Текст книги "Без права на чувства (СИ)"
Автор книги: Ольга Сахалинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глава 27. Арина
Сжимаю телефонную трубку влажной ладонью, прислушиваясь к затянувшимся гудкам. Сердце колотится всё сильнее, нетерпение борется с волнением. Уже готова сдаться, когда раздается щелчок, и в трубке звучит настороженный голос:
– Арина?
Перехватывает дыхание.
– Да, – выдыхаю я. – Что делаешь? Приезжай.
– Что-то случилось? – в его голосе сквозит тревога, хриплый, без привычной игривой нотки.
Собираюсь с духом, делая глубокий вдох. Идея, казавшаяся час назад такой романтичной и смелой, теперь, под напором его мрачного настроения, рассыпается на осколки.
– Родители с братом уехали… в Томск, к бабушке. Должны были завтра, но получилось сегодня вечером. Я… одна.
Снова тишина. Я буквально чувствую, как он перерабатывает информацию.
– И что? Боишься одна? – в его голосе, наконец, проскальзывает знакомая ирония. – Со мной, может, будет еще страшнее, – слышу улыбку в его голосе.
– Хочу побыть с тобой, – признаюсь я.
– Даже так? – скорее утверждает, чем спрашивает. Слышу, как он затягивается сигаретой, и представляю струйку дыма, исчезающую в ночном воздухе.
– А что мы будем делать, малышка? – в его голосе сквозь привычный тембр прорывается усталость и растерянность.
Хватаюсь за первый попавшийся предлог, стараясь говорить бодро, чтобы скрыть внезапное смущение.
– В настолку играть. И я тебя обязательно обыграю!
Он тихо смеётся, и в этом смехе я слышу горечь.
– Как интересно, – тянет он. – Ладно, жди, малышка. Скоро буду.
Мирон сбрасывает, не попрощавшись.
Что-то не так. Он странный.
Ожидание тянется мучительно долго. Хожу из комнаты в комнату, поправляя уже идеально застеленный плед на диване, переставляю кружки на кухне и, выключив свет, наблюдаю за тёмным двором.
Наконец, двор освещают фары, и возле подъезда тормозит такси, откуда, сгорбившись, выходит Мирон.
Почему он на такси?
Звонок в домофон. Распахиваю дверь, еще до того, как он успевает подняться на мой этаж.
Он медленно поднимается, минуя лифт, тяжело ступая по ступенькам. Когда выходит из полумрака лестничной клетки на свет прихожей, у меня вырывается короткий, сдавленный вскрик.
Мирон выглядит ужасно. Ссадины на скулах, рассечённая губа, под глазом расплывается тёмное пятно. Он похож на раненого зверя, загнанного в угол.
– Боже мой! Что с тобой? – выдыхаю я, прикрыв рот ладонью.
Бросаюсь к нему. Руки тянутся к его лицу, но замираю, боясь прикоснуться.
Мирон молча, тяжело дыша, шагает ко мне и обхватывает так сильно, что хрустят ребра. Зарывается лицом в мои волосы, и я чувствую, как напряжено его тело, как дрожат руки.
– Ничего, малышка, ничего, – шепчет он хрипло, целуя мою щеку, шею, плечо. – Всё нормально.
Но это не нормально. Он шипит от боли, когда его распухшая губа касается моей кожи. От него пахнет холодным ночным воздухом, дымом и чем-то металлическим, терпким – кровью.
Отстраняюсь, держа его за рукав куртки.
– Пойдём, – голос дрожит, готовый сорваться на крик.
Я тяну его в квартиру, захлопываю дверь. Он позволяет себя вести, скидывает верхнюю одежду и ботинки. Под курткой на светлой футболке видны грязные разводы. Веду его на кухню и усаживаю на стул под ярким светом люстры. Теперь всё видно отчетливо: кровь, ссадины… Сердце сжимается от боли и страха. На секунду мир сужается до точки. Я не вижу кухню, не слышу гул холодильника.
– Сиди. Не двигайся, – командую я, пытаясь взять себя в руки, и бегу за аптечкой.
Когда возвращаюсь, Мирон сидит, обхватив голову руками и уставившись в пол. Торопливо достаю перекись, ватные диски, мазь. Встаю перед ним, между его коленями, чтобы было удобнее обрабатывать лицо. Он молча поднимает взгляд. В тёмных, бездонных глазах плещется боль, злость и усталость.
– Кто тебя так? С кем ты подрался? – не выдерживаю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.
– С ребятами, – уклончиво отвечает он.
– Друзьями твоими?
– С ними.
– И часто такое между вами происходит? – прищуриваюсь, глядя ему в глаза.
– Впервые, – говорит он, что меня ещё больше удивляет.
– Что не поделили?
– Это неважно, Арин, – уклончиво отвечает Мирон.
– Сейчас будет немного щипать, – предупреждаю я, пропустив его реплику, и осторожно прикасаюсь к травмированной губе. Перекись шипит.
Он морщится, вздрагивает, но остается неподвижным. Склонившись над ним, дую на рану, осторожно обрабатывая, чувствуя, как сокращается его кожа под моими пальцами. Мы оба дышим глубоко, прерывисто. Я сосредоточена, вкладываю всю нежность в каждое прикосновение.
И вот, когда всё самое неприятное позади и остаётся только нанести заживляющую мазь, его руки обхватывают мои бёдра. Сначала просто держат. Потом большие пальцы начинают водить по внутренней стороне, прямо по тонкому шёлку халата. Я замираю с баночкой в руках.
– Мир… дай закончить, пожалуйста.
Он молчит. Тяжёлый, горячий взгляд обжигает мое декольте. Рывком развязывает поясок халата, и ладонь скользит внутрь, обжигая оголённую спину, сжимает ягодицу так сильно, что я непроизвольно вскрикиваю. Он притягивает меня ещё ближе, утыкается лицом в живот и снова шипит от боли, но не останавливается.
– Перестань, – шепчу я, почти без сил. – Тебе же больно.
– Не больно, – бурчит он в мой живот, и его губы обжигают кожу. – Больно мне будет без тебя.
Я опускаю руки к нему на голову, погружаю пальцы в густые тёмные волосы, слегка царапая ногтями кожу головы. Глухой стон облегчения и наслаждения вырывается из его груди, и он замирает, весь растворившись в этом прикосновении.
– Мне так плохо, малышка, – шепчет он, и его голос вдруг становится детским, потерянным.
– Что случилось? – шепчу я, продолжая гладить его по голове. – Еще несколько часов назад все было хорошо. Ты улыбался…
– Плохо, – упрямо повторяет он. – Всё плохо. Если тебе кто-то что-то плохое скажет про меня… Не верь. Хорошо? Ничему не верь.
Глава 28. Арина
Напрягаюсь, убираю руки от его волос и отстраняюсь, всматриваясь в его лицо. Теперь на нем, помимо ссадин и синяков, отпечатывается страх.
– О чём ты? Что за ересь? Что мне могут сказать? И про что? – внутри всё сжимается в комок тревоги.
Мирон кажется странным, чужим в своей внезапной уязвимости. Таким я его никогда не видела.
Он отводит взгляд, крепко зажмуривается, утыкается лбом мне в живот, будто прячется.
– Так, болтаю. Забудь.
– Нет, не забуду, – голос мой твёрдый, во мне закипает возмущение. – Не нравится мне всё это. Я просто пытаюсь понять, из-за чего могли подраться друзья с такими последствиями? – я делаю шаг назад, из поля его досягаемости, завязываю халат, скрещивая руки на груди.
Он поднимает на меня взгляд, в его глазах мелькает раздражение.
– Тебе и не надо понимать. Иди сюда.
– Не хочу, – надуваю губы, демонстративно отворачиваясь. Детский приём, но другого у меня нет. – Пока не расскажешь, что случилось. Кто тебя так? И из-за чего?
Здесь он возмущается по-настоящему. Раздражение вспыхивает в его глазах, но быстро сменяется чем-то хищным и игривым.
– Это что за шантаж, женщина? – он резко встаёт, и я инстинктивно отпрыгиваю назад, но он быстрее. Его пальцы крепко смыкаются на моём локте, рывком притягивая меня к себе. Теряю равновесие и впечатываюсь в крепкое тело. Он снова садится на стул, глядя на меня сверху вниз, держа за руку. – Я пришёл к тебе, мне плохо, а ты мне допрос устроила.
– Мне тоже плохо, когда тебя кто-то бьёт по лицу! – выпаливаю я, пытаясь вырваться, но он держит крепко.
– Никто меня не бил, – лжёт он, отводя взгляд. – Я споткнулся и упал. Встретился лицом с чьим-то кулаком. Случайно.
– Зачем ты врёшь? Очень смешно, – иронизирую я.
– Вру, – неожиданно соглашается он и тянется к моим губам для поцелуя, но я отворачиваюсь.
– Мир, ну серьёзно, – сопротивляюсь, пытаясь вырваться. – Я не собираюсь сейчас с тобой… мириться. Ты приходишь ко мне избитый, и я должна делать вид, что ничего не случилось?
– Я же сказал, это неважно. Просто… обними меня, – просит он, глядя прямо в глаза.
Его просьба звучит так по-детски искренне, что все мои защитные барьеры рушатся. Обвиваю его шею руками, прижимаюсь к нему, чувствуя под пальцами шершавую повязку на его виске. Он вздыхает с облегчением, и его губы находят мои.
Мирон целует меня, и я таю в его объятиях. Это не тот агрессивный, захватнический поцелуй, на который он способен. Он медленный, глубокий, исследующий. Словно он пьёт меня, пытаясь утолить жажду, о которой я не знала. Отвечаю ему с той же нежностью, проводя кончиками пальцев по его щекам, избегая синяков. Мы дышим друг в друга, теряя ощущение времени.
– От тебя пахнет больницей и кровью, – шепчу я, касаясь лбом его лба. – Не хочешь в душ?
Позже мы стоим под тёплыми струями, молча смотрим друг на друга, испепеляя взглядами.
Наливаю гель с цитрусовым запахом в ладонь и начинаю намыливать мужскую грудь, плечи, спину. Мои движения медитативные, целительные. Парень стоит с закрытыми глазами, подставляясь под мои прикосновения, как под дождь после долгой засухи.
Потом его руки тянутся ко мне. Он берёт гель из моих рук и выдавливает себе на ладонь. Его взгляд становится пристальным, тёмным. Начинает с моих плеч, медленно, с невозмутимой серьёзностью намыливая мою кожу. Пена скользит по моей груди, соскам, которые твердеют под его пальцами, по животу, бёдрам. Дрожу, опираясь о влажную плитку, полностью отдаваясь во власть его прикосновений, утопая в нарастающем возбуждении.
Он разворачивает меня спиной, чтобы намылить спину, но вместо этого плотно прижимается своим телом. Чувствую, как возбуждённый пенис упирается в межъягодичную складку, подрагивая, и ощущаю, как он скользит вверх-вниз, имитируя процесс секса. От понимания этого по телу разливается жар. Мужские руки обхватывают мою грудь, сжимая нежно, но уверенно, губы обжигают шею, оставляя влажные поцелуи, посылая разряды тока по всему телу. Откидываю голову на плечо, с трепетом ожидая, что же будет дальше.
И здесь во мне что-то переключается. Жалость, тревога, забота – всё это превращается в жгучую, всепоглощающую потребность. Я хочу его. Не просто принять, а взять самой.
Внезапно я понимаю, что все слова бесполезны. Язык тела – вот единственный язык, на котором Мирон сейчас способен говорить. И я собираюсь заговорить на нём первая.
Медленно опускаюсь на кафельный пол, вставая на колени. Вода струится по моему телу, а я смотрю на молодого человека снизу вверх и замечаю, как в его глазах отражается удивление и мгновенно вспыхнувшее тёмное пламя. Задыхаясь от предвкушения, принимаю удобную позу и, не давая ему опомниться, я беру в руку его горячий, напряжённый член и прижимаюсь к нему губами.
Не знаю, что делаю. Просто поддаюсь инстинктам.
– Арина… – выдыхает он, запрокинув голову.
Но я не останавливаюсь. Хочу отдать всё своё волнение, всю смелость в одном действии, подарить наслаждение. Ласкаю его ртом и языком, чувствуя, как крепкое тело напрягается всё сильнее, слушая прерывистое дыхание над головой. Сильные пальцы вцепляются в мои мокрые волосы, обхватывая ладонью, но не отталкивают, а держатся, как за спасительный якорь.
Каждое моё движение головой – то насаживаюсь на член, то выпускаю его изо рта. Ёрзаю на месте от нарастающей пульсации между ног. Возникает дикое желание дотронуться пальцами до половых губ.
Чувствую, что он близок к пределу, потому что его плоть увеличивается в размере и становится плотной, и это придаёт мне уверенности, подстёгивает мою страсть. Но вдруг его руки сжимают мои плечи.
– Стой… – его голос хриплый, почти звериный, наполненный борьбой. – Остановись.
Выпустив член изо рта с естественным звуком, смотрю на Мирона в смятении, сердце бешено колотится в груди, боясь, что сделала что-то не так. Но в его взгляде нет недовольства – только дикая, неконтролируемая жажда, граничащая с отчаянием. Он резко тянет меня за локоть, заставляя встать, и разворачивает лицом к стене.
– Я сейчас кончу, если ты продолжишь, – шепчет горячо в самое ухо, прижимаясь ко мне всем телом. – Не уверен, что меня надолго хватит, – с этими словами рука скользит между моих ног, и пальцы находят клитор, начиная быстрые, опытные круговые движения. – А я хочу чувствовать тебя. Всю.
Упругий член упирается в меня, и в следующее мгновение он входит глубоко и резко. Вскрикиваю от неожиданности и нахлынувшего удовольствия, впиваясь пальцами в холодный кафель, как будто это может удержать меня на земле. Он двигается в быстром, яростном ритме, выбивая из нас обоих все мысли, все вопросы, оставляя лишь чистое, животное наслаждение. Настойчивые пальцы не прекращают свою работу, доводя меня до грани безумия. Шум воды, наши стоны, и хлюпающие звуки – всё сливается в один оглушительный гул в ушах.
– Я… я не могу… – стону я, почти теряя сознание, чувствуя, как волна нарастает где-то в самом низу живота, готовая обрушиться со всей силой.
– Со мной, – приказывает он. – Сейчас.
Эти слова, доминирующий тон становятся последней каплей. Оргазм потрясает меня с такой силой, что ноги подкашиваются. Мир ловит меня, удерживая на весу, не давая упасть, и с низким, сдавленным стоном заканчивает сам, выплёскивая в меня всё своё отчаяние, напряжение, всё своё влечение.
Мы стоим так несколько минут, тяжело дыша, под струями остывающей воды, как после бури, опустошённые, но умиротворённые. Мирон держит меня, уткнувшись лицом в мою влажную шею, и чувствую его сердцебиение, слившееся с моим.
Глава 29. Мирон
Солнце нагло бьет в лицо, заставляя проснуться. Морщусь, пытаясь отвернуться от яркого света, и натыкаюсь на теплое, спящее рядом тело. От него пахнет ароматным гелем для душа, шампунем и чем-то своим, неповторимым – Арининым. Приоткрываю глаза.
Она спит, повернувшись ко мне спиной, руки сложены под подушкой. Обнаженное женское тело с выступающими позвонками и прикрытые одеялом бедра образуют изящный силуэт, напоминающий гитару. От этого зрелища захватывает дух. Лежу и просто любуюсь ею: светлые волосы рассыпаны по наволочке, плечо ритмично вздымается в такт дыханию. Вчерашняя ночь, наш душ, ее прикосновения… Минет. Все это кажется сном, слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Что-то теплое и сильное распирает грудь – чувство, незнакомое мне раньше. Хочется, чтобы это утро длилось вечно.
Девушка шевелится, тихо вздыхает и переворачивается на спину. Ее глаза открыты, и в них нет сонной неги. Внимательно, изучающе смотрят на меня.
– Доброе утро, – хрипло произношу я.
– Привет, – она улыбается, но уголки ее губ слегка дрожат. Взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на синяке под глазом и разбитой губе. – Как ты?
– Как огурчик. Лучше не бывает.
Молчит, подбирая слова. Я знаю, о чем она хочет спросить. Жду этого момента.
– Мирон…
Я останавливаю ее жестом, прикладываю палец к ее сочным, чуть сухим от сна губам и слегка надавливаю.
Вопрос не успевает сорваться с ее губ, повиснув в воздухе, грозя разрушить хрупкую идиллию, возникшую за ночь. Я не могу сказать ей правду. Не сейчас. Не после того, как только-только почувствовал, как это – просыпаться рядом с ней.
– Ерунда какая-то. Просто наговорили друг другу лишнего, нервы сдали. Не стоит и вспоминать.
– Но это же твои друзья. И говорили они обо мне, да? – она приподнимается на локте, ее лицо становится серьезным. – Я не дура, Мирон. Я чувствую, что что-то не так.
Я тянусь к ней, пытаясь перевести все в шутку, в ласку, но она отстраняется. Не резко, но твердо.
– Не надо. Просто ответь.
– Арина, давай не будем. Не хочу ворошить прошлое. Хочу, чтобы все было хорошо. Хочу двигаться вперед вместе. Кстати, у меня уже все заживает, – я фальшиво улыбаюсь и тут же морщусь от боли в губе.
Она скептически поднимает бровь.
– Ты себя в зеркало видел? Ты выглядишь так, будто тебя переехал каток. Или Влад решил на нем прокатиться?
Ее ирония – слабое утешение, но хоть что-то. Снова пытаюсь обнять ее, на этот раз более настойчиво, притягивая к себе. Мне отчаянно хочется почувствовать ее кожу, ее запах, заглушить этот разговор ее стонами и моим именем на ее губах, доказать себе, что все в порядке.
– Мирон, нет, – она мягко, но решительно кладет ладонь мне на грудь. – У меня… ну, месячные. И после вчерашнего все болит. Прости.
В ее голосе нет отторжения, только усталость и какая-то бытовая, почти супружеская интимность этого признания. Это обезоруживает сильнее, чем любое «нет». Отступаю, чувствуя себя полным идиотом.
– Понятно. Ничего страшного. Тогда лежи, отдыхай. Сегодня я за тобой ухаживаю.
Поднимаюсь с кровати и иду на кухню, на ходу натягивая боксеры, чувствуя, как мой дружок протестует против облома.
Ее кухня крошечная, но уютная. Нахожу яйца, хлеб, сыр. Жарка яичницы кажется каким-то священнодействием, попыткой залатать прорехи в наших отношениях кусочками подгоревшего масла и аккуратным помидором по краю тарелки.
Чувствую ее взгляд на своем затылке, чувствую ее немой вопрос, на который у меня нет ответа. Только трусливое, подлое молчание.
По дороге в универ меня не покидает ощущение, что везу на себе телегу с кирпичами. Каждый шаг дается с трудом. Вина, липкая и едкая, как смог, заполняет все внутри. Вру Арине. Продолжаю врать. Дрался из-за нее, но не могу защитить ее от правды, потому что правда ужасна. А еще боюсь встречи с пацанами. Владом, Артемом. Заходить в главный корпус – все равно что подниматься на эшафот.
Вижу их сразу, как только переступаю порог. Они стоят у стеклянных дверей, курят и о чем-то говорят. Замолкают, когда я приближаюсь. На лице Влада красуется внушительный фингал, а губа распухла не хуже моей. Черт, я и ему досталось, что ж я так разошелся-то.
Первым заговаривает Тёма, отбрасывая окурок и делая шаг мне навстречу.
– Мирон, слушай… Мы вчера погорячились. Совсем с ума сошли. Извини, братан. Зашли слишком далеко. Дружба дороже какого-то дурацкого спора.
Влад молчит, изучая свои кроссовки. Потом все-таки поднимает на меня глаза. В них нет злобы, скорее усталое понимание.
– Да, мужик, сорян. Бывает. Сам не прав. Забыли.
Их слова звучат правильно. Так, как и должны звучать после мужской драки. Но что-то щелкает внутри, какой-то крошечный, испуганный голосок шепчет, что не все так просто. Однако я так отчаянно хочу верить, что все наладится, что этот кошмар позади.
Киваю.
– Да ладно. Я тоже перегнул. Проехали.
Артем тут же оживляется.
– Отлично! Значит, так. У меня через неделю день рождения, организую тусовку на даче. Будет круто. Ты обязан приехать.
Он хлопает меня по плечу, и я еле сдерживаю гримасу боли.
– И Арину свою бери. Познакомится с компанией нормально, без всяких подстав. Все свои, все прилично.
Сердце уходит в пятки. Вечеринка. Компания. Арина. И тот самый спор, который висит между нами незримым, ядовитым облаком. Но отказаться – значит снова все обострить, показать, что я чего-то боюсь, что мне есть что скрывать. А может, они и правда хотят помириться?
– Хорошо, – выдавливаю я. – Приедем.
– Отлично! Вот и славно! – товарищ снова хлопает меня по плечу, и они направляются к аудиториям.
Остаюсь стоять один, с тяжелым камнем в груди и стойким ощущением, что только что подписал себе какой-то страшный приговор.
Домой возвращаюсь ближе к вечеру, с головой, забитой тревожными мыслями. В прихожей пахнет дорогим парфюмом и сигарами. Отец. Замираю, предчувствуя неизбежный разговор.
Он выходит из кабинета с папкой в руках. Деловой костюм, идеальная укладка, холодный, оценивающий взгляд. Этот взгляд всегда заставляет меня чувствовать себя пятнадцатилетним пацаном, опять в чем-то провинившимся.
– Где пропадал? Не ночевал. И лицо… Это что-то новенькое. Решил выяснять отношения с помощью кулаков? – его голос ровный, без эмоций. – Когда уже возьмешься за ум, Мирон? Учеба тебя не интересует, в делах помогать не хочешь. Одни гулянки да драки.
Стискиваю зубы, глядя в пол.
– Дела у меня свои.
– Какие еще дела? – он фыркает. – Ладно, слушай сюда. Нам с Дианой нужно срочно улетать в Швейцарию. По делам. Дом на тебе. Не забывай здесь появляться, почту проверять, клининг вызывать. По всем вопросам обращайся к Сергею, он в курсе всего.
Сергей – его помощник. Всегда на связи, всегда эффективен. В отличие от меня, сына-неудачника.
– Надолго? – спрашиваю глухо.
– На месяц. Может быть, больше.
Месяц. В голове сразу же что-то щелкает. Годовщина.
– У мамы через две недели годовщина, – говорю я, и мой голос звучит громче, чем я ожидал. – Ты что, совсем забыл? Или это уже не входит в твои «дела»? Решил свалить подальше, чтобы не вспоминать?
Отец смотрит на меня долгим, усталым взглядом. В его глазах мелькает сложная смесь чувств – боль, раздражение, досада.
– Я ничего не забыл, Мирон. Мы едем не на курорт. – делает паузу, собираясь с мыслями. – В той клинике… одно из лучших в мире отделений ЭКО. У Дианы последний шанс.
Воздух выбивает у меня из легких. Отшатываюсь, как будто он ударил меня. ЭКО. Ребенок. Новая семья. Пока я тут бубню про годовщину смерти его первой жены, моей матери, он строит планы на новую жизнь. Совсем другую. Без меня.
Не нахожу слов. Просто разворачиваюсь и молча бреду к своей комнате, хлопая дверью. Руки дрожат. Рухнув на кровать, утыкаюсь лицом в подушку. Давит на грудь, на виски, на глаза. Предательство отца, вранье друзьям, страх потерять самую прекрасную девушку на свете, этот дурацкий спор, вечеринка… Все смешалось в один сплошной, темный ком.
Засыпаю, не раздеваясь. Сон тяжелый, беспокойный, полный обрывков криков, лиц и тревожных предчувствий, которые сбываются с пугающей точностью.
