Текст книги "Весёлый Роджер (СИ)"
Автор книги: Ольга Вечная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)
Следующим утром после моего отката, собравшего на кухне толпу любопытных родственников, в Сочи улетает Джей Ви. Не хотелось к нему обращаться за помощью, но «Трахельки» находятся на грани, а деньги на банковском счете сами по себе размножаться не умеют. Вот в чем минусы фриланса – если вы не в строю, то никто за это платить не станет.
Для этого отчета у меня припасены сразу две важные новости: плохая и хорошая. Итак, по порядку?
Плохая заключается в том, что Прорывную приходится ловить и глушить по три раза на дню. Торчу, другими словами, как гребанный наркоман. Хей, не спешите меня списывать, не в первый раз.
Хорошая новость – количество Вериных вещей в моей квартире не уменьшается. В данный момент она бегает от шкафа к зеркалу в новых босоножках, юбке и лифчике, пытаясь подобрать подходящую кофту. Критически осматривает свое отражение.
– Вер, ты красивая такая, назло мне наряжаешься, да? – говорю ей, наблюдая, как собирается на работу. – Хочется тебя потискать, как насчет второго октября? Какие у тебя планы на эту дату?
– Белов, успокойся, с побритой головой ты мне ни капли не нравишься. Вот отрастут волосы, там посмотрим, – подмигивает. – В октябре – вряд ли, но подумаю. Если только в шляпе будешь.
– Пиратской?
– И тельняшке.
– Всегда знал, что есть в тебе нечто такое... развратное, – усмехаюсь, она показывает мне язык, и наконец останавливает выбор на одной из алых маек. Натягивает ее на себя. – Ключи от машины возьми, и как доберешься, напиши, пожалуйста. Может, тебя на парковке кто из коллег встретит и проводит?
Замирает в проходе, смотрит недоуменно. Пожимаю плечами.
– Мало ли.
Она медленно кивает и уходит. Лучше бы ее отвезти, конечно, но я пока не готов к таким подвигам. Попробую настроиться на то, чтобы забрать вечером.
Марат Эльдарович в телефонном разговоре делает вид, что мы не знакомы, долго и безуспешно пытается вспомнить, кто я такой. Его подручный, напротив, узнает и начинает сочувствовать. Елейным голоском желает скорейшего выздоровления, причем ни с того, ни с сего, сам я не жаловался. Пытаясь найти хоть какой-то выход, чувствуя себя подопытной крысой, с которой можно творить, что хочешь, безнаказанно – ох как это злит – решаю связаться с отцом Джей-Ви, Евгением Жоркиным. Мы с Виталиком ходили в одну художественную школу, поэтому его родителей я знаю, можно сказать, с детства.
Встречу назначаем в ближайшем кабаке, путь до которого запоминаю с трудом, всю дорогу смотрю под ноги, стараясь не шататься от львиной дозы успокоительных. Без шуток, двигаюсь на одном энтузиазме, кожа зудит, хотя перед выходом все тело намазал толстым слоем специальной мази. Тело как будто на самом деле заживает после ожогов; на последней стадии, когда уже не больно, а жить мешает по-прежнему...
Прохлада и полумрак заведения слегка успокаивают нервы, и хотя я понимаю, что спирт в бутылках на полках горит не хуже бензина, без устали уговариваю себя, что не станут меня поджигать в середине дня у всех на глазах. Заказываю воду со льдом, грызу ледяные кубики, они противно хрустят на зубах, вызывая неприятные ощущения между лопаток.
– Паршиво выглядишь, Белов. Виталик сказал, ты, как обычно, в *опе.
– Рад вас видеть, Евгений Борисович, – улыбаюсь. Этот мужчина один из немногих, кто восемь лет назад безоговорочно встал на мою сторону, буквально запрещая говорить со следователем, пока не разработаем стратегию спасения. Не поверил Насте. Вы же помните, что меня вдобавок еще и за решетку упечь хотели? Дочка Чердака долго стояла на своем, пока отец жив был, выгораживала его, таких ужасов про меня нарассказывала... Но об этом позже. – Спасибо, что уделили время.
С этим умным, хитрым, вечно занятым бизнесменом мы почти три часа беседуем на разные темы, он осторожно, медленно и ненавязчиво минута за минутой вправляет мне мозги, терпеливо объясняя разницу между трусостью и здравым смыслом. По его словам, необходимо иной раз подумать головой и составить многоходовку, пусть даже первое в ней движение – назад.
– Но не убьют ведь? У меня здесь сестра, мать, девушка – как защитить? Что делать-то посоветуете?
– Не убьют, времена сейчас другие. Но на место поставят. Красиво. В назидание другим. Твой Марат Эльдарович не из тех, для кого все средства хороши, я с ним вел когда-то бизнес. Нормальный он, не психопат. Да и твои брыкания его больше раздражают, чем досаждают. Задел ты его как-то. Не знаю... понравился, может? Бросил ему вызов, они нашли индивидуальный подход. Признай, что осознал, – одумался, готов пойти навстречу. Эй, Белов, посмотри на меня. Нос не вороти, ты не за Родину бьешься, не за женщину и даже не за идею. А за бизнес идиота, который тебя подставил. Где Костиков сейчас? В Англии? Штатах?
– Конец-то этому будет когда-нибудь? Я им звонил, сам искал встречи – ощущение, что не нужен больше. Но и точку никто не поставил.
– Чему конец? Конфликту вашему? Суд когда? А вообще, подумай-ка о переезде, мой тебе совет. Хотя бы на время.
О переезде? А с Верой что делать? Она согласится уволиться из своего ресторана ради меня? Да даже если и согласится, найти нас будет легко, слишком большая семья. Куда я, блин, денусь? Но как-то нужно на передний план выйти, чтобы близким из-за меня не прилетело. Прятаться – не мой вариант.
Хожу по квартире, грызу зубочистки, обдумываю, что делать дальше и как выбраться из бредовой ситуации, в которой оказался. Удобный я враг, даже бить не надо, руки марать, сам себя доведу, вытащи из кармана зажигалку.
Достаю на балконе сигареты, пытаюсь прикурить, чиркаю спичкой – сука, при виде огня руки трясутся. Не могу к лицу поднести, еще чувствую на нем горючую жидкость, вдруг вспыхнет. Держу в руке долго, настраиваюсь, сердце колотится, ощущаю его где-то в горле, без шуток. Повторяю про себя, что не трус, справлюсь, смогу. Будь мужиком, Белов, мать твою, это просто свернутая бумага, забитая табаком, давай, ну же!
Пальцы жжет, роняю, тушу голой ступней, морщусь от неприятных ощущений, возвращаюсь в комнату.
Пока еще не курю. Рано. Надо ждать еще.
Мама заявляется в половине пятого – спорю, умышленно выбрала день, когда Вера на работе. Без предупреждения приходит, как обычно, когда хочет застать меня дома. И хотя я теперь смотрю в глазок каждый раз, прежде чем открыть кому-то, впускаю ее.
Мама и раньше не любила ко мне ходить, потому что повсюду в комнатах висят фотографии обнаженных барышень, ее это смущает, а после того, как в мое отсутствие встретила здесь девицу, с которой спал пару лет назад и которая поговорила с ней вызывающе грубо, и вовсе перестала, обиделась.
Неторопливо проходит на кухню, в которой долго рассматривает Верину фотографию, осуждающе цокает языком, пока я готовлю бутерброды с мягким сыром, луком и зеленью – новая страсть, руккола осточертела. Параллельно отвечаю на сообщения Джей Ви, который советуется со мной по каждой мелочи.
– Моя работа, – заявляю с показушной гордостью, ткнув пальцем в Верин левый сосок.
– Да поняла уже. Тебе помочь чем-нибудь, сынок? – Интересно, это она о бутербродах или моей гребаной, опять катящейся в ад жизни? Пожимаю плечами и на первый, и на второй вариант.
«Соглашайся уже на любые уступки, пусть только деньги перечислят», – пишу Виталику, затем бросаю несколько раз «да» на уточняющие вопросы. Он занимается закупкой материалов, и каждую плитку, кирпич, мешок с цементом фотографирует и шлет мне, прежде чем включить в смету.
– Нормально все, – говорю вслух, – не в первый раз, и не в последний. Вера ничего подобного не видела, вот и навела паники, перепугалась.
Посвящать маму в то, что миллионер, хозяин крупной сети отелей – теперь мой личный заклятый враг, не хочется. Лишних вопросов мама не задает, видимо, считая, что перемкнуло меня из-за Веры. Пока не решил, говорить ли правду.
На редкость не вовремя звонит отец, мать вздрагивает, впиваясь взглядом в экран оставленного на столе мобильного, надпись «ПАПА» мгновенно выводит ее из равновесия, заставляя ерзать на стуле, заламывать пальцы, теребить салфетки. А когда-то давно нам было хорошо втроем. Правда, я этого не помню.
– Извини, – встаю из-за стола, выхожу в коридор, прикрываю дверь. Даже намек на то, что я продолжаю общаться с отцом, может испортить маме настроение, причем с каждым годом их вражда только набирает обороты, а с каждым моим новым приступом – выходит на новый уровень. – Да, пап? – уже в трубку.
– Ты как, Витя?
– Хорошо, а ты?
– Да я-то что, вот в саду теплицу чиню, накренилась. Соня цветы пересаживает. Девочки мочат вампиров и мумий в какой-то новой компьютерной игре.
Я уважительно присвистнул:
– Хоть кто-то из вас занят полезным делом.
– Наглые стали обе, ничего по дому не хотят делать. Лишь бы в компьютер уткнуться или телефон. Но я им устрою, с первого сентября обе как миленькие начнут учиться, прикрою лавочку. Как Вера?
– Вроде бы не пакует вещи, – хмыкаю. – Но ее паспорт на всякий случай припрятал среди носков.
– Ну что ты такое говоришь, она хорошая девушка и любит тебя по-настоящему. – Он тяжело вздыхает, будто мешкает, а потом выдает: – Витя, а помнишь аварию под Мурманском? Чуть не погибли все, левый двигатель сдох, не садились, а парили. А как шасси не убралось на взлете из Сочи? А ЮКАС, ты помнишь? Я тебе рассказывал, как горел самолет, мы вытаскивали пассажиров. Всех не успели, меня капитан оттащил, иначе сгорел бы тоже.
– Помню, конечно. Такое никогда не забудешь.
Он потом месяц пил не переставая, откапывали. А следом уволился.
– Ты думаешь, мне кошмары спать не мешают? И я живых людей из самолета не вытаскиваю ночь за ночью?
Неожиданный переход, а главное, тон, с которым отец это говорит – назидательный, с нотками раздражения, – сбивает с толку. Он давно со мной не разговаривал так, словно вынужден на пальцах объяснять элементарные вещи.
– Ты прав. У нас всех есть то, что мешает нас любить, – говорю осторожно после паузы, чувствуя, что ответить должен, но что именно – ни одной идеи.
– Соня ни разу меня не попрекнула. После последней аварии два года назад пришел домой, ни слова не говорю, сунул ей копию заявления на увольнение по собственному, выпил полбутылки. Она детей спать уложила, сидела рядом – молчала, полночи ждала, как готов буду поделиться. Потом слезы мне вытирала, как сопляку тринадцатилетнему.
– Я не знал, что ты уволился из-за ЮКАСА. Ты же всегда говорил, что на пенсию пора, устал.
– Не все бабы – лицемерки, сынок, есть среди них образчики истинной женственности, которые обласкают, когда на душе кошки скребутся, а потом и в упрек не поставят, что видели тебя жалким и слабым, даже во время сильных ссор. Это семья называется. – Его тон нарастает, вместе с негодованием. Видимо, сутки только и делал, что обдумывал мою ситуацию. Отец уже явно не в себе: – Вы в своей гребаной Москве напрочь позабыли о том, что значит семья и доверие! Успешность, деньги, весь этот никчемный блеск ослепляет, я понимаю, но не равняй себя по другим. Ты хороший парень, и я очень горжусь тобой. Держитесь с Верой друг за дружку, и все у вас сложится.
Так и стою, не зная, что ответить. А ведь в его словах чувствуется уверенность и... гордость, да? За свою семью, жену, жизнь? Вместо привычного сожаления, что все сделал неправильно, а ошибки фатальны и не поддаются исправлению.
– Мы держимся, пап, – наконец, отвечаю. И это самая искренняя вещь, которую он от меня услышал за последние годы, как будто я решился признаться, что тяжело. Сильно тяжело, мать вашу. Прикрываю глаза, папа молчит, переваривает. Открываться больно, родным – особенно. Ведь дело ж есть до их мнения, многое от него зависит.
– Я обещал сделать вид, что не в курсе, но Соня рассказала по большому секрету, а ей Вера – еще вчера, что ты ей предложение сделал. Это правда?
– Правда.
– Вы же в Сочи будете жениться? Приезжайте, устроим праздник!
– Я бы хоть сейчас сорвался, но Вере отпуск не дают, у нее важная работа, ресторан участвует в каком-то конкурсе кулинарном. А бросать ее здесь не хочу. Ближе к октябрю приедем. Но ладно, мне пора. Извини, но... мама в гостях, неудобно ее надолго оставлять одну. Потом перенаберу тебя, хорошо?
Небольшая пауза.
– Привет передавай.
– Ладно. Пап?
– Да?
– Рад был тебя слышать.
Захожу на кухню и сразу получаю в лицо упрек:
– Опять звонил напомнить, что я променяла жизнь единственного сына на личную? – с горечью.
– Он так не думает. А тебе наговорил всего этого.. сколько лет назад? Три? Пять? ..на эмоциях, – вздыхаю, сажусь напротив. – Вы бы обсудили тот никчемный разговор спокойно, хоть раз. Всем бы полегчало.
– Он спит и видит, как закапывает меня в ящике!
– Мама, блин! Ты думаешь, каково мне слышать, что из-за меня вы друг друга ненавидите?
– Не из-за тебя. Просто кое-кто алкоголик, а с больными головой людьми нормально разговаривать невозможно. Закроем тему. Расскажи лучше, как ты поживаешь. Вижу, она тебя неплохо кормит – заглянула в холодильник.
Пожимаю плечами, дескать, не жалуюсь. А дальше говорить-то и не о чем. Была ли за последние годы у нас хоть одна тема, не связанная с моей ущербностью или фотографиями, которые мне нужно сделать/обработать/отдать друзьям/родственникам?
Добавлю, кстати, брить голову наголо – мне не идет. Вера смеется, говорит, что когда отрастут волосы, будет любить меня в два раза сильнее.
Сидим с мамой друг напротив друга за столом, жалость в ее глазах наворачивает слезы на мои, отвожу взгляд в сторону, моргаю. Когда вот так с ней наедине, начинаю ощущать себя снова на восемнадцать лет, вспоминаю первые месяцы реабилитации, ее поддержку и печаль, весь этот кошмар, через который проходили вдвоем день за днем, постоянные перевязки, боль, рвота при попытках начать питаться как-то помимо капельницы. Впервые встал перед зеркалом и поразился тому, какой тощий. И уродливый, разумеется. Тогда подумалось: зачем они меня выхаживают? Какой смысл? Мнимый гуманизм во всей красе.
– Ты прости, что заставил волноваться.
– Причет тут твое «прости»? Ты хоть иногда вводи меня в курс дела. Говорят, жениться собираешься. Позовешь хоть?
– А ты как будто и не рада?
– Пытаюсь свыкнуться. Размышляю: если бы у меня было трое сыновей, Вера бы успела перед всеми задом покрутить?
– Я ведь люблю ее, мам, – перебиваю. – А Вера полюбила меня таким вот, – дергаю за футболку. – А это непросто – ты ведь знаешь, что там под одеждой, – кладу ладонь на грудь.
Мама смотрит пристально, слегка, неосознанно качает головой, выдавая мысли, которые пытается тщательно скрыть.
– Но почему именно она? Я хочу вас понять, честно, но, Вик... Помоги мне в этом. Она бросила Артема в беде, как ей можно доверять после этого?
– Она от него ушла не из-за ВИЧ, и ты это знаешь. Просто не все могут простить измену.
– Говоришь словами своего отца.
– Неправда.
– Ее все знают как невесту Артема, – разводит руками. – Что мне делать с их фотографиями? Столько альбомов в «Одноклассниках»... А что говорить родственникам, соседям, друзьям и знакомым? Как это выглядит со стороны? Неужели у тебя совсем нет брезгливости? Будете ночевать на даче в той же самой комнате/кровати, где она была с Артемом? Тебя призраки не закусают?
Призраки закусают, как же. Одиночество, безнадежность, когда год за годом ничего не меняется, и каплю ласки можно получить лишь от пьяной, подцепленной в баре на одну ночь идиотки, согласной на то, чтобы незнакомый мужик ей руки связал, лишив возможности двигаться, жаждущей экспериментов, от которых самого подташнивает, – вот что жрет, куски посочнее отхватывает.
Ревную ли я Веру к Артему, зная об их прошлом? Конечно, ревную, и вы читали мои прошлые отчеты. Но нужно ведь расставлять приоритеты, включая голову. И у нее, и у меня есть прошлое, пошло оно к дьяволу.
Мягко улыбаюсь. Мама, видимо, забыла, какой я; как только смог сам за собой ухаживать, больше перед ней не раздевался. Ей бы следовало прыгать до потолка просто от мысли, что какая-то женщина обратила на меня внимание. Стягиваю майку через голову, смотрю на маму, в ее глазах слезы, блестят, как драгоценные камни. Бесценные. За каждый бы заплатил, если бы цена не оказалась столь высокой, величиной в сердце. Но не могу я отказаться от Веры, как бы в очередной раз маме ни было за меня стыдно.
– Я должен ее удержать. Она не видит во мне урода, не спрашивает, что случилось тогда там, на озере, и почему. Не знаю, чем заслужил столь хорошее отношение с ее стороны, но мне нравится жить, зная, что она мне верит.
– Вик, у меня плохое предчувствие. Знаю, что ты в это не веришь, но я ходила к астрологу, и...
– Она хорошая девушка, – перебиваю, на этот раз повторяя слова отца, словно чувствуя его поддержку. – Мы через многое прошли вместе и достигли того, что имеем, не сразу. А теперь мне нужно выиграть время, когда отпустит, и снова встану на ноги.
– Ох, Вик, как бы я хотела, чтобы ты оказался прав. Но уж очень ее метания подозрительны. Дядя Коля и вовсе считает, что она из-за денег.
На этом моменте я смеюсь, не удержавшись.
– А что ты удивляешься? Нужно думать на перспективу. Мы не вечны, и вам останется неплохое наследство.
– Уж очень я сомневаюсь, что дядя Коля оставит мне наследство, при всем моем уважении к нему и благодарности. А у тебя вроде бы ничего нет своего собственного, если не ошибаюсь? – Она фыркает, собираясь вновь завести песню, что для дяди Коли мы все одинаково любимые, я подаюсь вперед, говорю резче: – Мама, помоги мне. Нужно выиграть время, решить вопрос с работой, деньгами, башкой моей самовоспламеняющейся. Ты ведь знаешь, что эта квартира в ипотеке, папа деньги дал, но я почти все на операции спустил, только на первый взнос оставил. Руки, шея – это состояние целое. Я ж обожженный весь был, ты помнишь, хоть в мешке с прорезями для глаз ходи. Какие нахрен деньги? Ты о чем вообще? Вера знает, что, кроме долгов, мне ей и предложить разделить-то нечего.
Она трет лицо, выглядит усталой. Одеваюсь, хожу по кухне, наливаю ей чай, сервирую стол, нарезаю чизкейк, который Вера вчера весь вечер ваяла. В шкафу отыскались еще несколько макарун с толстым слоем шоколада внутри, прям плитка зажата между половинками печенья. Очень вкусно. Вера без сладкого жить не может и меня, кажется, уже подсадила на глюкозу.
– Непростая ситуация, сынок, но обещаю, что поговорю с дядей Колей, бабушками. Постараюсь смягчить и заступиться за вас. Только не ошибись. Твои промахи дорого обходятся. Ты импульсивен, склонен под воздействием момента принимать несвойственные своей натуре решения. А в душе – добрый мальчик.
– Ты ведь не пытаешься снова намекнуть, что Чердак со мной заслуженно?
– Нет! Такого никто не заслуживает.
– Но по-прежнему думаешь, что я ее силком, да? – И она понимает о ком речь, уточнять не нужно.
– Я никогда так не думала.
– Лжешь.
И в этом упрекнуть ее сложно. Первое время после своего спасения, находясь в хаотичном, безотчетном бреду, я только и делал, что путанно признавался в том, чего от меня ждал Чердак. Следователю обещал, что напишу чистосердечное, как только смогу. Но едва понял, что за правду жечь больше не станут, сразу передумал идти навстречу обвинению. Но мама успела наслушаться. С тех пор лишь единожды мы поднимали эту тему, я сказал, что секс с Настей был обоюдно желанным, а она ответила, что для нее это не важно.
Как же, не важно.
Молчим, жуем бутерброды и сладости. Тот самый момент, чтобы упрекнуть ее за слив важной личной информации Кустову? Не хочется поднимать эту тему, но удержаться сложно.
– Как там Артем поживает? – спрашиваю.
– Вчера ночевал у нас. Заверяет, что искренне рад за тебя и Веру. Ты бы поговорил с ним.
– Поговорю, можешь не сомневаться. Как только перестанет от меня бегать.
– Только давай другим тоном? Вы – братья, родные – хоть не по крови, но по духу -люди. Ты, Артем, Арина должны держаться вместе всегда, а когда мы уйдем, – смотрит на люстру, – особенно. Вы – все, что есть друг у друга.
Киваю ей. Хватит с нее информации, дальше едим практически молча. Хронический стыд – болезненная эмоция, первая и самая яркая, которая ноет внутри при любом контакте с матерью.
– Только не замыкайся от нас, Вик.
Снова киваю, как автомобильная собачка, будто и не умею больше ничего. Спорю, говоря это, мама гадает, что Вера во мне нашла. Пытается постигнуть мотивы. Цель благородная, чтобы защитить, но она ранит. Близким нельзя открываться, вы помните? Я уже говорил сегодня. Практически все зависит от их мнения; сложно любить себя, когда мама не находит для этого повода.
Телефонная трубка вот-вот пустит корни в правый висок, сольется с ухом, затем с мозгом, хотя там и без того потяжелевшие мысли бренчат, не переставая. Но хоть руки освободятся. Не успеваю закончить один разговор, тут же начинается другой, вот только без толку старания, по-прежнему никаких новостей от «шутника». Если он мне угрожал, то где, мать его, требования? Может, я бы рассмотрел их внимательнее после разговора с Жоркиным-старшим. Пью таблетки горстями, тоскливо на душе, сижу в кресле, пишу карандашами средненькую копию шедевра Мунка по памяти.
– Покажи, – просит Вера. – Красиво. О чем эта картина?
На ней одетый в черное печальный мужчина прижимает ладонь к кровоточащему сердцу, словно душевной раны можно коснуться физически, налепить побольше пластырей. А мимо проплывает светлый образ девушки.
– Даже приятные воспоминания могут вызывать страдания в настоящем, – говорю безэмоционально.
– Когда по ним скучаешь.
– Точно. Давай съездим в музей Мунка? Он в Осло.
– Чтобы посмотреть на популярный «Крик», который постоянно пытаются украсть?
– Забудь про «Крик». Тебе понравятся другие работы. Погугли его «Поцелуй», например. Там тяга друг к другу граничит с манией, жутью, дух захватывает.
– Давай лучше ты нарисуешь, а я посмотрю.
– Если бы у меня выходило достойно, то мои работы висели бы на выставках в Осло.
– Мне больше нравятся твои версии, – упрямо.
– Потому что все женщины на них похожи на тебя.
– Думал, не замечу?
Потом мы молчим, я набрасываю тот самый бессмертный «Поцелуй» – как и в оригинальной версии, лица целующихся расплываются, одно поглощает другое, становится его частью, и невозможно различить, где заканчивается мужчина и начинается женщина. Отныне это не имеет значения. Когда в комнате лишь двое, страстно желающих принадлежать друг другу, их души расщепляются, запахи смешиваются, тела соединяются. Со стороны связь выглядит неприглядно, даже пугает – одно лицо на двоих, подумать только. Но не спешите пройти мимо. Почувствуйте, как на редкость точно картина передает интимность момента. Как в жизни: секс между двумя влюбленными, важно, что именно влюбленными, а не банальный перепих, когда охотишься за разрядкой, – никто не должен видеть, это таинство. Какой же избитой ерундой я занимаюсь полжизни, выдавая ее за искусство; хочется выбросить в окно телефоны, фотоаппарат, остаться наедине со своей женщиной и чувствовать, как трепещет ее гладкое тело под ладонями. Когда склоняюсь сверху, дыша часто и глубоко, веду языком по коже, нащупывая пульс, капельки пота, все сильнее ощущаю ее «да» с каждым стоном, движением, вдохом-выдохом.
Вера мне как бы позирует, замерла, не улыбается даже. Так и сидим час или два, или пять минут, время растекается вокруг нас, становится трудно ощутимым. За окном темнеет, поэтому яркие глаза девушки перестают блестеть, превратившись в темные пятна на фоне бледной кожи. Наверное, мое лицо и вовсе походит на череп. Волос страсть как не хватает. Мы живем эти дни, не касаясь друг друга, потому что я пока не курю.
– Хочешь рискнуть? – спрашивает.
Конечно, черт возьми, да! Но вместо этого:
– Мама считает, ты со мной из-за корыстных целей, только не может разгадать, каких именно. Мучается. Предлагаю подкинуть ей брошюру о стигматофилии.
– А что это такое?
– Сексуальное влечение к людям, у которых на теле есть шрамы и татуировки.
– Хорошо, что сейчас можно найти всему объяснение, – без тени улыбки. – Долго тебя такого искала, потом через брата подбиралась, в доверие втиралась. Твоя мама поверит, не сомневаюсь. Займет в ее голове почетное второе место после «СПИД-терроризма» в рейтинге абсурда.
Улыбаемся. Наверное, если бы нас понимали, было бы чуточку легче. Впрочем, для того, кто горел заживо, подобные препятствия не имеют значения.
– Скоро снова будешь стонать подо мной, ясно? – вдруг говорю ей. Мужчина на моем рисунке полностью одет в черное и целует обнаженную девушку, – такая вот интерпретация шедевра.
– На это и нарываюсь, красавчик, – лукаво подмигивает, ведя плечом, выбившемся в ворот свободной майки.
Вера спит в кровати, я – на неудобном диване, которому, несмотря на впечатляющую цену, место на свалке. Но выхода пока нет, с ней спать не рискую, а отправить девушку на этого твердого, как нары, друга, совесть не позволяет. По утрам кости болят, делаю зарядку, но слабо помогает. Ситуация патовая, но пока терпим. Неделя всего прошла, завтра мне должно быть легче.
Тем временем на почту падает письмо с «Фестиваля эротической фотографии». Надеюсь, что там отказ.
Отчеты непотопляемого пирата. Запись 20
Накричал на девчонку по телефону просто так. Сдают нервишки-то, не виновата она в том, что именно сейчас на рынок вышла новая экспериментальная мазь, способная облегчить существование таким, как я – людям-гриль.
Наташка ее зовут, на ресепшене сидит в клинике, улыбается всегда, когда прихожу к Платону Игоревичу, вы его знаете, и Льву Владимировичу, моему дерматологу. Позвонила в восемь сорок утра, это первая ее ошибка, сообщить, что по дружбе уже включила меня в список претендентов на гормональный препарат, который, как заявляют в инструкции, навсегда избавит от многих проблем соединительной ткани, местами заменяющей мне кожу.
Какой нахрен список, мать ее. Чтобы купить эту гребаную баночку, мне нужно продать что-то весомое, даже, можно сказать, объемное, в которое можно поместиться самому, чтобы жить, например, или ездить. Утрирую, но все же цены – космос, препарат американский, под заказ. Душу дьяволу заложить разве что – это идея, но можно подумать, нужны ему пользованные. Чем он меня в аду удивить может, если в отдельные минуты я думал что там уже, в соседнем мирке, где наказывают, а Чердак – его высочество Люцифер. Ангелом мне виделся с крыльями, нимбом и непонятно чем еще в руках. Шампуром раскаленным, как выяснилось позже. Помню момент, когда достиг точки невозврата. Или в передозе морфия дело, или в том, что тело уже местами гнить начало и мозг от него отказался, начал делать вид, что они не знакомы и никак не связаны. В ссоре, в общем. Центр боли выключился, и я понял, что свободен. Вот оно. Наступила нирвана, очищен огнем, наконец-то. И так легко стало, хорошо. Улыбался, полулежа в подвале, глаза открыл, а вокруг ангелы. Красотища. Думаю, ура, откинулся. Одно из божественных созданий кончиками лапок по телу мне водит, и где дотронется – там кожа срастается, заживает, наблюдаю и шепчу: спасибо тебе. Ангел долго меня лечил, а я все благодарил, без устали. Потом штаны мне спустил, и там тоже лечил, пока я не кончил, забрызгав его спермой. А как только это случилось, рвотные позывы пошли, едва успел на четвереньки перевернуться, чуть не захлебнулся; мир давай крутиться, вынуждая схватиться руками за стену, чтобы притормозить, лбом ее подпер, смотрю – а ангелов-то и нет. Ни злых, ни добрых. Два человека только. Хотя какие они люди – твари.
Когда впервые рассказывал об этом Платону Игоревичу, в пол смотрел на ковер индийский. Спорю, не просто так он там лежит, узорчатый, не меня первого отвлекал от внимательных глаз проницательного психолога. Так стыдно было тогда за то, что пережил пытки и запомнил их. Сидел напротив доктора, толстовка на мне черная, как уголь, огроменная, рукава натянул, чтобы ладони и пальцы спрятать, которые в шрамах и бинтах, особенно на левой руке, там даже трудерма не справилась (пришлось забивать бугры рисунком), капюшон на лоб посильнее, на лице щетина пучками, плохо еще борода росла в то время. Чудище, без шуток. Раздавленный морально и физически, непонятно, зачем выживший. Платон Игоревич делал вид, что привык к таким историям, но точил карандаши. Медленно, неторопливо. За сеанс до пяти карандашей в ноль уничтожал, весь стол деревянными завитками и графитом оказывался завален. Не понимаю, почему врач от меня не отказался, кошмары ведь точно мучили после сеансов, я ж красочно рассказывал, в подробностях. Как орал, рассказывал, до кашля лающего, клокочущего, думал, легкие выплюну, как крошки с пола собирал языком, когда уровень гордости ушел в минус, оставляя в наличии только желание пожрать, хоть что-нибудь. Говорили ползти – полз, рыдать – рыдал, просить – просил. Много чего я там делал, в подвале этом, чтобы возненавидеть себя и свое тело, сквозь язвы грязь внутрь впитывал, пока душа не почернела, как тело местами да толстовка любимая. До сих пор в шкафу висит, как напоминание о том, кем являюсь на самом деле.
А в последние дни забывать начал. Поверил. Вцепился в Веру, опять эта тавтология, но никуда не деться в моем случае, запудрил мозги девушке с многообещающим именем. Чего она ждет от меня, интересно? Защиты, поддержки? Родители ее чухнули, наконец, с кем дочка связалась. Относятся настороженно, полагаю, наводят справки. Но их и понять можно, брата моего они любили, а ко мне как относиться?
Итак, четвертое сентября. Вот и осень, наконец-то.
Ужины-обеды Вера приносит с работы, при мне не готовит, чтобы не воняло жареным мясом, хотя плиту я починил. Ну как починил, вставил вилку в розетку. Теперь она снова выключена от греха подальше. В квартире чисто, свежо, прохладно, хорошо так, даже выходить на улицу не хочется. Чем я и занимаюсь в основном – сижу взаперти, не считая коротких перебежек до спортзала. На улице слишком много подстерегающих опасностей, если вы понимаете, о чем я. Со мной же считали импульсы, должны понимать.
Выхожу из подъезда. Страшно, подраться хочется от злости и бессилия. Ощущение, что все кругом со стаканами одноразовыми ходят, а что в них – черт его разберет. Дымят, тычут в меня сигаретами; мимо проносятся машины, в двигателях которых ежесекундно происходят минивзрывы, только и слышу, как щелкают зажигалки, жду, что снова обольют.
