию, рывком открываю дверь – гипнотизирую руль. В спину ощутимо подталкивает порыв ветра, дескать, вперед, чего маячишь попусту, солнце отражается в чистом, до блеска, капоте. Привычное сиденье вдавливается в спину, ремень безопасности щелкает справа. Дышу.

Пока доехал до «ФотоПиратов», пропотел насквозь, благо в студии имеется душ.

– Нет ее, и не было, – говорит Тамара, едва переступаю порог. Тома в своих огромных очках деловито смотрит в ноутбук, быстро шаря мышкой туда-сюда – полагаю, сохраняется и сворачивает очередную компьютерную игру.

– Вот дрянь тощая, выловлю, по *опе ремнем первым делом.

 Арина, которая должна была здесь меня ждать вместе с Марком, вновь не явилась.  Телефон у нее недоступен. Мама утверждает, что девица-красавица ночевала у Веры, но это неправда. Не звонить же Артему, в самом деле? Кажется, он единственный в этом квесте обладает максимальным количеством информации о загадочном бойфренде сестры. По моему настоянию мама контролирует количество съеденного Ариной, но либо у сестры завелись паразиты, либо она блюет после каждого приема пищи, потому что позавчера она показалась мне прозрачной. Хочу обсудить с Верой возможность позвать Арину пожить у меня хотя бы недельку. Скажу сестре, что нужна ее помощь, дело жизни и смерти. Налгу, если потребуется, прикинусь еще более ущербным, чем есть на самом деле.

Разбираем с Томой накопившиеся дела. Томочка – умница, благодаря ей хоть где-то удается сохранить порядок.

– Проблемы, Виктор Станиславович? – спрашивает она между делом.

– Ты помнишь день, когда их не было?

    – Решаемые хоть?

    – С твоей помощью – сто процентов. – Договариваемся о нескольких акциях и рекламе для привлечения новых клиентов. Студия дает стабильный доход, гасит часть кредитов и ипотеки.

    У Веры в съемной квартирке приходится еще раз помыться, потому что от предчувствия, что «Кашкай» вдруг самовоспламенится вместе со мной внутри, сердце едва не выпрыгивает из груди, потовые железы работают на все катушку, пью воду бутылка за бутылкой, она тут же выходит через поры. Одолевает страх какого-то другого, подсознательного уровня, когда убеждаешь себя, что все в порядке – выходи на сцену, зрители давно ждут тебя хорошего, для них – лучшего, а в голове бахает: нихрена не в порядке. Либо беги немедленно, либо грохайся в обморок. Какая-то часть в затылке в попытке парализовать замедляет движения, а картинка перед глазами уплывает влево, рулевое колесо поломалось. Поэтому приходится «подруливать», слегка дергаясь вправо. Платон Игоревич успокаивает: дескать, проявляются побочки обезболивающих. Но уже третий день без таблеток, сука, пытаюсь скорее слезть.

    От Марата Эльдаровича тишина. Курить по-прежнему не получается.

    Наскоро принимаю душ в Вериной ванной комнате для гномов, то и дело упираясь локтями в стены, затем начинаю одеваться. Понимаю, что забыл захватить чистую майку, а сегодняшнюю одевать не хочется, брезгливо бросаю ее на пол. Оборачиваю полотенце вокруг бедер, выхожу в комнату:

    – Вер, у тебя же есть для меня чистая футболка? – слова застревают в глотке, обрываясь, как и желание существовать в принципе. Так бывает, когда приходится раздеваться перед врачами или вообще раздеваться. Я называю свою реакцию на ужас в глазах других, увидевших меня голым, минутой слабости.

    Этого еще не хватало.

В крошечной комнате помимо Веры находятся еще два человека: незнакомые девушки лет двадцати пяти. Увидев меня, одна из них ойкает, зажимает ладонями рот, а другая – выпучивает глаза, хватается за сердце, выдавая что-то вроде «Господи, спаси и сохрани нас всех». Спасибо, что не перекрестилась.

– Добрый день, – говорю коротко, бросаю взгляд на покрасневшую до ушей Веру, и быстро ретируюсь обратно, борю порыв для верности закрыться на защелку. Неудобно получилось.

    А она ведь стукнула в дверь и что-то сказала несколько минут назад, но я не расслышал. Просовывает мне одежду, натягиваю, упаковываюсь полностью, даже рукава толстовки раскатываю, максимально натягивая на кисти рук. Жаль, что не поможет. Зачем-то перекладываю гель для душа с верхней полки на нижнюю. Замираю, глядя на густой, насыщенно пахнущий гель, оставшийся в ладони, смешивающийся с чем-то красным, жидким. Упаковка в ладони дала трещину, порезался об острый край.

    Наверное, уже не стоит предлагать вместе поужинать где-нибудь в честь праздника. У Веры же День Рождения сегодня. Мы, правда, вчера ночью уже начали отмечать, но собирались сегодня продолжить. В качестве подарка решил пока не говорить, что ее обнаженное фото занимает уже тринадцатое место на Фестивале, голосование идет полным ходом. Главное, чтобы в десятку не вошло, о первых десяти работах делают обзоры популярные блогеры, реклама идет колоссальная. Тринадцатое место – неплохо, я полностью удовлетворил свои амбиции. Пожалуйста, хватит за меня голосовать. Прекратите.

    – Это не заразно, – говорю, выходя из ванной. Девушки смотрят на меня слегка округлившимися глазами, надеюсь, не будут требовать деньги на психоаналитика, а то мне самому на него в последнее время едва хватает.

    Вере неловко и передо мной, и перед ними. Спорим, они поглядывают на нее, гадая, как она это делает – трахается с уродом, сколько водки выпивает перед этим, как сильно зажмуривает глаза, представляя, что вместо лысого чудища ее имеет Райан Рейнольдс или какая-нибудь другая звезда.

    – Классные татуировки, – говорит мне одна из них – полненькая блондинка, довольно симпатичная. Вера пытается нас познакомить, называет имена, которые мгновенно вылетают из памяти.

    – Спасибо. Хочешь, и тебе сделаем? У меня абонемент, – подмигиваю. Она снисходительно улыбается, а другая, темненькая, в очках и построже, выразительно смотрит на Веру. – Шучу, – добавляю. Тоже смотрю на Веру: – Поеду, дела есть. Если что, звони, ладно?

    – Я провожу, – Вера следует за мной, а на лестничной площадке просит задержаться. – Милый, прости, что так вышло. Я тебе говорила, что ко мне подружки приедут. Забыл?

    – Нет, это я специально, – усмехаюсь.

    – Тогда ладно.

    – Арина опять не пришла, представляешь. Не отвечает на звонки, пробовал набирать с разных номеров. Еще физиономия этого Марка кажется смутно знакомой, но никак не могу вспомнить, где его видел. Хоть раз бы еще встретиться.

    – Это очень странно, Вик. У нее сотни фотографий в «Инстаграме», а с Марком – ни одной. И фамилию не называет. У Арины вся жизнь напоказ. А стоит начать говорить о Марке, у нее или батарея садится, или тема вдруг переводится. Что-то она скрывает.

    – Докопаемся. Ты ей звони периодически, если возьмет трубку – сразу мне сообщи, хорошо?

    – Конечно.

    – Держи, – протягиваю ей ключи от машины и кредитку, – развлекайтесь. С Днем Рождения, Вер. Двадцать четыре – это круто.

    – Чувствуется, что долго думал над поздравлением. Душу вложил.

    – А то. Заправишь полный бак?

    – Конечно. Точно ничего, что оставляю тебя без машины?

    – Нормально. Хочу пройтись. Еще раз прости, что так вышло с подружками.

    – Пообещай, что не будешь расстраиваться. Я по этому поводу не комплексую, ты тоже не смей. Да и не перед кем, честно. Мне нет дела, что они подумают.

    Киваю. Вставляю наушники, вприпрыжку спускаюсь по лестнице, натягиваю капюшон посильнее, быстрым шагом следую в сторону дома.

     Вот он я, на виду, пешком иду. Марат Эльдарович, ну сделай уже следующий шаг, ожидание – невыносимо. Не прячусь я ни разу, готов. Пока на нервах, в предвкушении финала, совершаю ошибку за ошибкой. Прошлое накатывает, выжимает с трудом заслуженное светлое капля за каплей, душит, жжется. Не рехнуться бы, вцепиться зубами во что-то. В кого-то. В Веру. Урод, сам падаешь и ее тянешь. А пальцы автоматом ее за плечи держат, знаю ведь: если отпущу – конец придет. Не нужен мне кислород, который она не выдыхает. Не будет он усваиваться. Влюбился по уши.

Жду суда, как важнейшего дня в жизни. Почему-то не сомневаюсь, что этот день многое изменит.

***

Я ошибался. Ожидание катастрофы заканчивается за неделю до суда в понедельник. На часах почти три ночи, когда начинает разрываться телефон, арендодатель, у которого снимаю помещение для фотостудии, сообщает, что весь первый этаж здания горит.

***

    Он сидит на своем жестком, как каменистый берег у бескрайнего моря, диване и смотрит в пол, думает. Выглядит спокойным, но руки дрожат. Пальцы слегка дергаются, глаза выпучены, – Белов обескуражен.

– Поедешь туда? – спрашивает Вера. Вик пожимает плечами.

    – Надо посмотреть, удалось ли спасти что-то из оборудования. И связаться с Томой.

    Звонит Тамаре, некоторое время они обсуждают, что было застраховано. А сразу после того, как арендодатель сообщает, что пожар затушили, срывается и уезжает. Хочется поехать с ним, поддержать, но Вера понимает, что он этого не хочет. Есть проблемы, которые должен решить сам, без ее помощи. Она ложится в кровать, но сон не приходит.

Непростой выдался месяц для них обоих, учитывая, что за это время они ни разу даже пальцами друг друга не коснулись. Наверное, так бывает в семейной жизни. И так поначалу все было слишком хорошо.

Неуловимая Арина, которую приходится караулить у подъезда и которая будто в рот воды набрала, на все вопросы выдает короткое: не твое дело, отстань. Очень по-взрослому. Полина Сергеевна, вместо того, чтобы помочь разобраться в проблемах дочери, улетела в Индию купаться в сомнительно-целебной реке Ганг и медитировать. Отпуск у нее дважды в год, и перенести его нельзя, но Вик убежден, что стоило бы попытаться, дело серьезное. Дядя Коля отмахивается, утверждая, что такая уж конституция у Кустовых – сколько ни ешь, не толстеешь. Но у него очередная молоденькая любовница, ровесница Арины, так что мужчине не до проблем взрослых детей.

    На работе у Веры завал, в ресторане снимали популярный сериал, что способствовало резкому наплыву клиентов, и теперь даже понедельник по загруженности похож на пятницу. Кроме того, девушку отправили участвовать в конкурсе на телевидении в качестве ассистента Елены Леоновой, через месяц ожидается выход шоу на центральном канале. И съемки забирали ее из реальной жизни на все выходные дни.

Вик так и не появляется до утра, а оно для Веры начинается с рассветом, когда звонит мама и атакует с первого предложения:

    – Вчера разговаривала с Марией Игоревной, – не то обличает, не то обвиняет.

Плохое начало – тетка Артема, гостеприимно принимавшая Верину маму на своей даче, в курсе практически всех семейных проблем.

– Ты знала, что этот твой Витя Белов помимо прочего сидел за изнасилование?!

    Вот черт. С тех пор, как Верины подруги увидели шрамы Вика, рассказали своим мамам, а те в свою очередь – Вериной, каждый разговор с родителями заканчивается на повышенных тонах. А этот стартует со скандала.

    – Не сидел. Было выдвинуто обвинение, но потом девочка забрала заявление.

    В трубке молчат, слышатся всхлипы.

    – Мамочка, пожалуйста, ну не надо так... Верь мне, он очень хороший. И тете Лизе понравился, когда они с Маринкой приезжали.

    – А что насчет его кожи?! Это точно не заразно?!

    – «Это» так же заразно, как мой шрам после удаления аппендицита. Я давно не замечаю недостатки Вика. Намного важнее его отношение ко мне, серьезные намерения, планы...

     – Не замечаешь шрамы? Ты случайно не подсела на наркотики?

    – Господи, нет, конечно!

    – Мария Игоревна говорила, что он наркоман.

    – Да уж тетке Артема виднее! Витя не наркоман, он принимает обезболивающее при необходимости. Это разные вещи.

    – И тебе предлагает принять вместе с ним, да? Вера, не вынуждай отца ехать в город.

    – Мама, не спеши с выводами. Вик – добрый, нежный, очень заботливый. Ранимый.

    – Он ранимый?! Саша, – уже не в трубку, обращаясь к Вериному отцу, – она точно под кайфом. А потом снова в микрофон: – Вера, он признался во всем чистосердечно, Маша своими ушами слышала. Отмазать помогли связи Кустовых. Ты ослепла что ли, дочка? Как можно было после Артема увлечься таким...

    – Артем об меня ноги вытирал, изменял, чуть не заразил ВИЧ. Хватит его в пример ставить! Артем – вот кто чудовище, не дай Бог с таким столкнуться.

    В ответ тишина.

    – Повезло, что я оказалась здорова. Это сто процентов, не волнуйся. Но если бы не Вик, то с ума бы сошла от ожидания диагноза. Все эти месяцы он меня поддерживал. Черт, он и пальцем ко мне не прикоснулся без разрешения, – они уже обе рыдают в трубку. Верин голос приобретает визгливые интонации. – Развлекал меня каждую минуту, чтобы я не чувствовала себя брошенной и прокаженной. Жизнь ставлю – даже если бы ВИЧ у меня подтвердился, он бы не оставил в беде, помогал. Делал, что может! Он надежный, понимаешь?

    Тяжелый вздох в ответ.

    – Девочка моя, он воспользовался твой уязвимостью. Потому что в нормальном состоянии ты бы и близко его к себе не подпустила. Я знаю, что его шрамы – это месть отца этой несчастной, и не возьмусь осуждать его действия.

    – Мама, ты слышишь меня или нет?! Он этого не делал! А наговорил глупости в бреду, потому что сильно страдал физически, не соображал, что происходит.

    – В бреду люди не лгут. – Не в трубку, приглушенно: «Саша, у Артема ВИЧ», – папа что-то бубнит в ответ. – Собирай свои манатки и дуй домой. Не для тебя Москва, я всегда это говорила. Люди там ужасные, черствые, жестокие, кругом смертельные болезни, наркотики, разврат и грязь. Сейчас же бери билет на поезд и увольняйся.

    – Этого не будет. Мне здесь хорошо. И если ты дашь мне шанс все объяснить, то и сама в этом убедишься.

    – Тогда отец выезжает первым же поездом.

    – Вера, – строгий, бескомпромиссный голос отца из трубки, – если понадобится, за волосы тебя домой приволоку, ты поняла?

    Он никогда не говорил с ней грубо. Слезы уже не остановить, они душат, ноет живот, сердце так и вовсе разрывается на части.

    – Папа, я его люблю. И никогда не брошу.

    – Это мы еще посмотрим. Скоро приеду. Жди. Матери плохо! Перезвоню.

    Отключился. Да что ж такое-то! Вик, где же ты, уже восемь утра, звонок идет, но впустую. Потерял телефон, что ли? Тамара тоже не берет трубку – наверное, там что-то совсем страшное произошло. Но лишь бы живой. Не хочется грузить Белова еще сильнее, ему и без того непросто, каждый день вертит в руках свои сигареты, а пачка всё не пустеет, но знакомство с родителями, кажется, отсрочить не получится.

Вера всегда знала, что такой мужчина, каким кажется Артем, – мечта ее родителей: обеспеченный, красивый, начитанный. Располагающий к себе. Тогда как Белов, для маленького города, – ходячая мишень для сплетен. Эпатажный, яркий, в своих дурацких кедах, с популярным сайтом-складом фотографий обнаженных девиц, исколотый цветными татуировками, причем на таких местах, что скрыть под одеждой невозможно. Не будешь же каждому объяснять, что он прикрывает ими шрамы, которые все равно остались заметными даже после операций, когда убираются слои дермы и соединительной ткани, наросшей в процессе заживления особенно пораженных участков тела, и наносится трудерма, стоящая, как бриллианты.

Тетка Кустова в своем репертуаре. С первого дня знакомства придиралась к Вере, как когда-то давно – к Полине Сергеевне, а теперь, когда Вера с Виком, и вовсе ядом брызжет. Захлебнулась бы хоть разок.

    Год назад, когда дядя Коля в очередной раз едва не ушел из семьи, Вера присутствовала на семейном примирительном обеде. Она смотрела на пристыженного, виноватого будущего свекра, на заваленную цветами и подарками Полину Сергеевну, и четко поняла, что он никогда ее не бросит. Потому что лучшей матери, жены, хранительницы очага не найдет. Тем более что никто не помешал ему через полтора года, проводив жену в Индию, в очередной раз быть замеченным в новой интимной интрижке.

Еще и подружки подлили масла в огонь. Да и не подружки они ей, в общем-то, просто в чужом городе приятно иной раз поговорить с кем-то из своего маленького, родного. Так и общались годами, изредка встречаясь, обсуждая общих знакомых. Ох, как они защебетали, едва дверь за Виком закрылась, смакуя подробности увиденного.

    Как назло, сегодня выходной, не получится забыться на работе. Некоторое время Вера ходит по квартире, гадая, чем себя занять и отвлечь, затем звонит Витиному тату-мастеру Диме, договаривается о встрече. И хоть его график забит на месяцы вперед, ради Веры он освобождает несколько часов в обед.

     Ну почему же Вик не перезванивает, когда так сильно нужен ей?

    Тату бить больно, но не так, чтобы запредельно. Тем более, Димка забавно шутит в течение всего процесса, что доживает последние минуты, так как Белов ему точно руки переломает за самодеятельность.

    – Уж очень хотелось мне потискать Беловскую куклу, хоть за руку подержать, ну и подпортить такую тонкую, прозрачную кожу, – хмурится. – Зависть – мерзкое чувство. Теперь тебе не будут завидовать, изнахратила ты свою изюминку, Вера, – усмехается он, кропотливо заканчивая контур крошечного, размером с подушечку большого пальца рисунка. Пиратский флаг на запястье Веры по форме такой же, как флаг на груди Вика, только намного меньше, а вместо черепа на нем написано ее любимое «по уши».

    Вера морщится, удерживая рожденные болью стоны внутри. Молчит. Успокаивает идеальная чистота вокруг, плитка на полу блестит, зеркала сверкают, ни пятнышка, пылинки или следов предыдущего клиента. Стерильно, как в операционной. Салфетки, перчатки, иглы – все одноразовое. Последние Димка при ней достал из запечатанной упаковки. Любопытно, знает ли он, что Вера недавно едва не стала носителем смертельного вируса? Вряд ли, Вик бы не стал болтать. Наверное, здесь всегда строго следят за чистотой. Хороший салон.

    – Он тебя разлюбит, когда увидит тату, вот увидишь, – между тем перебивает негромкую расслабляющую музыку хрипловатый голос мастера, ловко орудующего машинкой. Дима не отрывает серьезного взгляда от Вериной руки. –  Он же двинутый на коже, прется, когда она идеальная, гладенькая, ровненькая. А теперь ты испорченная. Как насчет сходить куда-нибудь в пятницу?

    – Не пойти бы тебе к черту с такими предложениями? – произносит она с мягкой улыбкой, получая его широкую и добродушную в ответ.

    – Шучу я, нормально все будет. Через месяц придешь, подправим, и красота на всю жизнь.

    – Да уж, красота, – черное пятно выглядит, как родимое, врожденный дефект, который стоило бы свести, а не платить за его нанесение.

    – Ты только не говори, что это я тебе набивал. А то ведь башку мне открутит бойфренд твой, – промокает салфеткой рисунок.

    – Раньше надо было думать.

     – Пф, фиг я буду думать когда-нибудь, – показывает пальцем на свои бирюзовые глаза и смеется. Такое чувство, что он пьяный, причем по жизни, болтает без остановки всякую чушь, и лишь к концу сеанса до Веры доходит, что он специально ее отвлекает от неприятных ощущений.

– В последние недели Вик постоянно взвинчен, занят или недоступен. Что у вас там происходит вообще? – спрашивает, как будто между прочим.

    – Всегда что-то будет происходить. Он справится.

Денег с нее Дима за работу не берет, сообщая, что это его свадебный подарок, подмигивает и желает удачи.

    Если Вик для того, чтобы отвлечься, как и многие мужики, занимается спортом, Вере тренажерный зал никогда не помогал скоротать время, наоборот, в его стенах, слушая музыку, мысли шли в атаку. Вера едет в свой ресторан и помогает обслуживать праздник. Периодически задирает рукав и поглядывает на заклеенную пленкой татуировку, не веря, что осмелилась на это. Она хотела на запястье, но Дима сделал повыше, чтобы можно было при необходимости скрыть рукавом. Теперь родители увидят, что они с Виком стоят друг друга.

    После работы ее никто не ждет. Место, где обычно стоит «Кашкай», занимает чужая машина. Скребет неприятно чувство, как бы Белов не решил самоустраниться. Честное слово, Вик, сражаться за нашу любовь силы есть, но опять бегать за тобой и что-то доказывать – не получится, слишком устала.  Если бы еще Полина Сергеевна хоть как-то помогла, поговорила с мамой, успокоила. Когда она возвращается?

    Добираться до дома приходится на автобусе. В квартире все именно так, как Вера оставила перед уходом, Вика не было. Звонит Тамаре, та сообщает, что они расстались еще утром, посчитав убытки, а их оказалось немало. Тома с завтрашнего дня в отпуске на месяц – вероятно, с последующим увольнением, если не случится чудо и на Белова не снизойдет озарение, как спасти ситуацию и бизнес.

    От матери приходит сообщение – фотография билета на поезд, взятого на отца. Прибудет завтра.

    Вера смотрит на ногти, понимая, что сгрызла их до корней. Съедает большой пирог, который привезла с работы. Сначала свою порцию, потом Вика. Когда нервничает, ее всегда тянет на что-нибудь вкусненькое.

    Будет ли Вик отстаивать Веру перед ее отцом, что-то доказывать ему, пытаться наладить отношения, услышав обидные обвинения, которыми сыпала мама по телефону? Если они встретятся, ему придется несладко. Что ей сделать? Уехать самой добровольно, чтобы уберечь обоих?

    Поговорить бы хоть с кем-то. Вера сидит в его кресле, смотрит на часы – почти десять. Поднимается, медленно подходит к комоду, берет в руки электронный тест на беременность и видит надпись: 2-3 недели – и жирный плюс. Кладет аккуратно рядом с еще пятью разными, на которых то плюсики, то две полоски.

    Затем прячет их в комод.

    Возвращается к компьютеру, включает музыку, ставит громкость на максимум, по закону время есть, соседям рано звонить участковому. И начинает танцевать, прыгать по квартире, кровати, дивану, подпевать в полный голос, трясти головой не хуже этих самих отмороженных музыкантов из плей-листа Белова, на концерт которых он потащил ее в середине лета. Жизнь меняется быстро, стремительно летит из-под контроля в неизвестные дали, заносит на поворотах так, что дух захватывает. Вера танцует, прикрыв глаза, крутится на месте, улыбается, чувствуя, как сомнения и надежды заворачиваются вокруг нее, сливаясь в единую пружину, которая натягивается, натягивается, предел-то будет? И хочется не думать больше ни о чем, не бояться, а жить.

    Ей нужно увидеть глаза Вика. Сказать ему и дождаться ответа. Реакции. Тогда пружина дернется и распрямится, и назад пути не будет. Вера не уедет с отцом, пока не скажет Белову правду.

    Приходится вдруг остановиться, почувствовав на себе пристальный взгляд. Вера оборачивается с радостной улыбкой – пришел, наконец-то. Но замирает, не веря своим глазам.

    – Что здесь происходит? – спрашивает она, скрещивая руки на груди. Музыка продолжает играть, в ее веселых заводных аккордах тонут слова зашедших.

Отчеты непотопляемого пирата. Запись 21

    Хорошо, что сегодня не жарко. На этом хорошие новости заканчиваются.

Ночью движение нулевое, добираюсь до бывшей обители «ФотоПиратов» за двадцать минут. Стою напротив ярко освещенного здания, любуюсь на почерневшие от копоти подоконники, мимо снуют пожарные в своих приметных костюмах, бликующих в свете фар красных спецмашин. Огня не видать. Вокруг толпятся сонные жители верхних этажей, кто закутан в одеяло, кто в куртку или халат, прижимают к груди паспорта и сумки, зевают, ждут вердикта – рухнет дом или нет. Полиция тут же крутится.

    Потом начинаются разговоры, продлившиеся до позднего утра, в ходе которых выясняется, что от некогда популярной студии остался только раскрученный сайт. Это немало, да. Но, учитывая, что сейчас нет ни сил, ни желания, ни – главное – денег заниматься ремонтом, закупкой нового оборудования, – наличие сайта не слишком радует. Наверное, придется его продать. Параллельно со всем этим обзваниваю «Пиратов» – постоянных фотографов студии, сообщаю новости.

    Почему я  не бегаю кругами вокруг здания, не стучу головой об стены и не ору на всех? Ответ прежний – я знаю, что могло быть хуже. Студия могла гореть днем, и пострадали бы люди, могла гореть моя квартира, и пострадала бы Вера. Вот теперь меня начинает потряхивать.

    Пожар обнаружили быстро и затушили легко, но это не помешало ему успеть испортить оборудование, мебель. Стены, потолок до черноты закопчены, вонь гари стоит неимоверная, прижимаю руку к лицу, дышу через ткань толстовки, пока стою в дверях и рассматриваю помещение. Огню все равно, чьи уничтожать клетки – живые или дорогостоящей техники.

Народ разошелся давно, а я все хожу поблизости. Жаль усилий, столько вложено сюда – эмоций, времени. Много хорошего связано со студией. Теперь и это в прошлом.

    Обрушивается внезапная усталость, плечи, голову тянет к земле. С размаху впечатываю кулак в дверь, затем иду к машине. Черт-черт-черт! Стучу по капоту, пинаю колесо. В «Кашкай» садиться страшно, вдруг и он нахрен рванет. Упираюсь ладонями, дышу. Хотите убить – убейте, хватит нагнетать только.

      Позади сигналит машина – оборачиваюсь – стоит знакомый БМВ Х5. Дверь призывно открывается. Не видно, кто внутри, но сомнений нет – за мной приехали. Бросаю взгляд на здание, бывшее некогда моим самым любимым местом в мире, где проводил все свободное время, занимаясь тем, что нравится и в чем чувствовал себя уверенным. Затем – на «Кашкай», одну из самых крупных покупок.

    Подхожу. Забираюсь на заднее сиденье. Смотрю перед собой, справа – Анатолий Петрович в безукоризненно отглаженном костюме, впереди – те же парни: Лёня, кажется, и еще кто-то. Слаженная бригада. Привет всем.

    – Вы сегодня будто без настроения, Виктор Станиславович, – взволнованно говорит Анатолий Петрович.

    – Вам кажется. Не хотите бренд «ФотоПираты» приобрести по сходной цене? Уступлю со скидкой, как добрым друзьям.

    Он смеется, толкает меня в плечо, отчего напрягаюсь, машинально готовясь к следующему удару посильнее. Его не следует.

    – Сломались уже, что ли? – шутливым тоном говорит мне. – Новая стрижка вам удивительно идет.

    – Благодарю, не без ваших стараний, верно? Дальше что делать будем? В планы посвятите?

    – Извиняться, конечно.

    – Перед вами?

    – А вы еще перед кем-то провинились?

    – Иди ты на хрен со своими намеками.

    – Вот вам мешок, Виктор Станиславович. На голову надевайте. Если, конечно, хотите избежать неприятностей посерьезнее.

    Дверь с моей стороны изнутри не открывается. Дернул ручку несколько раз – впустую. Да и бессмысленно было бы выпрыгивать на такой скорости. И так и так смертельный номер. Попросить за родных? Слишком жалко буду выглядеть?

    – Понял уже, что не прав был. Ошибся, – бурчу. Тряпочный пакет изнутри пахнет кедровыми орешками. Интересно, многих в нем отвезли в неизвестные дали? – Семью не трогайте.

    – И вас не собираемся, даже пальцем никто не притронется. Опять вы плохо о нас думаете, Виктор Станиславович. У нас сюрприз для вас, вот не хочется, чтобы раньше времени обо всем догадались.

    Конечно, зачем руками трогать, облей и спичку брось. Бить не надо, напрягаться. Мешок на шее утягивают, завязывают сзади, чтобы снять тяжело было самому. Пробую стянуть, и тут же получаю в живот удар, потом в челюсть, по голове. Пробую защищаться, еще один под ребра, воздух со свистом выходит из легких. Боль парализует, и только слышу вкрадчивое: «О семье подумайте».

    Затыкаюсь, успокаиваюсь. Сижу. Карма у меня такая, видимо, сдохнуть в руках маньяка. В голове не укладывается: за что? Калейдоскоп безумных идей: всех вспомнил, даже Настю, она в каком-то дурдоме лечится. Может, выпустили ее, решила меня добить? Завершить начатый Чердаком ритуал? Но откуда у нее столько возможностей для действия? Да, она меня ненавидит, но ей в жизни не заработать даже на костюм для Анатолия Петровича. Да и с трудом верится в существование хоть какой-то связи между ней и Маратом Эльдаровичем.

Едем долго, не менее часа. Молча. Музыку слушаем громко, попсу по радио. Пробовал перекричать – не вышло. Анатолий Петрович подпевает, постукивает пальцами по пластику.

    Машина останавливается, моя дверь открывается, чьи-то сильные большие руки – видимо, амбала спереди – вытаскивают на улицу, наклоняют голову ниже, ведут куда-то. В нос бьет сырой запах плесени, воздух становится спертым, тяжелым. Через мешок видно плохо, но понял, что стало темнее. Гараж? Подвал? Может, сейчас стянут пакет, а там торт, шарики, сюрприз...

    Резко толкают вперед, опираюсь ладонями в шершавую стену, оборачиваюсь. Руки тянутся к мешку, но завязано на тугой узел. Пытаюсь развязать, порвать, пальцы напрягаю – не выходит.

    – Ну что ж вы, Виктор Станиславович, растеряли свою уверенность и веру в победу? Удивлены? Больше не будете на нас жаловаться Жоркину? С коллегами обсуждать своего самого крупного клиента?

    – Кинувшего меня.

– Вы считаете, можете понапрасну наговаривать на хорошего человека, унижать его безнаказанно? Тем более, собираетесь это в суде делать.

    Молчу. К чему завязывать глаза, если собираешься убивать? Чердак никогда не завязывал. А эти что? Пугают просто? С трудом верится. Но эта ткань на лице давит морально, покруче бензоколонки.

    – И что, вы всех, кто пошел против, вот так в подвалах закрываете?

    – Так вы пока первый такой уникальный. Ваша помощь нам очень бы пригодилась, сами знаете.

    Выдыхаю, стараясь говорить спокойнее.

    – Что говорить, научите – сделаю.

    – Дак поздно уже, без вас все решилось. Но вы же не думали, что героем из ситуации выйдете? Вы с Костиковым чем-то похожи: выбираете женщин, за которых есть кому заступиться.

    Вскидываю голову.

    – Это тут причем? Наша фирма вам построила отель, разработала дизайн, закупила материалы, нашла подрядчиков. Отлично ведь все выходило.

    – Никто этого и не отрицает. Мы с вами замечательно сработались. Но жизнь такая интересная штука... А мир тесен, словно гигантская общага, никогда не знаешь, с кем столкнешься у умывальника. Вы когда-нибудь жили в общежитии, Виктор Станиславович? Вряд ли. А мне доводилось. Веселенькое времечко, молодое. Молодежь вообще терпеливая, оптимизм хоть ведрами черпай. Вот и вы зря понадеялись на чудо.

Так вот. Вы знали, что семья моего босса и ваш любимый Костиков – давние враги? Причем это выяснилось совсем недавно, неожиданно для обеих сторон. И что прикажете делать в этой ситуации? Продолжать оплачивать врагу комфорт, элитные напитки, прекрасных дам?

– Враги из-за женщины?

– Так вы знали!

– Клянусь, нет.

    – Вы представьте, каково это вдруг узнать, что вы платите человеку, который разрушил семью любимого брата? А есть что-то важнее семьи? Вот вы как считаете? Вам ведь знакомо предательство, вы побывали на дне и знаете, что из-за бабы можно потерять голову. Наделать разного. Любимая женщина – это ж тыл, опора. Когда она за спиной, можно горы свернуть, на войну идти. Время сейчас обманчиво мирное, но вы ж понимаете – война никогда не прекращалась. Каждый норовит в свою семью кусок посочнее притащить, оторвать у другого. А если вдруг понимаешь, что нет у тебя тыла больше. К стене хоть поворачивайся. Знакомо?