Текст книги "Весёлый Роджер (СИ)"

Автор книги: Ольга Вечная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

     – Я не успела обуться, – тихонько рассказывает, – так и убежала босиком. – Переминается с ноги на ногу. – А тебя внизу не оказалось, я без денег. Он еще преследовал долго, извинялся, клялся, что никогда больше... что все понял. Ну, что я не хочу с ним и не люблю его больше. Но мне было так страшно.

    Склоняюсь и дую на эти отвратительные синие, черные пятна на ее идеальной коже. Такую кожу нельзя портить уродливыми отметинами. Осторожно касаюсь губами, веду языком, словно залечивая, зализывая ее раны, будто не понимая, что не поможет.

    Ее слезы все катятся и катятся.

    – В какой-то момент мне показалось, что он не остановится, понимаешь? В какой-то миг я думала, что он сделает это со мной. А ты не помог! – отшатывается, снова отпихивает меня, пытается отойти.

    Но я уже знаю точно, что должен сделать. Кустов подождет. «Поговорим» с ним позже.

    Подхожу и снова прижимаю ее спиной к себе крепко, такую беззащитную, хрупкую, напуганную. Зажмуриваюсь.

    Она вырывается, но слабо. Понимаю, что не хочет моей близости, но у нее не осталось физических сил сражаться. Выдохлась моя девочка.

    Она дралась за меня. Дралась на пределе своих возможностей, чтобы быть со мной, а не с ним. Разворачиваю лицом к себе, смотрю в глаза.

    Впервые в жизни действую силой с девушкой. Легонько касаюсь губами губ, чуть сильнее надавливаю.

    Просто дрожит в моих руках.

    – Не смей меня прощать. – Целую ее, зализываю засосы, нахожу их еще на груди, напрягаю руки, обнимая. Не могу пока позволить себе поцеловать ее еще где-то, только там, где раны. – Не вздумай забыть мое предательство. Но если снова подпустишь близко, не сомневайся, что я знаю цену твоего поступка.

    А она ведь на самом деле дралась за меня, вы понимаете это? За меня, изуродованного кретина, столько раз намеренно обижавшего ее.

Совсем не такая, как женщины до нее. Они вообще в эту секунду все разделились на два лагеря: мою Веру и Насть.

Не получится нескольким адским неделям подчинить себе всю мою жизнь, я заваливаю Веру на кровать, вдавливаю в матрас собой для того, чтобы накрыть как можно больше ее тела. Долго целую в губы так, как любит, стараюсь, из кожи вон лезу, но она практически не отвечает, не стонет, не раскрывается для меня. Но и не отталкивает. Если бы напряглась, клянусь, я бы перестал. Я бы почувствовал.

    Но она не напрягается. А, кажется, впервые за день позволяет себе расслабиться. Правильно, маленькая, теперь ты в безопасности. Обо всем позабочусь я, и уж получше, чем в прошлые разы, поверь.

    Она цепляется за мои лопатки. Мелькает мысль, что ее идеальные пальчики сейчас скользят по коричневым рытвинам. Но я ее отметаю, четко понимая, что Вера боролась за меня. А я отныне буду за нее со всеми своими страхами.

    Позволяю себе стащить с нее платье. Она расслаблена, держится за меня, послушно исполняет все, что хочу, но продолжает тихо плакать.

    Трусь носом об ее шею, легонечко целую, касаюсь. Жалею. Не жду, чтобы ее тело ответило, но ведь знаю, как сделать ей приятно, и просто делаю это, чтобы поверила, что никогда с ней больше не поступят грубо. Вся моя сила только для того, чтобы сделать тебе хорошо, никогда по принуждению. Все будет так, как ты хочешь. Всегда.

Она обнимает крепче, и это движение поощряет. Неожиданно и как будто случайно получается, что она обхватывает меня ногами, я спускаю белье. А потом толкаюсь бедрами. В нее.

    Мы оба ахаем вслух, громко, не ожидая и замирая, глядя в глаза, медленно выдыхая в губы друг друга. Дрожим. И я, и она, клянусь. Но я, кажется, сильнее. Удовольствие подчиняет, колет руки, ноги, словно выбивая новый узор на всю жизнь, звенит в ушах, едва ли не перебрасывая через край в первую же секунду. Сжимаю зубы, утыкаюсь в ее шею. Она приподнимает бедра, позволяя проникнуть глубже, а моя душа, или во что вы там верите, едва не вырывается из тела, лишая сознания, чудом цепляется за что-то, наверное, за дырявое, но упорно колотящееся сердце. Ощущения фантастические и незнакомые, они как будто не только в области паха, а во всем теле. Это бьет по мозгам, бьет, бьет, пока не сводит с ума.

    Но она напрягается. В это секунду вдруг вспоминаю, с кем занимаюсь любовью. Это же после меня самый мнительный человек в мире. Умоляю, ни слова о ВИЧ. Только не сейчас!

     – Пожалуйста, – шепчу на ухо невнятно, сбивчиво, из последних сил. – Просто умру, если откажешь.

    Она обнимает крепче, слегка улыбается. Кивает мне.

    Делаю один робкий толчок, чувствуя, как она выгибается в руках, вижу, как закрывает глаза и приоткрывает рот. Ресницы дрожат. Дыши, дыши, родная. Я тоже пытаюсь.

    На выдохе ей на ухо, теряя крупицы контроля:

– Выходи за меня, – зажмуриваясь, а перед глазами белые вспышки, красные фейерверки. Такого не бывает.

    – Да... – отвечает хрипло, будто с трудом, – только продолжай.

    Она снова и снова выбирает меня одного.

И я продолжаю.

Одно движение, второе, третье... А потом без счета. Но каждое новое – для нее единственной и самой настоящей. Для нас обоих.

***

    В это невозможно поверить, но Белов действительно спит.

    Как в плохом кино, отключился прямо на ней сразу после...хм, процесса. Мерно сопит, расслаблен. Щеки румяные, на губах блуждает загадочная улыбка. Выглядит полностью довольным жизнью и собой. Вера глубоко вздыхает, зажмуривается и повторяет про себя несколько раз: пожалуйста, умоляю, пусть результат последнего анализа будет отрицательным. На все готова, лишь бы этот кошмар закончился, и за единственный раз их неосмотрительности ей не пришлось бы заплатить его жизнью. Ладно, Белов без царя в голове, но она-то как могла забыться и позволить чувствам победить осторожность?! Еще ВИЧ ему не хватало до кучи...

    – Молодец, – шепчет ему одними губами, поглаживая по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы. – Я тебя нисколечки не люблю, чертов безрассудный кретин. Так же сильно, как и ты меня. На дух не переношу. Видеть не хочу. Пришла, чтобы избить тебя хорошенько. Что и сделала. А то, что лежу в твоей постели голая, все еще чувствуя пульсацию внутри после тебя, мой хороший, и этот приятный дискомфорт, когда много месяцев без секса и вдруг сразу сильно, ярко и на всю катушку, – лишь подтверждает вышесказанное. Да же?

    Ты меня предал, сбежал, как последний трус, бросил, когда был нужен. Ненавижу.

    Аж руки дрожат, так осторожно гладит, только бы не разбудить.

    Он переворачивается на спину, и она тут же юркает ему на грудь, подмышку, именно туда, куда так долго стремилась попасть. Кажется, она только что победила его кошмар почти десятилетней давности, этих гребаных Чердаков, которые до сих пор приходят ночами в сновидениях и продолжают сжигать его душу с той же невообразимой жестокостью, с которой до этого изуродовали тело.

    Только бы повезло, и угроза ВИЧ ушла в прошлое.

    Теперь Вера лежит на Вике, водит пальцами по его груди, вырисовывая замысловатые узоры. Волосков не находит, ни один несчастный не выжил после ожогов. Но какой же здесь холод! Взгляд на сплит – табло показывает плюс семнадцать. Вот чокнутый белый медведь, как бы себе не отморозил... что-нибудь. Осторожно поднимается на локте, натягивает край покрывала.

Она ведь обещала себе помочь ему, чего бы ей это ни стоило.

«Чего бы ни стоило», – повторяет мысленно, сжимаясь в комочек от страха, нахлынувшего волной воспоминаний. Белов либо спит не крепко, либо вовсе притворяется, но, почувствовав это ее движение, слегка напрягает руки, сильнее прижимая к себе, медленно, словно неосознанно, поглаживает по спине, бедру, успокаивая. Он горячий, как печка, хочется продолжать лежать рядом, греясь, вдыхая любимый аромат, чувствуя себя в безопасности.

Она не удерживается и осторожно проводит кончиком языка по коже. Солено.

Наверное, полный идиотизм – отдаться мужчине через несколько часов после того, как пытались изнасиловать. Должно быть, она себя совсем не уважает.

Один из страшнейших женских кошмаров едва не стал явью, от ужаса колотило, тошнило, трясло. Она дралась на пределе возможностей, двигалась как в тумане, держась на одном адреналине. Сопротивление выглядело жалким и бесполезным, но надежда на то, что Белов вот-вот зайдет в комнату и поможет, стащит Артема с нее, – придавала сил. Продержаться минуту, другую, пять, десять...

А ведь она не могла позволить себе даже укусить Артема во время насильственных поцелуев или хорошенько поцарапать, вдруг не рассчитает силы и поранит кожу? И что потом? Опять полгода ежемесячных анализов? Просто сжимала зубы, отворачивала лицо, отталкивала, неспособная и на сантиметр сдвинуть нависшую над собой каменную глыбу.

Он ее не бил, только держал, целовал, трогал. Якобы нежно. Трогал везде. Как будто женщину можно возбудить одной физической стимуляцией и нежеланные прикосновения способны спровоцировать ответ.

Вик прав, центр удовольствия находится в голове и только. Никогда трусы не станут мокрыми, если мужик противен, что бы он ни делал, как ни старался, насколько бы умелым, опытным и привлекательным ни был. Сегодня Вера поняла, что умеет отважно сражаться.

Началось все будто в шутку, Кустов вел себя трогательно, казался забавным, обнимал ее. По-дружески за плечи. Словно ее поддержка особенно важна и необходима. Вера его мягко отталкивала, уговаривала позвать Вика, приводила тысячу аргументов, что пора братьям мириться и как это поможет Артему в борьбе за жизнь, молясь про себя, чтобы Белов не зашел в эту минуту, а то надумает себе того, чего нет и быть не может. Спустя несколько минут она орала, как сумасшедшая, только бы он услышал и заступился.

Но Артем сказал, что Вик не поможет. Не осмелится. Сбежит. Всегда будет выбирать одиночество и прикрываться трагическим прошлым. И оказался прав.

Зачем тебе такой мужик? Да, хороший, порядочный, но самые главные качества в нем выжгли напрочь. Никогда он не сможет принять себя, а значит, и тебя. Вся жизнь с ним – бег по гребаному кругу.

И правда, как спутники. Он крутится вокруг своей трагедии, она – вокруг него.

    Потом Артем внезапно перестал. Отпрянул от нее, отошел к окну, замер, как статуя, ссутулившись, пока она слазила с дивана и обессиленная, на дрожащих ногах, по стеночке, пробиралась к входной двери. Он кинулся следом, и она, откуда-то почерпнув новые силы, рванула вперед, к людям, кому-нибудь, кто может помочь справиться с этим психопатом, с которым еще полгода назад охотно спала, переживала, если он не хотел ее тело, отворачивался в кровати, ссылаясь на усталость, соблазняла бельем и кружевными сорочками...

    Отвратительный мерзкий чужой мужик. От запаха его пота тошнило, от прикосновений сковывал ужас. Раньше она думала, что случись подобное – растеряется и впадет в ступор. Но нет, силы духа в ней больше, чем можно вообразить.

Кустов преследовал до остановки. Уже не нападал. Просто шел следом в своей замызганной одежде, со сбитыми руками, грязной головой. Никогда этот мужчина не позволял себе появиться в столь плачевном состоянии на людях. А сейчас будто боялся ее отпустить окончательно. Шел, согласный на все: и на разговор с братом, и на то, чтобы остаться добрыми друзьями, поговорить с мамой, чтобы та не принимала союз Веры и Вика в штыки. Предлагал всяческую помощь.

Сволочь, уговаривал ее вернуться за обувью, подвезти куда угодно. Твердил, что вспышки агрессии вызваны таблетками, что он раскаивается. В конце концов, не ожидал, что она откажет. Ведь столько раз сдавалась, принимала его, получала удовольствие от близости. Да еще какое! А потом любой их конфликт считался исчерпанным. Как будто только сейчас осознал, что между ними все – точка. Ни шанса на примирение. Словно его измен и прочих поступков для этого мало.

    Незнакомая старушка пожалела и заняла Вере немного денег, чтобы сначала спастись от Кустова, а потом, уверившись, что он не едет следом, отправиться домой.

Поначалу сильно хотелось домой, а точнее – к маме. Но потом Вера вдруг пропустила нужную остановку. Не для того, чтобы нажаловаться Белову, посмотреть ему в глаза или лично уведомить, что между ними все кончено. Нет, она хотела его побить. Чем и занялась с порога. Огромное чувство к этому мужчине не могло исчезнуть мгновенно, оно по-прежнему было живо и распирало, но переродилось во всепоглощающую обиду и требовало выхода эмоций.

    И вот сейчас Вера рассматривает своего «ненастоящего», ненадежного, считающего себя проклятым парня, изучая вблизи измененную огнем до неузнаваемости кожу, задумываясь, а что бы стало с Артемом, получи он такое тело. Продолжал бы болтать на тему готовности к взрослой жизни?

    Под неровностями кожи у Вика спрятаны тугие мышцы, ни капли лишнего. Вера водит пальцами по его животу и выше, ощупывая пресс, рельефы груди. Она ведь ни разу не трогала его торс, ей доставались только руки и шея. А ты крепкий красавчик, оказывается, – улыбается, – но никто никогда об этом не узнает. Занимаешься в спортзале только для себя, верно? Перед каждым выходом на улицу напяливая несколько слоев одежды, под которыми красота мужского тела бесследно теряется. Жилистый, а с виду выглядишь скорее худым, чем мускулистым. Мог бы на пляже ловить взгляды и улыбки девиц, не случись с тобой страшного в юности.

    Что же с тобой теперь делать?

    Флаг пиратский сорвал, на полу валяется. Надо же. На стене даже пятно осталось более светлое. Наверное, долго там висел. Надо бы постирать.

    На комоде таблеточки свои разложил, готовился. Решил вернуть ее брату, наглотаться транков и замерзнуть в одиночестве? Еще один дурацкий план, Белов.

    Вера смотрит на него, так сладко спящего, поглаживает, хотя следовало бы положить сверху подушку и надавать (надавить?) посильнее. Видимо, решил, что она вдруг передумала и захотела снова со всего маху на убойные грабли под названием «Кустов», чтоб уж пришибло навсегда. Какая же цепочка мыслей тебя привела к этому дурному выводу? Что творится в этой голове? – гладит его по лбу.

Ну как тебе доверять теперь? – Опять хочется на него кричать. – Чего еще навыдумываешь?

    Лишь бы правда до убийства не дошло. Когда она сказала ему про нападение,  ужаснулась. От шока и ярости лицо Вика побледнело, а глаза потемнели. Она поняла сразу, что он сейчас поедет к Кустову и случится беда. Кажется, конфликта между братьями из-за нее избежать не получится. Надо убедить Вика, чтобы не совершал глупостей. Но пусть уж как-нибудь даст понять Артему, чтобы тот больше никогда к ней не прикасался.

    Наверное, будет правильным встать и уйти. Белов не заслуживает прощения, виноват во всем не меньше родственничка. Она ему верила, как никому никогда, а он наглядно показал, что ее любовь для него значит ровно ноль. Подонок.

    Но ей хочется остаться и закрепить результат. У них же получится еще раз?

    Вера принимает решение для начала тщательно вымыть ноги, ведь по улице ходила, а теперь в кровати валяется. И поменять постельное. И пол протереть. Мало ли какую грязь с собой принесла.

    По пути в душ прихватывает огромный флаг с жутким черепом, закутывается в него, потому что квартира превратилась в морозильную камеру. Выключает сплит совсем.

    Запихивает черную ткань в стиральную машину, сыпет побольше порошка.

Моется долго, с остервенением драит себя мочалкой. Засосы, разумеется, не оттираются, теперь не скоро сойдут.

Упирается ладонями в кафель, давит, напрягаясь, стоит под горячим потоком воды, склонив голову.

Случившееся можно пережить. Женщины сильные, а ее ведь не изнасиловали. Всего лишь проверяли. Стискивает зубы, прищуривает глаза. Опять тестировали. Она сыта по горло гребаными проверками обоих братьев. Сил нет уйти, страшно остаться. Страшно принять неверное решение.

Ладно, хватит отмокать, небось, скоро и вовсе растает. Выключает воду, отодвигает створку кабины и на секунду замирает, встречаясь взглядом с Беловым, подпирающим спиной дверь.

Смотрит на него с вызовом. Давай, спроси, не после твоих ли прикосновений  чищусь. Ну, задай этот вопрос! Покажи, что безнадежен и ловить с тобой нечего, и я уйду немедленно. Потому что достало биться головой о непрошибаемый череп кричащего об опасности «Веселого Роджера».

Ищет в зеленых глазах малейший повод к побегу, но не находит. Белов смотрит на нее жадно, голодно. Хочет. Вера опускает взгляд ниже и понимает – еще как хочет. Наверное, давно наблюдает. Понравилось, значит, наживую, по-настоящему? Слегка и против воли она самодовольно улыбается. Он в ответ – тоже, одними уголками губ.

Надо же, голый стоит, не прячется. Быстрым движением Вик облизывает сухие губы. Смотрит серьезно, остро, пронизывающе. Шарит взглядом по ее распаренному телу. Кажется, он просто не способен думать ни о чем другом, кроме как...

Ее бросает в жар, несмотря на то что и без того разгорячена душем. Она ведь знает теперь, как это, когда он сверху и внутри, как двигается – нетерпеливо, сильно и требовательно, вместе с тем осторожно, смакуя каждое ощущение, как дышит и ускоряется, когда кончает. Она знает, какой он, когда изливается в нее, как сдержанно стонет, теряя контроль над толчками бедер, становясь резким и диким, как дрожит после, пульсируя внутри. А потом задыхается и тихонько лижет шею, благодаря, не справляясь с охватившей гаммой эмоций. Просто не справляясь, потонув в них, отключаясь, не заботясь даже выйти из нее, перенести часть веса на кровать.

Он хочет еще.

И, кажется, она тоже.

Но надо что-то сказать. В этой ванной и так слишком жарко, обмениваясь только  взглядами, они достигают эффекта длительной прелюдии, готовые сорваться и накинуться друг на друга в любую секунду. Но для второго раза слишком рано. Сама его возможность пока под большим вопросом. Вера встает на прохладный кафель, окидывает Вика внимательным взглядом, улыбается широко и по возможности ехидно:

    – Не знала, что ты обрезан, – подмигивает ему. Он тут же расплывается в улыбке, почесывает затылок. Кажется, смущается, но выглядит поувереннее, чем обычно. По крайней мере, не порывается схватить полотенце и прикрыться.

    – Иди уже сюда, – говорит ей, раскрывая объятия. И она идет, обнимает его, прижимаясь своей влажной грудью к его. Ее кожа кажется белоснежной и невероятно тонкой на фоне его красноватой и будто шершавой. Но это впечатление обманчиво, поцарапаться об него невозможно. Теперь она точно знает.

    – Поговорим? – спрашивает она, не удерживаясь и пробегая кончиками пальцев по его твердым плечам. Он некоторое время молчит, лишь поглаживает ее не спеша. Либо думает о чем-то серьезном, либо просто борется с возбуждением.

       – Ладно, – его голос звучит хрипло. – Обо мне или о тебе сначала?

    – С тобой это сделали из-за изнасилования, да? Тебе таким образом мстили? – Надо поставить в этом вопросе точку. Вообще, пора все точки расставить, сейчас самое время.

    –  Ты думаешь, я ее изнасиловал? – безэмоционально. Непонятно, обижает его вопрос, или просто интересуется.

    – Думаю, он считал, что ты это сделал. Чердак, да? Кто он ей был? Любовник? Брат? Отец?

     – Отец.

    Она прижимается сильнее.

    – Меня пытали. Психологи потом долго работали, но, видимо, не доработали. Мне немного сложно... жить, как все. Что ни шаг, то ошибка. Иногда они чудовищны. Да ведь, Вера? – нажимает голосом. Вспоминаются его слова о том, чтобы не прощала никогда, но понимала – цену он знает.

    – Уж поверь, заметила, – кивает ему, вздыхает и утыкается в грудь. Так и стоят, обнимаются. Наверное, зря она его выбрала. Ведь предупреждал, что бардак в голове. Он кажется таким уверенным и надежным, когда нужна его помощь, но моментально пасует, если требуется сделать шаг вперед к серьезным отношениям, заявить о своих правах на любимую женщину. Все его старания, положительные качества тут же меркнут, сам себе кажется недостойным. Себе, но не ей.

И что с ним теперь делать?

Обнимает ее, гладит нежно, осторожно. Склоняется и целует в макушку. Даже сейчас, когда его в прямом смысле трясет от жажды заняться настоящим сексом, сдерживается.

Заботливый какой, даже вещи занес к Артему, чтобы на первое время ей хватило. Поехал домой, закутался в свой флаг, как в панцирь. Сидел да сгорал себе тихонечко, никому не мешая. Не привлекая внимания. Думая, что никому не нужен.

– Ты сможешь с этим справиться? – спрашивает у нее через некоторое время. – С тем, что совершил Кустов. Я не знаю, что мне сделать и как себя повести с тобой, чтобы было правильно. Наверное, с ходу предложить снова потрахаться – не лучшая идея. Но на ум ничего другого не приходит.

    Она смеется. Но затем отстраняется и бьет его ладонями по груди. Опять, мерзавец, пытается уйти от главной темы!

     – Белов, я готова тебя тушить всю жизнь, ты понял или нет, чертов придурок?! – ударяет кулаком по его груди, от неожиданности он напрягается, но никак не реагирует. Терпит. – Но, клянусь, еще одно предательство – и все закончится, – она говорит резко, едва не переходя на крик. – Вбей это в свою больную башку, наконец! Я себя слишком уважаю для твоих игр. Если ты так и не сможешь поверить в то, что тебя можно полюбить, то я бессильна. Ты сейчас на гребаном испытательном сроке, и, клянусь, ты даже не представляешь, насколько он шаток, черт тебя возьми, Белов. И да, я справлюсь с тем, о чем спрашиваешь. И все, что ты можешь сделать сейчас, – продолжает тем же тоном на одном дыхании: – это предложить второй раз хорошенько потрахаться. Потому что в первый раз у тебя это вышло очень неплохо, но я верю, что ты можешь лучше и дольше, и...

    Наверное, он устал болтать, сдерживаться или еще что, но дальше они целуются. Долго, страстно, как он любит и как научил ее. С языком, мокро, задыхаясь, впиваясь в губы, но теперь не только его пальцы повсюду – она действует на равных. Обнимает его руками и ногами, громко чувственно стонет, шумно дышит, зная, что от этих ее эмоций он дуреет. Он так много целует ее шею, грудь, живот и ниже, действуя жадно, нетерпеливо – как обычно, кайфуя от ее влажности для него одного. Но ко всему прочему добавляется проникновение. Быстрое, глубокое, скользкое и такое нужное, как раз вовремя, чтобы свести с ума обоих.

Она царапает спину о гладкий кафель, скрещивая ноги на талии Вика, а потом он сзади, как и хотел, за что готов был отдать жизнь еще недавно. А привычное к его ласкам тело отвечает на любое его прикосновение так, как Вера никогда не ожидала от себя. Пусть он не первый у нее, но такой ее не знал ни один мужчина.

Ей нравится кричать для него. Нет, не во время оргазмов, потому что во время – не до криков; а просто показывая, как хорошо сейчас с ним, какое желанное удовольствие ощущать его внутри, поощряя к более резким и сильным движениям.

    А после они лежат в ванной на голом полу, но холод кафеля оказывается кстати,  откинули головы, наблюдают, как стиральная машина отжимает флаг.

Долго так лежат. Только что Вера во второй раз в жизни трогала его эрекцию, но, кажется, на этот раз тушить Белова не нужно.

    – Покурить бы, да? – говорит он ей.

    – Фу, как банально, – отвечает ему вяло, поднимая руку на уровень его глаз большим пальцем вниз.

    – Обычный банальный мужик, чего ты ждала, не пойму.

    Вырвавшийся у нее смешок получается истеричным.

Хорошо, что осталась. Тепло так, уютно с ним вдвоем, даже на полу в ванной.

     – Метнешься на кухню за сигаретами? – спрашивает Белов с энтузиазмом.

    Следующий ее жест ему – оттопыренный средний палец, который он тут же облизывает, затем повторяет то же с указательным, и проводит языком между ними. Задерживается на этом месте, имитируя движения, которые обычно совершает ртом для нее там, отчего она снова дрожит. Узнает.

    – Моя девочка, – говорит ей, улыбаясь. А потом хмурится. Моментально приходит догадка, о чем думает. На самолет в Сочи они опоздали, и это плохо. Уехать на несколько дней сейчас – лучший вариант из возможных. Подумать, поговорить, продолжить познавать друг друга с учетом новых возможностей, зализывая душевные раны партнера; позволяя времени притупить его жажду мести. Может, есть ночные рейсы? Он ведь снова вспомнил об Артеме, какие могут быть сомнения.

Вера думает о том, что в ближайшее время нужно не допустить встречи братьев. У Кустова не получится испоганить их счастье, в том числе собственной гибелью или травмами – что там Вик собирается с ним сделать?

    Нельзя выпускать Белова из квартиры.

    Кстати, ей показалось или они действительно обручились? Косится на него, а он  просто тупо пялится в потолок, снова кажется расслабленным и довольным.

    Когда они добираются до комнаты, она первым делом берет его планшет, заходит в свою почту. Так и есть, письмо из клиники на месте, прислали несколько минут назад.

    Нерешительно протягивает планшет Вику, боясь даже на секунду оставаться на краю пропасти одна, узнать результат раньше. Он кивает, натягивает майку и трико, потом читает, хмурится. А через пару секунд показывает ей экран и самодовольно улыбается до ушей.

    Иначе и быть не могло. Там написано совсем другое слово, но Вера читает его как «свободны!»

Отчеты непотопляемого пирата. Запись 17

    Хей-ле-лей!

    Стоп! Давайте поговорим о моей работе. Ладно, согласен, хотя бы вспомним о работе. А также о маме, сестре, Артеме, клиентах, гребаном Костикове, который кинул всех в «Континенте», оставляя разбираться с разъяренными заказчиками.

    Не могу я позволить себе отключить телефон и выпасть из жизни на сутки. Вдруг что-то случится? Всегда казался обязательным человеком.

    Откуда это снова прорывается? Хей-ле-ле-лей!

Будь что будет... К черту.

– Вера, ты идешь?

– Нет!

Не солгала. Бежит.

Отчеты непотопляемого пирата. Запись 18

    Твою ж мать!

    Веселенькое начало отчета выходит, ну да ладно. Это я еще мягко выразился.

    Пропускаем к дьяволу лирику, давно пора действовать, тем более что мозги, наконец, заработали.

    Я у компа, соизволившего, ура, включиться. Быстрый взгляд на Веру – спит, родная моя, калачиком свернулась, скоро приду, обниму, поглажу. Только подожди, не уходи никуда. Затем на окно – темно за ним, сквозь плотные жалюзи свет не струится, не угрожает. Время неотложных тайных дел.

    Поехали.

    Вам я, кажется, не рассказывал, но Вере так раз триста напомнил, что осенью проходит один из главных в стране конкурсов эротической фотографии «Фестиваль интимной прозы». Обычно стабильно попадаю в пятерку лучших, и рекламу «ФотоПираты» получают отменную. Так вот. Вера думает, что в этом году мне нечего представить на конкурс. На самом деле – очень даже есть.

    Быстро открываю папки, которые специально сделал доступными для любого пользователя, в надежде – что девица обнаружит их сама. Не обнаружила, к счастью. Тщательно уничтожаю следы подготовки Вериной фотографии к выставке. Помните, у меня было несколько неожиданно удачных снимков, когда она – пьяная, раскованная – в первый и последний раз мне позировала?

    Да, да, я все знаю. Кретин, аморальный тип, вам хочется меня прибить и так далее. Самому себя хочется, без шуток, но пока не до этого.

Для фестиваля я выбрал самое чувственное фото, обладающее особым эмоциональным зарядом, усиленным в разы черно-белым стилем работы. Вера так смотрит с экрана... почему-то только сейчас доходит, что она ведь смотрела именно на меня в тот вечер, я ж за камерой прятался. Уже тогда по глазам видно было, что влюбилась.

Только взгляните на эти припухшие от поцелуев выразительные губы, тонкую длинную шею, хрупкие плечи и высокие груди с тугими узелками сосков – яркие цвета здесь не нужны, они бы мешали. Только четкие линии, указывающие на исключительность момента.

Волосы в полном беспорядке, темные и длинные на фоне белоснежной кожи оттеняют влажные, зовущие глаза. Палец зависает над кнопкой «del», с экрана на меня смотрит взволнованная ведьма, сильная и слабая одновременно, которую хочется любить долго, грубо, наказывая просто за то, что непорочная, потусторонне красивая. Много шампанского, обработки, страсти, – узнать модель сложно, но вполне реально.

Эту девицу невозможно сфотографировать так, чтобы не вышло порно. Нет ни единого шанса превратить ее тело в искусство.

Удаляю. Все к чертовой матери чищу, в том числе на виртуальной флешке, не жаль десятков часов работы. Скорее уничтожить повод бросить меня окончательно, который собирался ей предоставить сразу, как покажется – что со мной из жалости.

    А как бы иначе от нее было избавиться, чтобы отрезать самому себе пути к примирению? Переспать с какой-нибудь моделькой? Да ни за что. Не обижу так сильно, предпочтя другую. А вот показать, что недостойный урод, – вполне себе повод.

    Готово. Теперь можно выдохнуть. Успел.

    Вы, должно быть, думаете – хорошо, что хватило ума не послать фото на конкурс. Упс. Вообще-то не хватило.

    Сделал это после очередного кошмара, когда опять снилось, что передал Вере свой флаг и его атрибуты. Но вряд ли работа пройдет даже первичный отбор – заметно, что съемка домашняя, и обычно в тридцатку конкурсных работ попадают более качественные и продуманные образы.

    Так что расслабьтесь, все будет нормально.

    Обещаю: теперь все будет нормально.

    Хожу по квартире, обдумывая случившееся. Флаг мой идеально расправлен на сушилке, угадайте, кто постарался.

    Кто-нибудь вообще понимает, что происходит? Сомневаетесь во мне? Просто вы не чувствуете разницу между тем, чтобы любить женщину на удалении и иметь физически. Восемь бесконечных гребаных лет считать себя чудовищем, живущем в вечном страхе перед каждой потенциальной подругой, вздумавшей сделать шаг навстречу и просто протянуть ладонь.

Треснуло проклятье-то. Нахрен покатилось.

    И дело не в сексе даже! Не в том, чтобы сунуть-высунуть, смотрите глубже, в душу мне посмотрите, вот она, перед вами раскрытая. Перед ней, Верой моей, если хотите. Внутри погасло что-то, как будто дошло, наконец – чтобы быть с этой девушкой, мне не нужно платить за ласку кожей, вы понимаете? После ее касания жечь не будут. Можно мне. Впервые после того, как поквитался с Настей, допущен.

    – Вик, ответь предельно честно, –  просит Вера следующим утром сразу после того, как «булькнул» скайп, сигнализируя об окончании разговора. Девушка сидит в постели, закутавшись в одеяло, поджав ноги, листает на планшете страницы в соцсетях.

    Поднимаю на нее глаза, ловлю внимательный взгляд.

    – Ну, давай отвечу, – говорю настороженно.

Она молчит, не моргает. Я уже три раза за это время, а она – ни единого. Плохой знак, да? На всякий случай вчера удалил письмо из клиники, где доктор, помимо поздравлений, накатал предложение сдать еще пару сотен анализов на всякую фигню. За бешеные деньги, разумеется. Видимо, понял по Вере, что мы его клиенты.