Текст книги "Весёлый Роджер (СИ)"

Автор книги: Ольга Вечная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

    – Но у вас же все получилось. «Континента» больше нет, и такая слава идет, что нескоро еще светит бывшим работникам новое удачное место. Экспертизы затрахали предыдущие объекты, все ищут, к чему придраться.

    – И находят, поверьте. Но вы ничего не поняли. Напрягитесь же, Виктор Станиславович.

    – Вам нужно, чтобы я его тоже предал.

    – Чтобы все его предали. И некому было позвонить даже. Он вам звонит?

    Стаскивают с меня толстовку, футболку, перешептываются. Стою, как на сцене, позирую, уже второй раз за этот месяц, малознакомым людям. Требуется усилие, чтобы не начать закрываться руками.

    – Жизнь-то вас как бьет, оказывается, – сочувствует Анатолий Петрович после долгой паузы. – Вы сейчас боитесь, я знаю. Наконец-то вы боитесь. Я навел некоторые справки и понял, почему вас так сложно испугать. Вы ведь думаете, что выше денег, боли, смерти. Верно? Плевали вы в лицо мне с моими предложениями и угрозами. Вы многое испытали, вряд ли хоть что-то забыли. И смогли с этим жить. Как вы вообще смогли выжить?

    – Хотелось верить, что кому-то пригожусь.

    – Никто из друзей Костикова не должен был выйти из ситуации победителем. Вы понимаете это? Осознаете, почему мы с вами, цивилизованные люди, в итоге оказались здесь, в подвале на окраине города?

    Едва заметно киваю.

    – В любом случае Костиков сбежал.

    – Далеко он не убежит. Все плохое в жизни возвращается бумерангом. Скажите сейчас мне, как на духу, вас заслуженно так изуродовали? Как вы сами-то считаете?

    Молчу.

    – Тогда я вам скажу. Нет, Виктор Станиславович, вы жертва. А вот то, что случится дальше, вы заслужили своей упертостью, наглостью, самоуверенностью. Ну, так что насчет извинений?

    Опять бензин, льют на лицо, мешок пропитывается мгновенно, так и задохнуться недолго. А следом Прорывная прижимает к земле, заставляет ссутулиться, едва не заскулить.

Осознаю себя сидящим на корточках. Руки к голове – тот же мешок, не сняли. Оказывается, намочили его не весь, лишь слегка на подбородке, иначе бы и правда задохнулся. Воздуха и так мало, а через плотную ткань каждый вдох-выдох с трудом осуществляется. Задыхаюсь. Пытаюсь его сдернуть, порвать – не выходит, завязали сзади так, что не развяжешь. Сам он крепкий, плотный. Продолжаю пробовать, конечно.

– Эй, – кричу – в ответ тишина. Прислушиваюсь – будто и нет никого. А бензином-то как воняет. Одна искра – и я труп. Жить-то хочется, еще сильнее, чем раньше.

Заставляю себя пошевелиться, шарю по полу руками, нужно найти что-то острое, чтобы освободить голову.

Надо выбираться отсюда, но как? Вера там, наверное, с ума сходит.

Телефона, конечно, нет. Карманы пустые, ни портмоне с таблетками, ни мобильного, ни спичек.

Прорывная прокатывается по коже, как бы напоминает, на что похоже текущее положение.

Дурят меня. Просто в очередной, бл*дь, раз напугали. Пора бы уже понять, что никто больше не будет жечь! Эта форменная дикость живет только в моей голове. А они и рады попользоваться. Интересно, видать, посмотреть, как люди от страха трясутся, когда им никакого физического вреда не нанесли.

Снова один на один с триггером. Не с Чердаком, тот в прошлом, ни с Настей, она вообще тут ни при чем, слишком запуганная, чтобы стать угрозой. Нет больше врагов у меня. В голове только. Сам себе угроза. И близким. Рычу от злости.

Анатолий Петрович про баб говорил, кажется. Про разных. Которые предают, ударяя в спину, и потом лучше уж к стене, чем к кому-то. Сквозь боль хватаюсь за эти мысли, чувствуя, что спасение где-то рядом, но они разбиваются о сомнения, рассыпаются. Нужно остановиться, подумать. Подумать сейчас.

Однажды я влюбился и сгорел заживо. Сначала кожа, потом мясо до костей, потом душа. Стала черной, проклятой. Меня считали чудовищем, никто не верил и не доверял, причем секрета из отношения не делали. Каждый день, каждую минуту я знал, что нельзя пережить то, что я пережил, и остаться прежним. Сохранить рассудок. Меня считали насильником, у которого к тому же и съехала крыша, ко мне относились хорошо, но всегда ждали чего-нибудь эдакого. И я сам себе перестал верить, считая непредсказуемым, опасным. Возненавидел себя, свое тело, свою сущность. И был уверен, что это заслуженно. Как любое попавшееся в ловушку животное, начал обороняться: каждая пострадавшая клетка моего тела отчаянно болела при каждом ласковом прикосновении, отсылая сигнал в мозг, чтобы опасался, бежал, прятался. Напоминая, что может быть, если поверю...

Это все так туго сплелось, куча узлов, попробуй распутай, шаг в сторону – боль, надежда – боль, попытка любить – боль. А потом у меня появилась Вера. Которая взяла за шкирку и хорошенько встряхнула с помощью доверия, нежности, любви.

Она радовалась этому. Такая чистая, искренняя, верная, надежная, будучи всегда рядом, захотела, чтобы я повернулся к ней спиной, и прижалась к моим изуродованным лопаткам, поцеловала между ними мягкими губами, провела по уродству нежными пальцами, оставаясь при этом такой же чистой, как была раньше. И тогда я подумал, что может быть, не все потеряно.

Держусь за голову, будто она тяжелая, помогая шее не уронить ее, поднимаюсь на ноги.

Некоторое время хожу по стенке, ощупывая камеру заключения, натыкаюсь на дверь, но она заперта. Дергаю, толкаю, стучу ногами, глухой стук отдается в ушах, ноге возвращается вибрация металла. Наверное, они приедут за мной. Хотели же сюрприз сделать. Или это он и есть?

А если не приедут? Пытаюсь взломать дверь. Этот гребаный мешок изводит, пытаюсь сорвать его, ору, да из какой ткани он, бл**ь, сделан?!

    Вдруг слышу какой-то подозрительный звук. Тут еще и крысы, что ли?

    Но нет, на животных не похоже. Равномерное дребезжание, похожее на вибрацию... Падаю на колени, ползаю по полу. Только звони, кто бы ты ни был, продолжай звонить. Вызов обрывается. Новый следует где-то через полчаса, и наконец нахожу мобильный в куче строительного мусора. Провожу по экрану.

    – Белов, привет, – прохладный, наигранно-официальный голос Кустова. – Я по делу. У тебя же есть номер сотового Алисы? Бабы, из-за которой ты в ДТП угодил весной, помнишь такую?

    – Помоги, – говорю, перебивая. Голову опять обносит. Наклонился, и так вышло, что вдохнул ядовитые пары.

Кроме нескольких ударов в машине, меня не били, не пытали, не оскорбляли даже. А мне так больно, что на все готов был, лишь бы освободить лицо и глотнуть воздуха.

    – Алле? – переспрашивает он. – Чего ты там бормочешь?

    – Тём, помоги, – хриплю. В горле, оказывается, так сухо, плюс мешок приглушает звук, приходится говорить в микрофон. Черт.

    – Вик, ты где? Что случилось?! Мать твою, не молчи, – кажется, он, наконец, испугался.

    – Не знаю, – шепчу, как могу громко.

    – Опять накрыло?

    – Да. Найди меня. Быстрее.

    – Жди.

     Отключается. А следом отключаюсь я сам, Прорывная достигает двадцатки, унося за собой, крепко повиснув на шее.

    – Бело-о-ов! – Басовый знакомый голос возвращает в реальный мир. Приподнимаюсь на руках, затем медленно сажусь. Чуда не случилось, мешок все еще на месте, запах бензина стойкий, по-прежнему режет ноздри, но, кажется, я слегка адаптировался. Пытаюсь сорвать ткань с лица и от бессилия, чувствуя, как Фоновая тепленькой волной прокатывается по телу, рычу. Или кричу. Звук получается жутковатый, но достаточно громкий, чтобы услышали из-за стены.

    Раздается звонкий щелчок, лязг, потом скрип открывающейся двери. Через плотную ткань нихрена не видно, но стало светлее. Меня дергают за плечи.

    – Твою ж мать! – злится Артем, пытаясь сорвать мешок, ощупывает его. – Ты как всегда, неудачник, вляпался! Не снять, я сейчас, подожди.

    – Эй, стой! – Не хочу, чтобы он уходил. Хватаю за плечо, держу крепко.

    – Пошли, – дергает меня вверх, помогает встать на ноги, перекидывает руку через шею, тащит. – У меня есть нож в машине.

    – Горло мне перерезать?

    – Хорошая идея, но не сегодня.

    Прислоняет меня к обжигающему капоту машины. Я тут же сползаю вниз на корточки.

    – Ты как? Держись, брат, – он снова рядом, оттягивает мешок так, что пережимает веревкой горло, и я едва не задыхаюсь, но это длится несколько секунд, после чего он, наконец, освобождает меня и отшвыривает мешок в сторону. Я тут же падаю на колени и жадно хватаю свежий, сладкой болью наполняющий легкие воздух.

    – Кто так с тобой? Сука, полицию вызвать? Или сами разберемся? – Артем собран, напряжен, руки сжаты в кулаки – готов к бою. Знаю я этот его взгляд – не стойте на пути. В детстве всегда был мне сигналом бежать. Внезапно улыбаюсь. – Ну так что?

    Отрицательно качаю головой, припоминая, что стало с Костиковым, его бизнесом и всеми теми, кто с ним хоть как-то связан.

Анатолий Петрович со мной не закончил, он не ожидал, что от одного запаха топлива я способен отключиться. Даже пульс мне, кажется, щупали. Растерялись и... уехали за помощью? Нужно уносить ноги, пока не вернулись.

    Прорывная снова пытается подчинить. Наверное, это отражается на моем лице, так как Кустов матерится, накидывая на меня свою ветровку, я тут же упаковываюсь, застегиваю молнию до горла, после чего забираюсь в машину.

    – Где твои таблетки?

    Киваю в сторону старого гаража, в котором находился. Сколько же времени я там пробыл в отключке? На улице темнеет, закат такой красивый сегодня, яркий, на полнеба. Думал, и не увижу больше никогда. Даже свалка-промзона, где мы находимся, видится сейчас живописной и завораживающей. Артем срывается с места, на ходу включает фонарик на телефоне, возвращается через несколько минут, протягивая мне портмоне, ключи от «Кашкая».

    – Заглянул внутрь, таблетки твои на месте. И деньги. Значит, это не ограбление?

    Качаю головой. Горло все еще саднит, рот открывать не хочется.

    – Не можешь ты жить скучно, Вить. Вечно какая-то хрень с тобой случается. Гараж был закрыт снаружи на щеколду. Ты бы сам не выбрался. Хорошо, что у меня все еще подключена возможность поиска твоего мобильного.

    Тем временем я достаю таблетки – не те. Те, что с собой – не помогут, Прорывную не заглушат. Тяжелая артиллерия осталась дома. Утром собирался в спешке, забыл положить.

    –  Хреново?

    – Да. Поехали домой скорее.

    – В больницу, может? У тебя кровь на лице.

    – Домой, мать твою. Езжай! – опускаю козырек, открываю зеркало, рассматриваю лицо: фигня – губа разбита и небольшой синяк на скуле. Глаза, конечно, бешеные, очки бы надеть, оглядываю салон в поисках Артеминых – не нахожу.

    Кустов протягивает мне салфетки, поворачивает ключ в замке зажигания, и машина срывается с места. А я тщательно вытираю лицо и шею, откидываюсь на сиденье, позволяю векам сомкнуться, отсчитываю импульсы.

    – Хей, ты давай держись. Белов, не уплывай. Ты же можешь, так долго жил без эпизодов.

    – Пытаюсь.

    – Пытайся лучше, – бормочет Кустов. Сам бледный, взволнованный, двигается резко, дергано. Нервничает, что ли? – Тебе телохранителя нанять, может? Скинемся всей семьей на большого дядьку, будет таскаться за тобой всюду, у толчка караулить. Стоит ненадолго отвернуться, ты опять в подвале, Вик! Кто маньяк на этот раз?

    – Черт, заткнись. Это с работой связано.

    – Хей-хей, ты глаза не закатывай, – он несильно ударяет кулаком по моей ноге, я резко отталкиваю его руку и получаю ощутимый толчок в плечо. – Ты еще тут? Вик, пошли уже Настю к дьяволу, в прошлом они с Чердаком. У тебя сейчас все по-другому. Никто больше не будет мучить тебя ради удовольствия. Давай, говори, чего эти твари хотели. Будем разбираться.

    – Студия сгорела.

    Но Артем прав. Хотели бы – прикончили. Может, я действительно себя накручиваю? Но как не накручивать, когда знаешь, какие люди бывают, и иногда реальная жизнь страшнее фильма ужасов. Невольно ожидаешь самого худшего.

    – Трындец. Ладно, это х*рня. Ты ж женишься скоро. Наконец нашлась девица, которая готова тебе дать хотя бы в темноте.

    Смотрю на него, прищуриваюсь.

    – Что, неужели и при свете тоже? – обхватывает лицо ладонями, деланно качает головой. Когда он вот так паясничает, хочется прибить, ей-Богу.

    Открываю рот, но он перебивает, резко тормозя перед светофором, я даже вперед подаюсь от неожиданности:

– Вернее, кто ее тебе нашел? Может, сейчас именно тот момент, когда стоит сказать дяде Артему спасибо? – смеется.

    – Иди ты к черту.

    – Курить хочешь?

    – Да.

    Он съезжает с дороги и паркуется, выходит из машины и пропадает из поля зрения, возвращается с двумя подкуренными сигаретами, одну пихает мне в рот. Делаю крепкую затяжку. Едем дальше.

    – Мы уже скоро доберемся. Держи себя в руках, Вик. Я серьезно, брат. Думай о хорошем. Что в твоей жизни самое лучшее? Спорю, невеста моя.

    – Бывшая.

    – Увы. Чудесная, да? Давай о ней поговорим? Обсудим Веру?

    – Угомонись.

    – Хочешь, я тебе несколько советов дам насчет ее привычек и пристрастий? О позах поговорим, Белов? Ты ведь так жизнь с ней проживешь и не узнаешь, с твоими-то.. хм, особенностями.

    – Бл**ь.

    – А хочешь, расскажу, как я первый раз ее, а? Интересно?

    – Бл**ь, Кустов, я тебя убью сейчас, – сажусь прямо и, позабыв о безопасности, с силой толкаю его, машина опасно виляет, но через секунду Артем вновь контролирует движение. А я свои слова – нет: – Козлина ты конченая. Как ты не понимаешь, что я за нее тебя на куски разорву? Если ты еще хотя бы раз на нее посмотришь, не то что руку протянешь. Я нихрена не забыл, что ты с ней сделал, но ты, мать твою, каждым словом  продолжаешь упорно нарываться! Провоцируешь меня.

    – Понял-понял, сам угомонись, – он смеется. – Еще тогда дошло до меня, когда она кричала твое имя. Ну, у меня дома. А я, знаешь ли, не привык, когда женщины подо мной вспоминают других мужиков.

    Закипаю. Он, наконец, перестает изображать наигранную веселость, продолжает серьезно:

– Вырывалась она и звала тебя. Тогда ее слова врезались в память, как лезвием по самолюбию прошлись, серьезно. Осознал, что делаю и до чего докатился. Любит она тебя, – поджимает губы. – Потому что ты хороший. Несмотря на всю гребаную хрень, что с тобой вечно случается, ты всегда был и будешь лучше меня. Но ничего, скоро я сдохну от простуды какой-нибудь и перестану маячить перед вами. Немного потерпите.

Тяжело вздыхаю.

    – Как ты вообще мог, серьезно, без защиты с кем-то левым трахаться? Ты ж лечился уже от какой-то дряни несколько раз, и опять?

    – А вот и нет, – поглядывает на меня, затягивается сильно, втянув щеки, хотя уже до фильтра докурил, и начинает говорить, выдыхая изо рта и носа темный дым, – с презиками я всегда теперь. Подставила меня девка. Забыл, что зуб на днях удалил, во рту рана открытая, ну и...

    Смотрю на него, моргаю. Он пожимает плечами, закатывает глаза.

    – Ну, ты и лузер, – говорю.

    – Знаю. Твоя поддержка, вообще-то, не помешала бы, брат, но ничего, и так справляюсь. Почти смирился уже. Больше баб насиловать не тянет, можешь не волноваться. Близко ни к кому не подойду, уж поверь. Такого счастья – видеть плюс напротив своей фамилии – никому не пожелаю. Как ты жил один столько лет, будучи изгоем? Как не рехнулся? Научи.

    С твоей помощью я жил, травку ж вместе курили, ну, или просто сигареты. Ты приезжал ко мне каждый день почти. Стоило написать: «купи курево» – и Кустов тут как тут. Фильмы смотрели, мир хаяли, в компигры рубились. Будто у тебя другой жизни не было. А потом что? Как Артему помощь понадобилась, я обиделся и отвернулся. Деньгами хотел откупиться. А сам хоть один раз позвонил просто так? Не было такого.

Молчу. Что ему сказать? Приехал же опять за мной, несмотря ни на что. Не в первый раз. В Артеме хорошего мало, но... меня он в беде не бросал ни разу.

– Алиса тебе зачем? – перевожу тему. – Ты ж из-за нее мне позвонил?

Мы уже подъезжаем к моему подъезду, на улице совсем темно. Смотрю на телефон – тридцать восемь пропущенных от Веры. Вот черт. Кустов ищет свободное место для парковки, а я выворачиваю шею, выглядывая из машины, ища свои окна – свет горит. Дома она. Слава Богу.

    – Я все думал, кто тебя облил тогда в твоей же квартире, – задумчиво говорит Артем. – Сначала, правда, решил, что Вера врет и это она виновата. Это ж догадаться нужно – облить бензином. Такая хрень в целом мире на тебя только и подействует. Попробовали бы со мной такое вытворить... ага, догнал бы тут же и так по башке настучал, чтобы больше неповадно было. Значит, этот кто-то сильно в курсе лишней информации. Уж и на маму думал, на отца, Арину... Допрос им устроил с пристрастием. А сегодня увидел одну девицу в кафе, очень похожую на Алису, и вспомнил кое-что. Алиска твоя ко мне приходила как-то давно. Пришла сообщить, что ты с моей женщиной живешь. Будто я не знал. Да нажаловалась, что ты ее отшил грубо, обидел сильно, до глубины души. Вот это зря. Сначала рассказал ей про себя все, а потом унизил, да еще на улице прилюдно.

    – Ничего я ей не рассказывал.

    – Она все знает, Вить. Уж поверь, не от меня. Что тебя бензином облили и подожгли. И что тебе до сих пор это в кошмарах снится.

    Трындец. Вспоминаю тот безумный вечер в баре «Бегемоты и павлины», мы с Алиской напились, едва на ногах стояли оба... Я ведь думал, что она и слова не понимает, только смеялась и ластилась... Я ей почти все рассказал в ту ночь.

    – Мы тогда с ней приговорили две бутылки вина, потрахались – не переживай, я был осторожен, – продолжает Артем. – Замашки у нее, конечно, те еще... Где ты ее выкопал? Попросила руки ей связать... Господином меня называла. Тебя реально это вставляет? Ладно, не важно. Она заявила, что больше не будет хранить твои секреты. И визитку показала. Но я тогда не обратил внимания, чью. Не до этого было, уж прости. Кто-то ей вручил эту визитку. Говоришь, с работой связаны проблемы?

    Мы сидим в машине возле подъезда. Мне хочется поскорее наверх, убедиться, что с Верой все хорошо, верчу телефон в руках, гадая, что она себе навыдумывала за это время. Но разговор интересен. Значит, Алиса меня подставила. Как раз в тот день, когда Артем нажаловался маме на СПИД-терроризм, я и познакомился с Анатолием Петровичем, а следом – наорал на Алису. Хорошо бы встретиться с девицей и расспросить поподробнее.

– Вик, тебе помощь нужна? – спрашивает Кустов. – Меня тревожит то, что я забрал тебя из запертого гаража с мешком на голове.

    – Не знаю.

    – И, кстати, ты уже не трясешься. Посмотри на свои глаза в зеркало.

    Смотрю. Они нормальные. Кажется, только что я сам загасил Прорывную. Без таблеток. Такое было хоть раз раньше? Сам себе отрицательно качаю головой. Платон Игоревич оказался, как и всегда, прав: страхи прошлого отступили именно тогда, когда появились более сильные актуальные.

Выходим из машины. Поднимаю голову и буквально любуюсь на свет в окнах своей квартиры. Какое же это счастье – возвращаться домой к ней, внутри аж потряхивает от нетерпения обнять Веру, поцеловать, и будь что будет. Как ни странно, именно в тот момент, когда меня загнали в очередную опасную ловушку, внутри проснулось ярое желание жить и вера в будущее.

    – Тём, спасибо, что приехал. И вообще.

    – Должен будешь. А лучше – скажи Вере, чтобы не боялась больше. Ну, и если так уж хочешь, дай мне в морду, заслужил. Только не отворачивайся. Хотя бы иногда звони, ладно? И еще... Это твое.

    Он протягивает мне сверток, какую-то белую ткань. Разворачиваю в руке и понимаю, что это Верино белье. Порванное. То самое, которое он с нее сорвал, когда...

    Он что, его с собой носит? Зря.

    Отказываться от столь щедрого предложения нет ни сил, ни желания. Сжимаю зубы и с размаху бью по морде. Этот человек неисправим, как он может одновременно быть тем, кто бросается, не глядя, спасать брата, и, спорю, за своих влезет в любую драку, не думая, сможет ли выйти из нее живым, но в то же время способный вышвырнуть женщину в лужу, а затем едва не изнасиловать ее.

Снова перед глазами она – моя хорошая, испуганная, дрожащая, в синяках и засосах, со ссадиной на коленке, босыми ногами... Такая беззащитная, одновременно сильная и стойкая, стоящая за моей спиной, такая нужная. Не могу удержаться и бью его так, что рука немеет, он действительно пропускает первый удар, руки по швам, но потом начинает отбивать следующие. В этот момент я подпрыгиваю и впечатываю свой лоб в его.

    И это то, что нужно. Как же я мечтал о хорошей драке. Мы толкаем друг друга, он налетает и валит меня на землю, оба падаем, катимся, осыпая ударами, пытаясь одновременно отпихнуть, прижать к земле и подняться самому. Трещит голова, ноет все тело. Приятно, что не от Прорывной. Силы и близко не на равных, с тоской вспоминаю о бите, уныло валяющейся в «Кашкае», но не сдаюсь.

    – Сейчас полицию вызову, прекратите немедленно! – незнакомый женский голос над головой. Из окна. – Нашли место и время! Все спать хотят!

    С трудом отстраняемся друг от друга, сидим на земле, прерывисто дышим, сверлим глазами оппонента. Артем грязный, в синяках. Сильный, сволочь, от ударов голова кружится. Я старался так бить, чтобы не до крови. Моя же стекает с губы и, кажется, из носа. Последний, кстати, горит и распухает.

    Кустов улыбается. Сначала уголком губ, затем шире. Потом смеется.

– Наконец-то ты научился драться не как девка, – сообщает мне. Поднимается не с первой попытки, падает, но упорно встает снова, пошатываясь, подходит и протягивает руку. – Мир?

    – По первоначальному плану ты не должен был встать с земли, – отворачиваюсь и поднимаюсь сам, без его помощи. Делаю шаг, но припадаю на ногу – кажется, потянул что-то. Главное – суметь добраться до лифта, дома отлежусь.

***

Братья стоят в обнимку в проходе, зайти в комнату не решаются. Вера выключает музыку, оглядывает их с ног до головы – оба грязные, земля комьями падает на чистый пол. В ссадинах и синяках, будто после хорошей драки. У Артема волосы в жутком беспорядке стоят дыбом, светлые джинсы в черных разводах, колени мокрые, словно стоял на них в луже – так ему и надо, а Белов – со своим отрастающим ёжиком на голове, в чужой куртке, с распухшим носом, в крови – и вовсе  то еще зрелище. О лучшем отце для ребенка можно только мечтать.

    Вера упирает руки в бока. Какое счастье, что он живой. Но облегчение старается скрыть. Они что, отрывались целый день, дрались-мирились в удовольствие, пока она тут с ума сходила? Вон какие довольные физиономии.

    – Вы что, пьяные? – спрашивает.

    – Пока нет, – говорит Артем, расплываясь в улыбке. – Но Вик сказал, что у вас есть ром.

    Вера поджимает губы, невольно хмурится. Еще недавно она больше всего хотела, чтобы эти двое помирились, но сейчас сомневается, правильно ли это. Засосы и синяки на ее теле зажили, но память это не стерло. Вик обещал отомстить Артему, так какого черта сейчас держится за него, как за спасательный круг?!

    – Вер, я сейчас все объясню, – Белов тоже силится улыбнуться, протягивает ей ладонь в примирительном жесте. – Ты, главное, не волнуйся. Все хорошо.

    – Да я вижу.

    Выглядят они на самом деле забавно, но Вера заставляет себя хмуриться, плотнее стискивает зубы. Она от страха чуть не рехнулась, сделала тату, поругалась с родителями – папа уже едет в поезде... узнала о беременности. И неизвестно, повлияла ли татуировка на ее ход! А эти, по всей видимости, так увлеклись, что напрочь позабыли написать или позвонить.

    – Ладно, я, пожалуй, пойду. Пассажира доставил. Вик, завтра набери меня, – Артем для верности показывает знаком, чтобы Белов позвонил, аккуратно освобождается из объятий и покидает квартиру.

    – Вы помирились? – спрашивает Вера, как только за Кустовым закрывается дверь. – И подрались?

    – Очень долгий день. Я тебе расскажу, но дай минуту отдышаться. Ты как? Все хорошо?

    – Глядя на тебя – не уверена. Вик, как ты мог подраться с Артемом? Это же опасно! Одно неверное движение и...

    – Я контролировал ситуацию. И перепроверил, хм, площадь поражения. Его крови на мне нет.

    Он тянет к ней уже обе руки, зовет к себе, Вера нехотя подходит, затем отвечает на его робкую улыбку своей. Позволяет его грязным рукам со сбитыми костяшками пальцев сжать ее ладонь.

    – Почему ты не позвонил? Я так волновалась! – ругается она, толкая его в плечи. Затем обнимает крепко, с душой. Тут же отстраняется, спохватившись: – Ой, Вик, прости, ты как? Коснулась тебя.

    Вик отмахивается, прижимает ее к груди с силой, не позволяя отстраниться, мягко целует своими разбитыми губами, отчего она чувствует соленый привкус крови. И чего-то еще.

     – Вик, ты пахнешь бензином.

    – Ш-ш, тихо, – ей на ухо. – Забудь о правилах. На тебя они не распространяются. Я тебе доверяю. Вер... я думал, что умру сегодня. И решил, что ты обязательно будешь скучать.

     – Боже мой, что ты такое говоришь.

    – Будешь же?

    – Вот, смотри, – суетясь, задирает рукав, показывает ему тату, с которого сдернула пленку. – Я с ума сходила, волновалась. Никогда так больше не делай. Я всегда должна знать, где ты и с кем. Хорошо?

    Он смотрит на рисунок, недовольно качает головой. Вера тянется и целует его в губы, стараясь отвлечь. Получается.

    – Мне нужно в душ, – говорит он, – потом приду и пообнимаемся. Я устал и хочу обниматься. На кровати. К дьяволу этот диван! Как же кости после него болят, зачем я вообще купил его?! Завтра же выбросим к чертовой матери, лично распилю хренову штуковину на гребаные части, – психует, делает резкий жест рукой.

    – Завтра у нас другие планы.

    – А подробнее?

    – Иди в душ, потом.

– Ладно. Вер? Спасибо, что дождалась меня.

    – Ты, главное, возвращайся. С тем, чтобы дождаться – проблемы не будет.

Еще так рано, что даже не рассвело. Прохладный осенний ветер гуляет по перрону, заглядывает за шиворот прохожим, заставляя поежиться. Громкий женский голос достигает каждого уголка вокзала, озвучивает время отправления и прибытия поездов и электричек; вокруг суетятся люди с сумками, чемоданами, спешат найти свой вагон или выход в город. Вокзал живет круглосуточно; вне зависимости от времени года, дня недели и цифр на часах здесь постоянно случаются судьбоносные события.

Поезд с Александром Павловичем прибывает в пять двадцать, Белов, прислонившись к колонне и прикрыв глаза, дремлет стоя. Вечером было принято решение одеть его солиднее, но утром пришлось передумать: с синяками и бритой головой в костюме Вик смотрелся еще более странно. Пусть уж выдерживает свой нестандартный образ до конца: кроссовки и бордовая толстовка мало что изменят. Вера стоит поодаль, приподняв воротник пальто, переступает с ноги на ногу. Молча, с легкой улыбкой на губах рассматривает отца своего будущего ребенка. Она все еще не знает, как он отреагирует на новость. Вчера не было возможности сказать, они обсуждали другие, более актуальные вещи. И она не решилась.

Хотела обрадовать утром, но снова побоялась, смалодушничала, сославшись, что еще нет десяти утра, хотя Вик и заявил, что на нее правила больше не распространяются.       Нужно подойти и сказать ему.

    Вот прямо сейчас. Сделать шаг, потом другой. Открой же глаза, Белов, и спроси, почему она нервничает. Хватит делать вид, что спишь!

    Ладно, он молодец, безропотно поднялся час назад, чтобы встретить папу, сказал, что готов ко всему. Даже улыбнулся.

    Прохожие оглядываются на него. Татуировки на запястьях, ладонях и шее не скрыть рукавами и воротником. И это не считая синяков и ссадин после драки с братом. Да уж, малыш, мамочка позаботилась подыскать для тебя приметного папу.

    Вику нужно сказать до того, как приедет отец. Он должен владеть полной информацией. Может, молча сунуть в руки электронный тест, который она зачем-то таскает с собой в сумке? Или написать смс?

    Не думала, что это будет так сложно. Ведь... если в первую секунду он расстроится, вряд ли она сможет когда-нибудь его за это простить. Осадок останется на всю жизнь. Наверное.

Вера уже почти готова подойти и начать разговор, как объявляют о прибытии нужного поезда. Белов отлипает от колонны, потирает лицо, шею, зевает. Ободряюще подмигивает ей, берет за руку и ведет в нужную сторону, чуть прихрамывая на левую ногу.

    Вот и нужный путь, они идут вдоль еще движущихся вагонов, ища среди них тот, что с указанным в билете номером.

     – Все в порядке, Вер. Я ему, конечно, не понравлюсь, но... Главное, что я тебе нравлюсь. А потом у меня будет много времени, чтобы изменить первое впечатление. Хорошо? Ты, главное, держи меня в курсе того, что будет для тебя хорошо. И я все сделаю. Только не молчи и не скрывай ничего.

    – Вик... – Вот отличный момент. Открой же рот и скажи! Вера злится на саму себя, но упорно сжимает губы. Так хорошо и надежно, когда он крепко держит за руку, говорит приятные вещи. Страшно разрушить момент. Но разве весть о ребенке может что-то разрушить? Вера так давно об этом мечтала, планируя еще с Артемом, что сейчас дышать боится от радости. И хоть беременность случилась неожиданно, и придется уходить с работы, временно оставлять карьеру, Вика опять же ждут ненавистные свадьбы, но... они должны справиться. Ведь они любят друг друга. Он весь вечер говорил ей об этом, когда обнимал, целовал, любил нежно, долго, мягко.

Поезд стоит, еще пара минут, и к ним спустится папа. Вера вцепилась в плечо Вика, не представляя, чего ожидать.

    – Все будет хорошо. Если не хочешь уезжать из Москвы, я не позволю увезти тебя насильно, – негромко говорит он ей, наблюдая за выходящими из вагона, готовый в любой момент сорваться и помочь с сумками.

    – Вик, – она стискивает его ладонь изо всех сил, он напрягается, переводит на нее удивленный взгляд, смотрит в глаза. – Я беременная.

    Белов замирает, глаза расширяются, как будто он вновь столкнулся с триггером. Губы секунду дрожат, а затем расплываются в улыбке. Он моргает, смотрит на Веру, а она улыбается ему в ответ. Затем он становится серьезным, сводит брови, прищуривается.

    – Нет, пожалуйста, – пугается она, – верни улыбку! И радость на лице верни. Это так важно.

    Он мешкает, а потом снова расслабляется, улыбается. Широко так, по-дурацки. Папа появляется в ближайшем в выходу окне вагона, но Вик его не замечает, он тянется и целует Веру в губы, обхватив руками ее лицо, чтобы не вздумала отстраниться. У нее и мысли такой нет.

    – Ты ж говорила, с первого раза только в кино получается. С ума сойти, Вер, – говорит, прижимаясь своим лбом к ее.

    – С ума сойти, да.

    – Когда ты узнала?

    – Вчера вечером.

Мгновение они смотрят друг на друга и радуются. Потом Вера переводит глаза на отца, Вик тоже оборачивается. Оставляет ее, чтобы помочь Александру Павловичу с сумкой, но тот нетерпеливо отмахивается. Ноша нетяжелая, перекинута через плечо. Мужчина приехал налегке, видно, что ненадолго и по делу. Верин папа невысокий, седовласый, но по-прежнему крепкий мужчина. Вере приятно видеть его полным сил, энергии даже после сомнительно приятной ночи в пути.