Текст книги "Весёлый Роджер (СИ)"

Автор книги: Ольга Вечная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Он чмокает ее в губы по-дружески, сухо, потом так же одними губами касается щек, лба, подбородка, очень быстро, невесомо. Прощаясь.

– Не печалься, Вера, выше нос. Ты ни в чем не виновата. Ты правда пыталась, и я это ценю, – ободряюще ей улыбается. Она смотрит на него, забывая дышать. Даже в этой душераздирающей ситуации именно он ее поддерживает и подбадривает. Не она его, а он. Она снова на него опирается, потому что ей нужна помощь, и он дает ей поддержку, делает все так, чтобы она же не чувствовала себя виноватой. Помогает ей. Только и делает все эти месяцы, что помогает ей. Все для нее делает. Старается. Такой, как и час назад. Тот же самый, кто всегда держит за руку, когда страшно. А страшно ей постоянно, она ведь трусиха полная. А он говорит, что она чудо. Его чудо. Она – его чудо, а он – ее.

– Моя хорошая, не плачь, – вытирает ее щеки. – Твои слезы мне сейчас приятны, но не надо. Не стоит, – убирает прядь за ухо. – Очень красивая, добрая, замечательная Вера. Сильная, смелая, ты со всем справишься, у тебя все в жизни получится. Пойдем, хватит тут прятаться. Никогда нельзя прятаться, запомни это. Мы ж не дети, есть риск, что никто не станет искать. Хей, мы с этим справимся, поняла? Это не проблема. Для меня не будет проблемы, честно. Просто друзья, хорошо? Ты звони, когда буду нужен, ладно? Я сам не буду, но ты звони. Это нормально. Это лучший из возможный исходов, – качает головой. – Только не накручивай себя. Пообещай, что не будешь. А сейчас идем. Пора. Ненавижу прятаться.

И в тот момент, когда он в очередной раз ей кивает, берет за руку, помогая спрыгнуть со столика на пол, когда смотрит не как на любовницу, а просто смотрит, как на друга, который ничего ему не должен, как будто их отношения уже в прошлом, и они уже расстались, как он и обещал, по-хорошему, достойно. Расстались друзьями...

..В момент, когда она все это понимает и осознает, ее колотящееся сердце разрывается. И леденящий душу ужас бьет по груди, затылку, она едва не кричит, понимая, что летит в ту самую пропасть, и он больше не ждет наверху. И дело не в ВИЧ, не в подонке-Артеме, ни в чем другом. Дело в том, что он больше не будет ее ждать. Никогда.

Она в панике, неуклюже снова залазит на дурацкий ненадежный покачивающийся столик, хватает его руки и торопливо кладет себе на грудь. Он не понимает. Она прижимает его ладони к своей груди с силой, мысленно повторяя: захоти меня, захоти меня снова, умоляю, любимый, прости за заминку, только захоти меня опять!

Она хватает его за затылок, ей так жаль, что нельзя за плечи, но у нее есть его затылок. Хватает и тянет к себе, вкладывая в движение всю силу, на которую только способна.

Она раздвигает ноги, задирает мешающее платье до талии и делает их еще шире. Торопливо спускает лямки белья и платья с плеч, расстегивает молнию сзади и стягивает его сверху опять же до талии, оголяясь. Он в замешательстве, не отходит, но и не нападает на нее.

Не хочет больше.

Может, она опоздала?! Неужели за эти секунды он успел примириться с тем, что они просто друзья? И больше не хочет ее тело?

Она в ужасе летит в эту черную пропасть без всякой страховки, прижимает его ладони к своей голой груди, тянется и целует его щеки, его губы, шею.

И уже плевать на шрамы. Она о них вообще не думает, только то, что плевать на них.

Приглашает его. Так гостеприимно, как только умеет. Что ей еще сделать? Как удержать? Ему же нравится ее тело, он все время говорит, что тащится от его гладкости и изгибов.

Она уже готова начать умолять, как он срывается. Кидается на ее губы, целует, покусывая, жадно, с языком. Как она любит. Как он всегда с ней делает, заставляя стонать только от одних поцелуев. Кидается и целует, водит пальцами по ее телу, ощутимо сминая грудь, бедра, залезая пальцами под белье, обхватывая ягодицы, пододвигая ее к краю, ближе к себе.

Он целует влажно, жадно ее грудь, втягивает в рот сосок, лаская языком, осторожно покусывая, и она стонет, цепляется за его волосы, понимая, что не отпустит никогда. Он проводит рукой между ее ног.

– Очень мокро, – шепчет ей с довольной нахальной улыбкой.

– Сними их, если хочешь, – отвечает ему.

Что он и делает. Наматывает ее трусики на руку, затем достает из кармана презервативы, шарит по шкафам, находит ножницы, открывает, затем разрезает один из них и прикладывает к ней там. Потому что знает, что все равно не позволит, даже сейчас она лучше прогонит его, чем подвергнет опасности. Кажется, на споры даже у него нет сил. Еще один надевает на палец. И склоняется к ней, дышит на нее, и наконец проводит языком.

В дверь скребутся, долбятся, но на это никто не обращает внимания. Он ее трахает, и больше в мире ничего не существует, только близость его тела и их удовольствие от этого.

В замке скрежет, кто-то продолжает ломиться, в какой-то момент дверь поддается и начинает открываться. Белов отрывается от Веры и рявкает на всю комнату:

– Закрой ее, мать твою! Убью! – резко и громко. Дверь тут же захлопывается, и снаружи раздается пьяный веселенький голос Джей-Ви: «Там занято, Белов трахается, не мешайте!»

– Придурок, точно прибью когда-нибудь, – шепчет Вик и возвращается к ней. Кажется, он не то постанывает, не то шипит, а может, так громко дышит, обнимает ее бедра, целует, да так страстно и чувственно, что каждым движением признается в любви. Хоть и не вслух, но слов и не надо, зачем им сейчас эта банальщина, когда до пика остается каких-то несколько движений?

Не зря она удивилась его покорности, обычно перед оральными ласками они несколько минут ссорятся или хотя бы препираются, ей приходится каждый раз отстаивать его безопасность. А сегодня он все сделал сам, как будто смирился. Не зря она на это обратила внимание! В момент, когда ее стоны становятся тише, а она всегда замирает перед оргазмом – все тело напрягается, лишь пальцы сжимаются – он это знает. В этот момент он убирает защиту и обхватывает ее губами наживую. Чувствительная кожа к чувствительной коже, проводит языком, посасывает в выбранном им ритме, идеальном для нее. Его рот такой горячий, что она громко стонет, не удержавшись, а он быстро, невнятно что-то шепчет ласковое, поощряя.

Она бы спорила, ругалась, билась, но не может. Потому что уже на границе, потому что есть силы только поддаться, смириться и полностью подчиниться его желаниям. Наслаждение уже несет ее, подхватывает и топит, и Вера охотно расслабляется, чувствуя себя счастливой, оттого что с ним сейчас здесь, позволяет любить себя, чувствуя, как трепещет на грани сердце.

Она кончает в его руках долго, сладко, улыбаясь. Именно так, как он любит, чтобы она делала для него. И так, как нужно, чтобы перебросить его через границу. Но он еще там, не с ней в потрясающем удовольствии. Выпрямляется, тянет ее, ставит на слабые ноги, отворачивает к стене, к прохладному кафелю, по которому скользят ее влажные ладони, чуть наклоняет. Она послушна и податлива.

Щипает и тискает ее бедра. Дышит ей в шею, на обнаженное плечо, проводит языком и дышит на влажную кожу. Она чуть поворачивает лицо в его сторону. Его губы блестят, они пахнут так, как она там. Он целует ее, и на вкус он такой, как она – там. В этот  момент она точно знает, что он принадлежит ей, а она – ему.

Вик отворачивается, чтобы надеть презерватив. Все еще стесняется, но она скажет ему так не делать позже. А сейчас только:

– Дай мне попробовать... Тебя там... Хоть чуть-чуть... Пожалуйста, – судя по голосу, умоляет. Через секунду он снова рядом.

Пихает палец ей в рот, и она ощущает незнакомый приятный вкус, облизывает, лижет, едва не падая в его руках от возбуждения. Он входит в нее сразу двумя пальцами, резко, без предупреждения, полностью, заставляя прогнуться. Одно движение следует за другим, не давая передышки, не давая привыкнуть и расслабиться. Приходится делать это в процессе.

 – Я бы хотел взять тебя сзади сейчас, вот так, сразу сильно. – Движения становятся быстрее. – Хочу тебя всю, до конца. Глубоко.

Она просто стонет, прикрывая глаза. Он лижет ее шею и дышит на влажную кожу, отчего та горит. Вера выгибается ему, подает себя.

– Ты там даже не влажная, ты мокрая, мягкая и горячая. Взять тебя... собой... – его голос становится прерывистым, хриплым. Дыхание частым, тяжелым, он всегда так дышит, когда приближается к своему пику. Она это знает. Одной рукой он ее трахает, другую кладет на клитор, касается кончиками пальцев. – Хотя бы раз... собой... наживую... Черт, Вера, хотя бы один раз... Я бы все отдал... жизнь отдал... чтобы тебя хотя бы раз...

В эту секунду она понимает, что ей мало. Не хватает. Его ладони крупные, пальцы длинные, но и их слишком мало, чтобы удовлетворить ее сейчас. У нее там так скользко, она хочет принять его всего. Ей это надо. Хочется большего. Вере надо больше, сильнее, глубже. С ним одним.

Она прижимает его пальцы к клитору своими изо всех сил и кончает во второй раз. Он это чувствует. Дышит, дышит, дышит, и утыкается в ее затылок лбом. Тихо постанывает, достигая собственного пика. Она смотрит в зеркало и видит его сгорбленную израненную спину, его изуродованные страшной мукой плечи, которые дрожат в такт его удовольствию, которое она ему дарит именно сейчас.

       Он сказал, что все бы отдал, лишь бы быть в ней хотя бы один раз. Она бы в эту самую минуту отдала бы все, лишь бы прижаться к его груди своей. Неважно, какая у него кожа: грубая, коричневая, неровная, – после этого безумного секса единственное, что ей нужно – это прильнуть к нему, прижаться, и просто чувствовать. Как она могла даже на мгновение представить, что не хочет быть с ним?

    Он целует ее в затылок, благодарит, а потом оседает на пол, облокачивается на стену. Она сначала хочет так же, но холодно, и стелет под себя взятое с полки белое  полотенце.

Отдыхают, поглядывая друг на друга.

– Вик, ты будешь очень сильно на меня злиться, – говорит она через несколько минут.

Он смотрит на нее пьяными глазами, лицо румяное, улыбка вялая, блаженная.

– Только не начинай опять про свой ВИЧ, пожалуйста. Я большой мальчик, Вера, который способен взять ответственность за свою жизнь на себя. О рисках ты меня предупредила. Пятьсот миллионов раз.

– Вик, я поцеловалась с Варей. – И зажмуривается изо всех сил. – Прости, прости, прости.

– Чегооо? – пораженно выпучивает глаза. Она втягивает голову в плечи, подбирает колени к груди и утыкается в них лицом. – Хрена себе сюрприз.

– Так получилось. Это было недолго, всего один раз. И это все видели, – прячется за ладонями. Он смеется, хохочет, откинув голову.

– Да ну нафиг, не верю.

– Кажется, ты прав, я действительно...того... Ну, и с девочками могу.

Он хохочет.

– Где она тебя поймала?

– Это я ее поймала, мы рядом в сауне сидели. Обещаю, что больше никогда...

– Капец, Вера! Я думал, что это я тебя так завел. Вот только не говори, что представляла на моем месте ее. Хей, я не переживу такое!

– Нет, это точно нет. Только ты – и в мыслях, и в действиях. Но вот так случилось, – пожимает плечами. – Надеюсь, домой я еду в «Кашкае», а не на электричке?

– Хотела сказать «а не в «Мерсе» Вари»? – он снова хохочет. – Почему я этого не видел?

– Джей-Ви видел, он тебе расскажет.

– Капец, Джей-Ви видел, а я нет. – Он встает, надевает майку, затем отворачивается, чтобы снять презерватив, выбрасывает его в урну. – Вера, ты как? Хочешь еще веселиться? Я почти не спал прошлую ночь, и сейчас ноги не держат. Хочу поискать свободную спальню.

Он поправляет майку, затем застегивает толстовку, проверяет в зеркале, что надежно спрятаны все пораженные участки кожи. Напяливает свою дурацкую шляпу задом наперед.

– Отличная идея. Умираю, как хочу спать.

Он помогает ей расправить и застегнуть измятое платье, и они выходят из ванной, держась за руки. Оба раскрасневшиеся, с идиотскими улыбками и неестественным блеском в глазах, выдающим случившееся с потрохами. Оказывается, большинство гостей находятся в доме и играют в покер, остальные активно болеют за игроков. По лестнице Вера с Беловым поднимаются под аплодисменты и свист. Вик на полпути решает вдруг отсалютовать всем, снимает шляпу и машет, приходится потащить его за руку в спасительную темноту и прохладу одной из комнат, где они закрываются на замок и, наконец, засыпают в мягкой постели, рядом друг с дружкой, обессиленные как разговорами, так и действиями.

Отчеты непотопляемого пирата. Запись 13

Так, запись номер тринадцать; добрались до дьявольского числа наконец-то, ну что ж, никуда от него не денешься. Отчеты требуют регулярности, нельзя перепрыгивать. Один бывший психиатр, которому повезло стать пациентом собственных коллег, и с которым я как-то списался по поводу его статей и советов отчаявшимся с диагнозом F, убедил в правильности ведения изложений. Печатать мне лень, но хотя бы прокручиваю мысленно, стараюсь взглянуть на ситуацию с другой стороны, анализирую. Понятия не имею, помогает или нет, но врач этот бывший каким-то нереальным образом умудрился завести семью уже после постановки диагноза: нашел красивую нормальную женщину, которая родила ему дочь. Может, и не зря я его слушаю.

    Смотрю на Веру, спит сладко, не догадывается, что наблюдаю. Непривычно. Чаще всего, когда просыпаюсь, ее место пустует и даже успевает остыть, не остается даже легкого, едва уловимого аромата. Никаких следов.

По утрам не верится, что Вера вообще существует и действительно проводит со мной кучу времени. Если бы не ее вещи, без шуток, спросонья мог решить – привиделось. И сейчас вот не верится, что после вчерашнего она на расстоянии вытянутой руки.

В кои-то веки проснулся раньше будильника сам, на часах и семи нет, а рвать и метать не хочется. Вот беззащитную рядом Веру – хочется. Кусаю губу, рассматривая ее, вспоминая, как сильно она вчера испугалась, как отчаянно сдерживала слезы, дрожала, словно травинка. Но ты не бойся, родная, я тебе не позволю сорваться и улететь без курса и против желания. Знаю ведь, что на глупости способна. На меня посмотрите, если вам нужны доказательства. Ну не глупость ли дарить себя чудовищу с ядовитой растворившейся пулей в башке?

    Что ж ты не боишься меня, девочка?

    Одни пошлости на уме, не страдал этим раньше, а теперь прям и лезет: девочка, малышка, родная... Мачо, блин, нашелся. Откуда замашки только.

    Помню ее глаза, а в них ужас и сожаление. Мольбу помню, движения резкие, неуклюжие. Говорить вчера сил не было ни у нее, ни у меня, мысли всмятку, метались с ней, как два идиота, от любви до разрыва. Ну ладно, допустим, вчера в ванной Джей-Ви идиот был только один, а еще запуганная, запутавшаяся в чужих проблемах девушка.

      Но не боялась ведь, что одна останется. Не должна была, я объяснял, старался, что страх перед диагнозом ВИЧ – не причина терпеть уродство рядом. Обязана была понять, что одна не останется в любом случае, что не надо со мной из жалости или страха.

    Куда ж я теперь денусь от тебя, рядом буду. Лишь бы к Артему не вернулась. Боюсь, что не смогу тогда. Просто не смогу и все. Пусть расстанемся, к другому уходи, но только не на глазах, видеть не смогу. Знать не смогу.

Может, мне тоже повезет, как тому шизофренику? У меня и диагноз помягче. Может, получится как-то примириться?

Кретин, нельзя с этим смириться. Уйдет все равно рано или поздно, сам повод подкину, как почувствую, что созрела. Думал, вчера уже созрела, но она так просила, так прижимала мои ладони к своей груди, а от прикосновений трясло, желания и сомнения ураганом в голове крутятся, поймать ни одно не могу. Смотрел только в карие бездонные и чувствовал, что нельзя и рта раскрыть. Начнем говорить, так до утра и не закончим, а там домой и конец всему. Если бы так вышло, пальцы бы себе порезал, но не притронулся бы к ней никогда больше.

Так медленно и тяжело каждый шаг давался, столько ошибок, столько попыток осталось в прошлом. Страшно мне, лишь бы не вернулось все. Может, и не вернется. И лежащая рядом женщина правда сможет принять таким, какой есть. Не может же быть, что вчера имитировала. Зачем? Отпускал ведь по-хорошему, был у тебя выбор. Постоянно даю выбор.

Или не даю? Может, мне только казалось, что отпускаю, а на самом деле испугал как-то?

Не знаю, что делать. Уйти сейчас тихонько, попросить Варю, чтобы докинула тебя до города? А потом ждать, придешь сама или нет. Может, тебе проще решить, не видя меня? Ну, чтобы в глаза не смотреть. Ты ж добрая, в лицо побоишься сказать, наверное. Просто замять, не видеться, потом встретиться, например, через недельку, как ни в чем не бывало. Вещи тебе завезу, или в кино позову. Буду вести себя как раньше, будто просто стыдно за брата, вот и помогаю. Себе и взгляда лишнего не позволю. Смогу ли? Смогу, конечно, и не такое сделаю. Будем общаться каждый день, нельзя ж тебя одну оставлять до диагноза, но дистанцию определю до миллиметра.

Хватит мне недели, чтобы перебороть себя? Тело ж откликается от одной мысли о тебе, ему ж, телу, в диковинку вот так, по-настоящему, без идиотских игр в БДСМ и прочую фигню. Ненавижу.

По любви в диковинку.

Страшно. Тянет, конечно, помечтать о том, что меня выберешь, но падать потом как-то не хочется. Это ты сейчас великодушная, принимаешь меня, позывы рвотные давишь, а увидишь разок, как башкой о пол бьюсь, когда боль скручивает на пустом месте, о чем тогда подумаешь? Начаться даже во сне может и без явного триггера. В любой момент. Давно такого не было, конечно, но всяко же бывает. Я всегда первым делом в любом помещении ищу, где укрыться можно в случае чего, и далеко не отхожу, мало ли.

Уходить надо. Отключу ее телефон, пусть работу проспит. Разозлится на меня вдвойне, и посмотрим как раз, придет или нет после такого. Сама позвонит – скажу, вызвали по работе. Не позвонит – и ладно.

Лежу рядом, как истукан, смотрю на нее. Решил уходить, а сам лежу. Потрогать бы. Мягкая такая, гладкая. Вкусная вся, аж трясет, какая вкусная. Первая, кто знает об уродстве и моем бессилии в этом, хм, щекотливом вопросе, а смотрит так, будто значения не придает и в глазах ее я обычный мужик, за спиной которого можно укрыться. Вперед не рвется, заняла позицию вторых ролей незаметно так, и вынуждает меня ведущим быть в отношениях, решения принимать, вперед идти, а стоит замереть, устать, задуматься, так она тут как тут, на шаг позади, как и обычно. Надежно с ней, что ли. Не привыкнуть бы.

 Встретились бы мы раньше, Вера, – усмехаюсь, – лет восемь назад, например, никому бы тебя не отдал, никого бы не подпустил. Или Кустов и тут пробился бы?

Посмеиваюсь, как дурак. Что смешного-то, что ты слабак и трус? Весело тебе, неполноценный? Вон до чего девушку довел – спит, будильник не слышит, после приключений твоих идиотских. Рискованных.

Ладно, уходить надо.

Спи, Вера, отдыхай. Сделать бы для тебя что-то в благодарность, приятно ведь чертовски, когда тебя выбирают. А она вчера меня выбрала, чувствовал. Сегодня как-то иначе все выглядит, а вчера чувствовал, радовался. Одурел вконец, кретин, с мечтами своими безумными.

Провожу кончиками пальцев по мягким волосам, по нежной идеальной тонкой коже, так страшно к ней своей прикасаться, боюсь, что испорчу, поцарапаю, болью своей запачкаю, страхами. А ей и своих хватает.

Она улыбается, потягивается, открывает глаза и смотрит на меня.

– Привет, – говорит.

– Привет, – тоже невольно улыбаюсь.

– Ты не сердишься?

Напрягаюсь.

– На что?

– Ну, что изменила тебе вчера. Немножко.

– Забыл уже. А ты не сердишься? – на всякий случай.

– Ты тоже изменил? – вдруг подскакивает, смотрит на меня, глаза молнии метают. Перемена в настроении ошарашивает. Подтягиваюсь на кровати, облокачиваюсь на спинку, смеюсь. Она прожигает взглядом, прям не спрятаться, не скрыться. – Никогда не прощу, слышишь? Не поцелуя, ни объятий. Мой, – заявляет, тыча пальцем в пиратский флаг под майкой.

 Ага, будто еще кому-то могу приглянуться, кроме извращенки-Алисы. Издевается, что ли? Но смотрит так, будто серьезно говорит. Чувствую себя непонятно, даже глаза опускаю на мгновение, снова вскидываю на нее. Нужно было валить, пока была возможность, сейчас никуда не денусь от этого взгляда. Вера пробегает кончиками пальцев по моим рукам, от легких прикосновений внутри что-то сжимается, приятно. Улыбается широко, доверчиво. Не влюбиться бы в нее, и правда, тяжело ж потом будет. Или поздно уже рассуждать об этом?

– Поехали? – говорит. – Мне нельзя опаздывать.

Киваю, поднимаюсь. Ходим по очереди в ванную, поспешно одеваемся, собираем вещи. Дом будто пустой, тихо так – кажется, народ совсем недавно разошелся по комнатам. На кофе нет времени, решаем купить по пути, прыгаем в машину и движемся в Москву.

Всю дорогу поглядываю на нее, гадая, нужно ли что-то сказать. Вывалил ведь на девушку полмешка секретов, хоть остановился вовремя – там, на дне, еще кое-чего интересного припрятано. Не дай Бог, узнает.

Мы будто на новый этап продвинулись, закрепить бы его устно. Но что-то страшно.

Труса ты к себе подпустила, Вера – мало того, что урод, так еще боюсь всего на свете.  И правды, и неизвестности.

Как к Москве подъезжаем, накрутил себя настолько, что сердце колотится. Еще мгновение – и скажу что-нибудь обидное, просто чтобы разрядить обстановку.

– Вечером за мной не заезжай, – говорит, – домой поеду.

Ну, вот оно. Само собой решается, и к лучшему. Сжимаю зубы, киваю, смотрю на дорогу.

– Арина просит у меня переночевать, что-то у нее там случилось.

– Что именно?

– Говорит, нужно вина купить и обсудить подробно.

Передергиваю плечами, с трудом сдерживаясь. Все время забываю, что сестре двадцать в этом году исполнилось, и девица сама решает, что пить, курить, а с какими парнями встречаться. Привык, что мелкая она, в куклы играет. Она ж долго играла, лет до двенадцати точно, может, дольше даже. Упустил момент, когда перестала. Много чего упустил, на самом деле, из-за триггеров. Раньше Аришка мне все рассказывала, на тему мальчиков советовалась, а теперь хорошо, если раз в месяц позвонит, и то ради фотосессии.

– Ну, вы не налегайте сильно, – осторожно говорю.

– Я тебе буду писать, ладно? И ты мне пиши.

Киваю. Не буду, конечно, первым. Может, это как раз Вере нужно напиться и обсудить все с подружкой. Хотя вряд ли Арина – это тот самый человек, с кем стоит обсуждать меня.

Останавливаю машину возле служебного входа в «Веранду». Нужно что-то сказать, может, поцеловаться даже, сегодня еще не доходило до этого, но тут вибрирует мой сотовый. Джей-Ви настойчиво бьется, показываю Вере.

– Передай ему от меня, что все было здорово, – подмигивает, улыбается и выходит из машины. Смотрю ей вслед, вытянув шею, насколько возможно, чтобы не потерять девушку из виду, и гадаю, что принесет нам день грядущий. Настырный Жоркин все усердствует.

– Да? – наконец, отвечаю.

– Ты где, мать твою?! – раздраженно.

– В Москве, Вере ж на работу с утра, – зеваю. Не верится, что вчера действительно решился посетить вечеринку и справился. Вот бы еще когда-нибудь выбраться.

– Точно, блин. Слушай, тебе Костиков звонил?

 Костиков – это наш босс, самый главный в «Континенте».

– Нет, а что?

– Мне звонил уже раз пятнадцать. Червяков разрывает контракт, представляешь? Послал нас к чертовой матери, сказал, что аванс можем себе оставить, если суда не боимся, но лучше по-хорошему вернуть.

– Чего?? Его ж все устраивало. Да и ему стандарт нужен, как там можно не угодить.

– Да вот именно, все нормально было, я уже заказ на материалы сделал, а тут такая лажа. Он же твой клиент, можешь сказать, что не понравилось?

– Ты мне скинь последний проект, гляну.

– Скину. Ничего уже не изменим, но просто интересно. Костиков в бешенстве, уже восьмой контракт летит к черту за два месяца, а это дохрена для нашей шарашки, ты понимаешь?

– Странно.

– Еще несколько потенциальных на стадии переговоров сбежали. Я выезжаю в город, как только до народа добужусь, босс в бешенстве, ждет меня на ковер. Ты можешь оперативно глянуть, где я налажал, чтобы знал хоть, что сказать?

 – Я уже домой еду, первым делом посмотрю. Жду на ящике.

Вот так дела. Три СПА Червякова устраивали, а четвертый резко вдруг нет. Предыдущие, конечно, я делал, но сомневаюсь, что Джей-Ви где-то настолько крупно ошибся, чтобы  до скандала доводить. Подозрительно.

Дома первым делом сажусь за комп, смотрю планы, проекты, отписываюсь, что сам бы сделал не лучше, затем в душ; варю двойной эспрессо. У меня ж работа в студии сегодня, нужно подготовиться, с трудом сдерживаюсь, чтобы не завалиться спать. Одна богатенькая дама пожелала индивидуальную съемку, хочет именно меня, но я и не против, лишние деньги не помешают.

Босс злится из-за Марата Эльдаровича, ничего нового интересного не поручает, а кушать-то нужно. Да и перед Верой неудобно, хочется ей подарить что-нибудь приятное, цацку какую-то, например. Или в Сочи опять свозить? Предлагала же искупаться ночью голыми.

Рискну ли еще раз раздеться? Может, выпить перед этим? Травки покурить для храбрости? Знаю пару пляжей в Сочи, где нет туристов, только местные купаются. Там вода чистая, а ночами пусто.

Опять размечтался. Уютно мне с ней, вот и мечтается постоянно. Будто правда моя.

Я, конечно, веду себя как маньяк, все лезу к ней постоянно, наверное, устала уже от моих ласк бесконечных. Но каждый раз думается – вдруг откажет? И хочется проверить. А как начинаю, она отвечает, и понеслось. Когда у нее выходной, вообще ничем другим не занимаюсь, только вокруг нее скачу, в рот заглядываю.

Нужно на работу переключиться. Тома звонила несколько раз,  народ фотографии с предыдущих фотосессий требует, а там еще конь не валялся, скинул все в кучу и забыл. Сажусь за компьютер, включаю музыку.

 Что ж будет-то с нами, Вера? Чего ждать от тебя?

В девять выползаю из студии, сытый по горло съемкой обнаженки, сажусь в машину, включаю сотовый. От Веры сообщение: «обещала никому не говорить, но тебе скажу, потому что не могу тебе врать, даже если и не спрашиваешь. Аринка у меня побитая, родители не знают, просит не говорить».

Сворачиваю на первом же перекрестке в противоположную от дома сторону, благо, Вера живет в этом же районе. Через полчаса уже стучусь в дверь.

На пороге она, красавица моя уставшая в дурацкой детской пижаме, волосы собраны в небрежный хвост, смотрит глазищами своими огромными, грустными, моргает. Обнять? Сказала она Арине, что мы вместе? Первый не буду шаги делать, захожу, мгновенно занимая собой весь коридор. Арине даже спрашивать не нужно из комнаты, кто пришел, в этой крошечной недоквартире в двадцать четыре квадрата все видно с любого ракурса.

– Ты чего здесь делаешь? – пищит сестра.

Скидываю кеды, прохожу в комнату и включаю яркий свет. Твою ж мать... Губы синие, распухшие, даже кровь запекшаяся осталась, на скуле синяк, глаза зареванные. Кутается в пижаму – тоже Верину, отмечаю мимоходом – рукав короткий, а руки в синяках. От пальцев синяки – точно вижу: кто-то держал, она вырывалась. Сжимаю кулаки, подхожу ближе.

– Кто? – смотрю в ее глаза.

Она испуганно глядит на Веру, которая прячется за моей спиной, не знаю, что делает. Переводит взгляд на меня, моргает, побледнела вся, руки сцепила. Взгляд затравленный, боится. Будто я тоже добавлю. Черт, рыдать начинает, нужно менять тактику.

– Ариш, что случилось? – говорю по возможности мягко, присаживаюсь на диван. На столике вино, фрукты, какая-то нарезка...

– Ограбили, – шепчет, закрывая глаза.

– Когда?

– Вчера вечером двое напали, отобрали сумку, там деньги, кредитки, документы... Марк говорит, нужно было добровольно отдать, а я сопротивлялась. У меня баллончик был, думала, успею выхватить, не успела.

– В полиции была? Родители знают?

– Была в полиции с Марком, – и, видя мой заинтересованный взгляд, добавляет: – это мой парень. Он хороший, тоже фотограф, кстати. Мы давно уже встречаемся.

– Познакомишь?

– Конечно, – все еще испуганно. Скукожилась.

– Почему родителям не сказала? – говорю грозно.

– Не хочу волновать, Артем чудит, не до меня. Да и сама виновата, Марк говорил дождаться его, а я поперлась в этот бар, хотела сюрприз сделать. Сделала вот. Но все хорошо уже, он меня успокоил, в больницу свозил, потом в полицию. Ищут.

Продолжаю вглядываться в глаза, но вроде бы правду говорит. Что еще за Марк такой? Нужно будет напроситься на встречу – если фотограф, пусть в студию ко мне приезжает, дам ему бесплатные часы для работы, Тома потом скажет, что думает. Она подонков с первого взгляда определяет.

Обнимаю ее, поглаживаю, жалко так, зеленая совсем, хрупкая, беззащитная.

– Они только побили, Арин? – спрашиваю осторожно. – Или... еще что?

– Не насиловали, если ты об этом. Да говорю, сама виновата, нужно было отдать сумку и бежать. А там как раз деньги были на новый планшет, папа дал. Жалко.

– К черту деньги, никогда больше не строй из себя супермена, хорошо? Сразу мне звони.

Кивает.

– Ты их не запомнила? – Продолжаю спрашивать, понимаю, что маловероятно, но вдруг: – Не видела раньше?

Качает головой.

– А ты чего вообще приехал? – меняет резко тему, отстраняется, смотрит на Веру, которая села за столик и наблюдает за нами, не вмешивается. – Ты ему написала, что ли? Вы общаетесь? Погоди, – хмурится, – а не для него ли у тебя полхолодильника укропом набито? – выпучивает глаза. – Вы мутите, что ли?

И что мне сказать? Смотрю на Веру, она смотрит на меня, губы сжимает. Хвастаться нашими отношениями, кажется, не собирается, я тоже тогда спешить не стану. Было бы чем.

– Общаемся, – осторожно говорю, Вера отворачивается, включает чайник.

– Не вздумайте! Это убьет Артема!

Что его только ни пытается убить в последнее время, а лосю хоть бы что.

– Куда уж мне соперничать, – хмыкаю, откидываюсь на диване. Не могу на Арину такую смотреть, бедная моя. Прибил бы этих гадов. Как так можно? Руку на девочку поднять, она ж весит килограмм пятьдесят при ее росте, выглядит лет на пятнадцать, когда без штукатурки. Досталось бедняжке. Как же защитить? Не будешь же следом таскаться. И лекции о том, чтобы одна не ходила и не храбрилась, читать бесполезно, сто раз уже говорили с ней на эту тему – и я, и Артем всегда на телефоне. Готовы забрать откуда надо, проводить, разобраться, если что случится. Два взрослых брата, а не уберегли. Не выдерживаю, обнимаю снова. На Арину триггеры не срабатывают, она для меня не женщина, а сестра. Инцест не моя тема.

Вера смотрит на нас, будто с завистью, потом снова отворачивается, разливает чай, приносит.

– Голодный, Вик? – спрашивает.

Киваю. Она тут же суетится, что-то разогревает.

– Серьезно, ребят, не вздумайте так с Артемом поступить. Нехорошо. Или вы уже?