Текст книги "Весёлый Роджер (СИ)"
Автор книги: Ольга Вечная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)
Нашла, что ли, письмо в корзине?
– Вик, теперь, когда у тебя получается... ну, я про секс. Тебе, должно быть, захочется наверстать упущенное. Попробовать с другими женщинами. Да? – выжидающе и таким тоном, будто предлагает сама. Не смотрит, а таращится, еще секунда – и дыру просверлит, без шуток. С трудом сдерживаюсь, чтобы не начать кричать на нее только за это. Люди должны моргать, она ведь не киборг.
Додумалась же, однако. Или кто насоветовал?
Поднимаюсь с места и направляюсь на кухню, бросаю через плечо:
– Поверить не могу, что собираюсь жениться на дуре. Папа с мамой не одобрят. Выбрал из миллиарда самую глупую, – пораженно качаю головой, что еще добавить – не представляю. Выходит грубовато, но за реакцией девушки не слежу, кофе давно сварился, пора бы что-нибудь съесть.
Через несколько минут присоединяется ко мне, забирается на колени, обнимает, прижимается, поежившись, так как почти раздета, а в квартире прохладно.
– Вик, можно твой кофе? – указывает на полупустую чашку на столе. Киваю в ответ, говорю медленно, задумавшись:
– Всё мое тебе можно.
Она замирает на несколько секунд.
– Абсолютно всё?
– Не так уж это и много.
– Смотря для кого.
– Что насчет тебя?
– Думаю, мне каждая из твоих вещей очень пригодится, мой хороший, добрый, чокнутый бойфренд.
– Доброты уже не так много осталось. Растратилась она, ресурс исчерпаемый.
– Но вся, что есть – моя, ладно?
– Трындец, откуда ты вообще взялась, а? И зачем, не пойму? Терпимо ж у меня все было. Жил как-то до тебя.
– А теперь?
– Сама знаешь, что теперь. По уши, Вера. Клянусь тебе, что по уши в тебя.
Шепчет на ухо:
– Ты же сам меня из парка к себе домой привез. Ни единого шанса на побег не оставил.
Допивает кофе, морщится, так как он без сахара. Затем целует меня в шею и замирает. Обнимаю в ответ. Хорошо, что Вера молчит. И сидит тут.
Потом мы перемещаемся на кровать и долго разговариваем о ее и моих родственниках, гадая насчет реакций на наши новости, пытаясь придумать, как максимально облегчить им всем процесс понимания ситуации. Решаю, что сначала сам поговорю с мамой. Она классная, добрая, лучшая, но уж слишком вспыльчивая, способная на неадекватные поступки в состоянии аффекта. И не надо, чтобы в момент ослепления прилетело Вере.
Касаемся острой темы. Приходится рассказать вкратце, что была девушка в прошлом, которая ушла от меня к Артему, и с которой в итоге поступил некрасиво. За что и поплатился.
– Угадай, откуда я знаю об обвинении в изнасиловании, – ставит меня в тупик.
Пожимаю плечами:
– Кустов сказал? Арина? Мама? – равнодушно перечисляю тех, кто в курсе.
– Не-а.
– Значит, сплетни дошли.
– То есть ты осознаешь, что о тебе ходят мерзкие слухи? Твоя обожаемая Варя Ради распускает их, кстати.
– Не она одна. Конечно, осознаю.
– Тебя это не беспокоит? – выпучивает глаза от удивления.
– А тебя? – с нажимом. Слежу за реакцией.
– А тебя?
– А тебя? – Добиваюсь того, чтобы она улыбнулась. Теперь говорить на щекотливую тему легче. Это ведь непросто, когда девушка, которой неистово хочешь нравиться, знает, что тебя чуть не посадили за изнасилование. Настя забрала заявление сразу, как Чердак помер, до этого стояла на своем в полиции, запуганная до смерти. Никто ж не знает наверняка, что там на самом деле случилось между нами, вдвоем же мы были, без третьего трахались. Как вспомню этот стыд перед мамой, отчимом, отцом и прочими... они все смотрели на меня якобы с сочувствием, и у каждого мелькала мысль – не просто так папаня устроил пытки. Было, наверное, за что. В глазах многих видел себя заслуженно подыхающей мразью, растлившей беззащитную девчонку, заслуживающей свою боль. Хорошо, что изуродован, ни одна больше не согласится согреть в постели, как клеймо на всю жизнь – предупреждение другим. Лишь отвращение вызовешь. Поделом, ублюдок.
– Я так могу долго, Белов, – улыбается мне. Тепло так, искренне, аж сердце щемит от ее доверчивости, несмотря ни на что. Вот за что она так хорошо ко мне относится?
– Я их сам пустил, Вера, – сдаюсь в итоге.
– Как?!
– Да легко. Сидели в баре с приятелями, один предложил познакомиться с девчонками за соседним столиком – ну очень молоденькими. Ну, я и ляпнул, что одной статьи мне хватит и теперь предпочитаю женщин, официально допущенных государством к траханью.
– Но зачем?!
– Угадай.
Приподнимает брови.
– Чтобы знакомые девчонки не лезли. Та же Варя, например. Вер, мой образ тщательно продуман до мелочей. Дурацкая тема. Сменим?
Она снова называет меня психом, но не отпихивает. И на том спасибо.
– Еще раз, Вер, ладно? Потерпишь? Знаю, что устала, но... хочется. Скоро уже собираться на самолет. Давай просто поцелуи, а потом совсем чуть-чуть кайфа для меня? Черт, звучит как-то убого, но не могу насытиться, – легонько прикусываю ее сосок сквозь футболку, смачиваю слюной так, чтобы почувствовала. Она чувствует, верьте мне, еще как. – Буду быстро, обещаю. Ты даже не заметишь.
– Да уж, тебя не заметишь, – отпихивает, закрывает мне рот ладонями, призывая заткнуться. – Только давай с презервативом?
– Мне и так нравится.
– Кто бы сомневался! Включай уже мозги, Белов.
И тут до меня доходит. Замираю, окончательно понимая, что вот именно сейчас, в данную секунду, разбился на своем жалком кораблике о рифы вдребезги. Клянусь, ни разу не вспомнил о контрацепции, не подумал даже. Вышибло из головы мысли о защите. Просто хотел девушку, начисто игнорируя робкий голос разума.
– Да ты не бледней так сильно, дыши, вкусный мой, вдох-выдох, чуть больше жизни. Нашатырь нести? Или где там твои транквилизаторы?
Приподнимаюсь на руках, присаживаюсь рядом с ней.
– Вечеринка отменяется? – ехидно подначивает.
Толкаю ее плечом, усмехаюсь.
– Честно, забыл. Ты там никакие таблетки не пьешь? Женщины же так делают.
– Нет, и не собираюсь.
– Ясно. Тогда барьер, – с досадой.
Некоторое время молчим.
– Ну и идиотское у тебя выражение лица, – говорит мне. – Будто тебе двенадцать и ты впервые увидел сиськи в реале.
Смеемся.
– Вер, а если ты... хм, беременная, то когда, говоришь, мы это узнаем точно? – пытаясь направить свою летящую на полном ходу в неизвестность жизнь хоть по какому-то курсу, внести толику предсказуемости.
– Недели через две-три, – пожимает плечами. – Но ты не переживай сильно, с первого раза только в кино получается.
Наверное, она сейчас говорит об Артеме, они ведь полгода планировали, но без толку. Это много или мало?
Думать о ней и Кустове снова неприятно, но почему-то накатывает неожиданное ликование от мысли, что наш с Верой первый же раз может выйти успешным. Одергиваю себя: полный абсурд сейчас планировать детей, когда душат долги, мы только-только помирились, и я на испытательном сроке.
Она опускает глаза, кажется, тоже расстроилась незавидной перспективке. Увидев ее реакцию, меня окончательно накрывает.
Сажусь напротив девицы, поднимаю ее подбородок, чтобы смотрела в глаза, нужно, чтобы уяснила хорошенько:
– Вер, только давай без глупостей, ладно? Если вдруг это случится, то сразу ко мне. Первым делом. Поняла?
– И что ты сделаешь? – спрашивает с вызовом, скрещивает руки на груди.
Злит то, как она видит ситуацию. Понимаю, что заслуживаю, но все равно бешусь. У нее такой взгляд колючий, аж передергивает. Эго внутри надулось, едва не лопается. Хищно прищуриваюсь, подаюсь вперед. Она хмурится, обидчиво поджимает губы. Ну и дура.
– Да ничего не случится, если посидишь пару лет дома! – говорю резко. – Никакие новые щербеты за это время не изобретут, наверстаешь. Никуда твоя карьера не денется, народ как жрал в ресторанах, так и продолжит. А я, в крайнем случае, наберу свадеб побольше, не умрешь с голода.
– Ты ж их ненавидишь.
– Да похрену! Если с дизайном больше не выгорит, от позора «Континента» не отмоюсь, найду, где заработать денег, хватит тебе. Поняла? Сама включай мозги, Вера, раньше надо было думать, с кем трахаешься. За-ра-бо-та-ю я, а если не веришь...
Она поднимает руки, сдаваясь.
– Да ладно, ладно, не спорю. Если что, то ухожу в декрет, уяснила. Перестань только орать на меня.
– Не ору я. Но не надо вот так смотреть. Про испытательный срок я помню, и вполне себе в курсе, что не тяну на парня мечты. Но сама ведь виновата, так что давай без этой хрени.
– Без хрени, договорились, – тянется и целует меня в щеку. – Я маме скажу, что выхожу за тебя, ладно? Уже ведь можно.
– Без разницы, хоть статус ВКонтакте поставь. Вер, деньги будут. Все будет. Потерпи немного. Дай мне полгода. Просто ситуация с судом выбила из колеи. Не ожидал от Костикова, что смотается в неизвестном направлении, оставляя кучу долгов.
Целует меня в висок, обнимает, тянет на себя. Падаю сверху.
– Ты, главное, никогда не сомневайся во мне, тогда и я в тебе не стану. Обещаю, – шепчет.
– Я тут подумал, раз уж мы запортачили этот месяц, разом больше, разом меньше? – говорю на ухо уже совсем другим тоном. – А следующий уже начнем, как полагается. Расслабься, я доставлю тебе, обещаю.
Проводит пальчиками по моим плечам, спине под майкой, кажется, это значит: «давай».
– Можно посильнее, – неожиданно для себя прошу. Она замирает, напрягается. Не понимает, чего хочу.
– Когда гладишь, сильнее дави, а то плохо чувствую. Ну, кожей. Мне будет приятнее.
– Так? Уверен? Точно не больно?
Точно.
Днем ходим по квартире, собираем вещи в дорогу. Параллельно с этим Вера сушит волосы в ванной, красится, я по телефону по очереди общаюсь со счастливой от новостей о нашем с Верой воссоединении Ариной, которая при первом же слове о Марке предупреждает, что села батарея; далее – с подозревающим что-то неладное папой; с недовольным очередной задержкой клиентом. Кустов, мать его, все еще недоступен. Если он думает, что моя злость имеет срок давности – поспешу его разочаровать при встрече. Когда-нибудь он появится, а я каждую минуту готов пробить его тупую башку хоть своей, хоть кулаком, хоть битой.
От мрачных размышлений отвлекает настойчивый звонок в дверь. Интересно, кто это, гостей не ждем.
– Вер, у тебя десять минут, и выходим, – перекрикиваю шум фена, она кивает и отворачивается к зеркалу. Ладная такая, оглядываю аппетитную фигурку с ног до головы, усмехаюсь, и иду натягивать носки, чтобы никого не шокировать бугристыми красноватыми ступнями, – джинсы, майка и толстовка уже на мне.
Открываю – первой в глаза бросается маска черепа на лице неизвестного невысокого плотного мужика в черной одежде. Прищуриваюсь, пытаясь понять, кто это и что за маскарад. Но спросить не успеваю, в следующую секунду он снимает крышку с большого пластикового стакана из-под кофе и с размаху плескает мне в лицо жидкость, оказавшуюся до тошноты знакомой, разворачивается и бежит прочь, вниз по лестнице. А я хватаюсь за дверь, но поздно, руки слабеют, не выдерживают веса рассудка, черная пропасть раскрывает пасть, хватает острыми зубами памяти.
Фоновая, привет.
Привычная раньше боль – сейчас обескураживает и выбивает из реальности. Как будто не готов к ней, словно не знаю по секундам, что случится дальше.
Кислород перестает усваиваться пораженными участками кожи, а сама она по ощущениям – отмирает, расползаясь, оголяя нервы, отбрасывает в адовое прошлое.
Но кто это, бл*дь, был такой? Слышу громкий топот вниз по лестнице, если брошусь следом – успею поймать, делаю шаг на лестничную площадку и скручивает.
Хватаю ртом воздух, и бензин попадает на язык, ядовитые пары в носу, глаза щиплет, а тело вдруг становится мокрым, как будто я облит полностью. Словно на меня опрокинули бочку, как в старые добрые...
Прорывная сносит планы, с ходу врываясь в игру с привычного низкого старта.
Прорывная, сука, начинает с первого импульса, затем идет второй, третий... я их считаю, прекрасно узнаю, представляю цену каждого последующего.
Нужны таблетки. ... Дотянуться. Снова в коридоре, шарю руками по комоду, хватаю портмоне.
Пятый, восьмой, десятый...
Падаю с кошельком в руках на колени, вспоминая свое некогда привычное место вымаливающего прощение за то, что отвратительный ублюдок, не достойный любви, жалости, пощады, жизни... Образы оживают, и я с ужасом думаю о том, что Вера может зайти и увидеть. Испугается.
Пачка таблеток двоится, пальцы не слушаются, они горят, обугливаются, идут волдырями. Этого не может быть, не по-настоящему.
Держись, мать твою. Но откуда воняет паленой кожей? Вы тоже чувствуете, да?
Нихрена не вижу.
Зато знаю силу каждого импульса, но они спешат, обгоняют меня, подружки верные. Всего могу выдержать не больше двадцати, находясь в сознании, потом мозг вырубается, щадя.
Сука, больно.
Зову на помощь.
Импульс двенадцатый, пятнадцатый... – каждый последующий сильнее предыдущего, стреляет под кожей, отторгая ее. Жарко. Будто снова там, у озера. Вся моя жизнь, реабилитация, успех – сыплются золой сквозь пальцы. Помню, как стою на коленях, облитый, горящий, мечтающий сдохнуть. Надо ползти. Ползти к воде, чтобы выжить. Хочу жить... Господи, как я хочу жить...
Откуда-то издалека доносится знакомый женский голос.
Беги отсюда...
Шестнадцатый, девятнадцатый...
Кожа лопается, пузыри повсюду, зубы скрипят, губы трескаются, лицо липкое. Надо ползти к озеру, весь мир сужается до простого – успею или нет, там шагов двадцать, не больше. Он никогда не поджигает далеко от озера, ему надо, чтобы я успел. И мне это надо, я не готов сейчас на тот свет...рано же.
Двадцатый...
Слишком быстро. Прохладная чистая заманчивая лужа недостижима.
Как никогда ясно осознаю, что проклят. Не способный дальше терпеть – кричу.
Настоящего и будущего не существует. Только прошлое. Пальцы разжимаются, и я в него падаю, люк захлопывается сверху, над головой, боль рвет на части. Последнее, что слышу – это Верин голос, но даже не пытаюсь цепляться за него, боясь утянуть девушку за собой.
Часть V
V часть
Плотные жалюзи не пропускают в комнату послеполуденный свет, сплит шумит привычно и по-домашнему, если сосредоточиться на ощущениях, можно почувствовать неспешное движение воздуха по комнате. Вере хочется подтянуть под себя голые замерзшие ноги, закутаться в плед. А лучше забраться бы к Вику в постель, где тепло, уютно и он сам, горячий, родной и мирно спящий под ее пристальным взглядом.
Будут ли у них еще ночи, подобные прошлой – незабываемой, искренней, когда объятия – сильные, крепкие – изломали мешающие жить воспоминания, осталось смести прошлое в кучу и выбросить за ненадобностью. Зачем так много думать о былом, когда вот оно – будущее, и Вик с Верой точно знают, каким сладким, сочным оно может быть. Привкус на языке остался – интересно, у него тоже или только ей теперь так кажется?
Вера нехотя отводит глаза от лежащего на животе расслабленного мужчины, скользит ими по окружающей обстановке: флага нет, три стены окрашены бежевой краской, а посередине четвертой – от пола до потолка – фотообои с изображением стоящей вдалеке, спиной к камере, обнаженной модели и на первом плане – большого, брошенного на пол фотоаппарата. Разбитого, непоправимо испорченного. Мужская рука замерла, выронив его за ненадобностью. Левая рука, покрытая плотным разноцветным узором, – первая и последняя профессиональная фотография Белова, которую она видела. Работа, принесшая ему третье место на одном из конкурсов эротической фотографии. Вик поймал момент, когда страсть и похоть побеждают эстетическую потребность запечатлеть красоту. Наверное, эта борьба происходит внутри него каждый раз, когда работает в студии. Сильная фотография о приоритетах, выборе, наконец, признании поражения. В реальной жизни все иначе, в ней Белов так легко не проигрывает собственным демонам. Фальшивая фотография, и идея ее – пустая, глупая.
Бежевый диван у противоположной стены в зоне гостиной завален купленными Верой веселенькими подушками, большой рабочий стол, расположенный ближе к центру просторной комнаты, – набросками и папками с чертежами. Шкаф, комод, небольшая горка с телевизором – пожалуй, на этом все. Типичная берлога холостяка, почему-то ставшая родным домом находящейся на грани нервного срыва обычной, запуганной до смерти девушке.
На ум приходит первое в ее жизни решение, принятое не по указке родителей. Когда Вера училась в седьмом классе, неожиданно прямо на уроке от сердечного приступа умер учитель физики. Добрый, остроумный дядька, который проработал в школе более тридцати лет, учил еще Верину маму. Он запомнился тем, что с легкостью мог часами болтать на разные темы – от черных дыр в космосе до американских ситкомов, ставить единицы, радостной улыбкой встречая детские слезы, дремать во время контрольных, – в общем, всем, кроме как самой физикой. Родители решили, что Вере незачем прощаться с бывшим педагогом, сразу после школы ей следовало бежать домой. Будут ведь сниться кошмары, зачем портить детскую психику? Но она все равно пошла. Принесла цветы, помолчала у открытого гроба. Кошмары не преследовали, слезы не душили. От этого дня сейчас хочется оттолкнуться.
Веру всегда считали слишком слабой для потрясений и поступков, берегли и ни за что бы не отпустили в Москву, если бы не двоюродный брат, уехавший десять лет назад в Санкт-Петербург, сделавший там успешную карьеру. Едва ли не каждый вечер мама с упоением рассказывала, какой он молодец, талантливый, смелый, умный... Но когда Вера заявила, что тоже хочет испытать себя, над ней лишь посмеялись.
«Все будет хорошо, мама» – собирая вещи, монотонно бубнила она в ответ на причитания о том, что большой город ее погубит. Провожали девушку со слезами на глазах, как в последний путь. И весь первый год ждали, что сломается, вернется, испугается. Не испугалась. Периодами нападали тоска под руку с тем самым мерзким страхом, путающим мысли, подталкивающим к легким решениям, о которых потом жалеешь спустя годы, но Вера ни разу не пожаловалась и не попросила больше ежемесячно выделяемых денег. Потому что намного тяжелее было бы вернуться домой и каждый день слушать рассказы о других, более талантливых и рискованных людях. Поначалу она делала карьеру как будто назло родителям, но одним обыкновенным вечером, возвращаясь с работы по знакомому маршруту, вдруг поняла, что живет именно так, как ей нравится, и просыпается утром для себя любимой. А сомнения друзей и родственников лишь подстегивают действовать активнее, но не более того. Осознание уже достигнутого и предстоящего радужного – воодушевило, породив новые, более смелые цели. Через месяц после того неожиданно судьбоносного вечера ее взяли на новую работу, а еще через год – в «Веранду».
Неуверенность в себе – хорошо ей знакомое, перманентно давящее чувство, то и дело порождающее внутри сомнения, что прошла естественный отбор случайно, каким-то чудом урвала право на жизнь, а уж успех точно не дается таким жалким и хилым. Они с Виком абсолютно разные и одновременно поразительно похожи. Их отличающиеся вплоть до мелочей внутренние миры как будто выкроены по единому шаблону. Они оба предпочитают молчать, скрывая, как много сил уходит на внутренние сражения.
Борись, мой хороший, самый сильный, смелый, надежный. Я буду рядом в беде и радости, держать тебя за руку, как ты меня всегда раньше. Знаю, что возьмешь на себя каждую мою проблему, как только скинешь гнет своих. Ты должен справиться сам, но если тебе, любимый, нужен стимул, то я вот она, рядом, посмотри и поверь, наконец. Если ты считаешь себя проклятым, то я такая же.
Вера вновь осматривает комнату, думая о том, что их мир создавался здесь, и когда они вместе, ничто не сможет помешать продолжить его обустраивать.
Ожидание, наконец, заканчивается, он открывает глаза. Переворачивается на спину, смотрит по сторонам, моргает, облизывает сухие губы. Вера тянется и подает бутылку воды, отвечает улыбкой на благодарный кивок.
– Дома, – делает он очевидный вывод и заметно расслабляется, ощупывая лицо, шепчет беззвучно, но она почему-то понимает смысл сказанного и что это в данный момент важно.
– Привет, – говорит ему.
Белов долго пьет, потом вытирает губы тыльной стороной ладони.
– Привет, – отвечает, слегка улыбаясь в обычной манере, дескать, рад видеть. Всегда рад ее видеть, и это тоже важно, но уже для нее. Вик дышит медленно и тяжело, будто с трудом. Смотрит в потолок, хмурится. Одна из лампочек перегорела, нужно заменить. Оставшиеся дарят мягкий, настраивающий на отдых свет, создавая в просторной комнате иллюзию приближения ночи, прохлады, тишины. Какой смысл в середине дня опускать жалюзи и тратить электричество? Как в пещере спрятались.
– Я тебя ждала.
– Долго?
– Не знаю, часами. Там толпа на кухне. Прости, пожалуйста, я всем позвонила. Вообще всем. Так испугалась и не знала, что делать. Я тебя очень люблю.
– По уши, – подмигивает. Потом меняется в лице, начинает подниматься: – Ты в порядке? Этот урод не вернулся после того, как выдал мне билет в нирвану?
Услышав привычное «по уши», она выдыхает с облегчением. Почему-то боялась, что, очнувшись, Вик не узнает ее. Вот дура. Но он задал вопрос, нужно ответить. Отрицательно качает головой:
– Ты лежи, все нормально. Я никого не видела, кроме тебя. – И мысленно добавляет: на полу, не отвечающего на крики, схватившегося за голову, шепчущего несусветную чушь. – А кто это был, как думаешь?
– Есть одна идея. Мне нужен телефон, подай, пожалуйста. И скажи, чем вы меня накачали? Симптоматика смутно-знакомая. Понимаю, что мне войну объявили, а хочется смеяться и мультики смотреть.
Он едва не помер на ее глазах от фантомной боли, сейчас лежит в кровати – наголо обритый, бледный, моргает, глаза огромные, не может до конца осознать сквозь наркотики, что происходит, а ей хочется только одного – нажаловаться.
Рассказать в подробностях, как кинулась на шею к Полине Сергеевне, едва та переступила порог два часа назад, и что случилось после:
– Верочка, что произошло? – простой вопрос матери, которой сообщили, что ребенок в беде. – Вик в порядке?
– Кажется, да. Он с врачом сейчас.
– На тебе лица нет. Ты здорова?
– Просто... я очень сильно люблю вашего сына, – нелепый ответ, но что еще сказать, когда Платон Игоревич, психотерапевт Вика, осматривает его в комнате, и пока неизвестно, чего им будет стоить этот эпизод. Приступ купировали быстро, но нужно было ждать, не придет ли вторая волна. Так иногда бывает. Платон Игоревич привез машинку для волос, и они с Верой первым делом побрили Вику голову, а затем Вера протерла его кожу подсолнечным маслом и мыльной водой, иначе было не избавиться от стойкого запаха бензина. Комнату хорошо проветрили.
– Я не могу жить без него. Если с ним что-то случится, не представляю, что со мной будет. Вы поймите меня, нас, я не хотела, чтобы так сложилось. И он не хотел.
– Знаю, дочка. Никогда в этом не сомневалась, – та, как и в прежние времена, по-матерински погладила Веру по голове, говорила ласково, с легкой теплой улыбкой. – Все будет хорошо. Артему важна твоя поддержка, он должен скоро приехать. Но расскажи толком, что с Виком? По телефону я практически ничего не поняла.
Вера отстранилась, не сразу сообразив, о чем говорит Полина Сергеевна, несколько раз моргнула, потом приоткрыла рот от удивления, понимая, как сильно они с Беловым запутались сами и запутали остальных. Заперлись в его квартире от мира, спрятались под проклятым флагом, не думая о чувствах других, ставя на первый план свои, изодранные на лоскуты, как после сильного шторма. Залечивали раны, влюблялись сильно, страстно в души и тела друг друга.
– Другого сына, Полина Сергеевна! – горячо заявила она, аж сердце заболело, так много эмоций и любви вложила в эти слова. Как эта женщина не догадалась сама? Вера у Вика дома, в его футболке, позвонила с его сотового, попросив помощи. – Я про Белова вам говорю, – и снова быстро, будто в последний раз обняла Полину Сергеевну, прежде чем та успела отойти от шока и что-нибудь сказать. Руки Кустовой опустились, тело напряглось, словно Верины объятия ей стали неприятны.
Затем прибыли Арина с Артемом. Вик оказался прав: Арина знала о местонахождении брата, но скрывала. Кустовы топтались на кухне, почти все в сборе, перепуганные, как тогда, после аварии Вика на годовщину свадьбы Полины Сергеевны и дяди Коли. К счастью, Платон Игоревич вышел практически сразу, дал знак Вере идти к Вику, остальным сказал ждать.
Врач ростом под два метра, широченный в плечах мужик лет сорока с чисто выбритым лицом и проницательными светлыми глазами занял собой весь коридор. Седой, как старик, хотя кожа на лице гладкая, да и осанка говорит о недюжинной силе. Никто не рискнул спорить, даже Артем притих и отступил к стене. Платон Игоревич, видимо, давно знал всех присутствующих, поэтому с ходу завел неторопливую беседу.
Оказавшись в комнате, Вера пододвинула кресло ближе к кровати, забралась в него с ногами. Теребила волосы, рассматривая кончики, выискивая посеченные, параллельно отвечая на сообщения Софии, которой тоже успела написать.
Живой – и ладно. Но какой же смешной без волос: череп ровный, гладкий, кожа на несколько тонов бледнее, чем на лице, слегка блестит от местами плохо стертого масла. Вик ощупывает голову, несколько раз проводит ладонью по гладкой коже.
– А я-то думаю, почему холодно.
– Пока ты лежал без сознания, мы с Платоном Игоревичем отрывались. Еще и ногти тебе накрасили.
Он, конечно, не верит, но бросает быстрый взгляд на руки-ноги, которые высовывает из-под одеяла. Вика пришлось раздеть, потому что частицы бензина, казалось, намертво въелись даже в ту одежду, на которую не попала едкая жидкость.
Белов улыбается уголками губ, оценив шутку.
– Вик, может, полицию нужно вызвать? Я так и не поняла, что случилось. Кто это сделал? Облил тебя, да?
– И без полиции очевидно, что за клоун. Проверим. Судя по голосам, вся семья в сборе?
Вера обреченно опускает голову:
– Я еще и скорую вызвала, но Платон Игоревич приехал раньше и попросил отменить бригаду. Ты как?
– Штормит. У нас самолет скоро.
– Улетел уже.
– Трындец. Вер, где телефон, мать его? – повышает голос, выбираясь из-под одеяла, встает. Затем садится, давит на виски, давая себе передохнуть. Смягчается. – Прости, родная, что срываюсь на тебе. Неадекват. Не хотел грубить. Принеси, пожалуйста, гребаный мобильный.
Она кивает, направляется на поиски телефона. Встречается в коридоре с Платоном Игоревичем, чувствующим себя здесь как дома. Вероятно, нередкий гость. Но едва она заходит, дверь позади закрывается, и Артем начинает кричать. Негромко, и сквозь зубы, как умеет только он:
– Что вы сделали? Ты сделала с ним? Я же говорил, что ему нельзя, ты хоть представляешь, как тяжело обходятся эти откаты в траханное прошлое?!
– Я? – ахает Вера. Видеть Артема страшно, еще и такого агрессивного, не зажили многочисленные засосы на шее, плечах и груди, синяки на руках. Воспоминания о медвежьей силище, скалой навалившейся на нее, рождают очередной приступ паники, но Вера чувствует себя дома, а значит – увереннее. Она не бежит, вместо этого шагает вперед и прищуривается: – А может, это ты решил добить брата? Ты ведь один из немногих знаешь о его слабостях – и решил воспользоваться? Лицом к лицу слабо встретиться? Какая же сволочь, клянусь, когда он придет в себя, не буду даже пытаться за тебя заступиться! Как ты вообще посмел явиться сюда, как ни в чем не бывало?!
– Он мой брат, а ты кто такая? Он из-за тебя рискнул, и снова на транках? Ты стоишь этого, сама-то как думаешь?
– Что здесь происходит? – Полина Сергеевна вскакивает со стула и встает между ними. – Вы что несете оба?!
– Вера, Тёма здесь ни при чем, – берет ее за руку Арина, ободряюще кивает, – мы втроем – с ним и Марком – кофе пили, когда мама позвонила. Но что случилось-то?
– Вера нам сейчас все подробно расскажет, – медленно произносит Полина Сергеевна, оглядев невестку с ног до головы, оценивая с какой-то новой, известной только ей, точки зрения. Хорошо, что Вера натянула шорты, врача так и вовсе встретила в одной футболке и трусах, боялась отойти от Белова, оставить даже на минуту.
В квартире резко становится жарко и тесно, хочется встать ближе к сплиту, хотя бы сунуть под него голову. Вик попал в беду, но, кажется, на Верин зов о помощи прибыли новые враги.
Рассказывать о проблемах больше не хочется, присутствующие давят, любое слово рискует прозвучать оправданием.
– Мама, я в курсе об этой сладкой парочке твикс, все в порядке. Этот вопрос мы закрыли. Никаких обид, – говорит Артем и выразительно смотрит на Веру.
Дверь на кухню открывается, Белов в спортивном костюме, но без носков, держится за косяк, смотрит слегка рассеянно, старается сфокусировать взгляд на лице каждого по очереди.
– Так, помощники, давайте тише. Вера, быстро в комнату и жди меня там.
Он тормозит маму, сестру, пытающихся его обнять, что-то спросить, подходит к столу, не отрывая внимательного взгляда от Артема, словно ожидая в любую секунду начала драки. Берет со стола мобильный. Артем в это время стартует с места, скрывается в коридоре, следом хлопает входная дверь.
– Сука, сбежал опять, – с досадой, но скорее безэмоционально проговаривает Вик. – Вера, тебя там Платон Игоревич ждет, – кивает ей в сторону комнаты. Девушка, наконец, уходит, слыша его спокойный голос: – Просто очередной откат, все в порядке, высплюсь и нормально будет. Езжайте домой, позвоню завтра. Мам, хорошо все у меня, не реви опять только. Тошно.
Отчеты непотопляемого пирата. Запись 19
К виску приставляют револьвер, холодное кольцо дула вдавливается в кожу, вычерчивая след-вмятину. Замираешь, зажмуриваешься, а через секунду после сухого щелчка курка открываешь глаза, понимая, что живой, и чувствуешь, спорю, то же, что и пробудившись после срабатывания триггера. Я ведь думал, что горю по-настоящему. Стоило столько месяцев избегать касаний желанной женщины, чтобы потом из-за чьей-то мести оказаться перед ней на полу жалким, потонувшим в болоте надуманных ощущений? Обливший хотел пошутить? Заставить паниковать?
Пусть захлебнется ожиданиями.
Но это ж надо, бензином прямо в лицо! Даже Чердак никогда не трогал голову, а тут дали понять, что церемониться не станут. Хотели бы – подожгли, никто не мешал бросить следом спичку. Значит, цели другие. Стараюсь рассуждать логически, но в итоге каждый раз оказываюсь в ванне с лейкой душа в обнимку. Не думал, что когда-нибудь кошмар быть сожженным заживо снова перекочует из липких снов в траханую реальность, становясь физически опасным. Но теперь-то я не испуганный до смерти, связанный подросток, значит, и шансов выжить значительно больше.
