Текст книги "Весенний Король (СИ)"

Автор книги: Ольга Ружникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Глава 10

Глава десятая.

Мидантия, Гелиополис.

Конец Месяца Сердца Лета.

1

Когда Юлиана перестала говорить, разъяренный брат императора, тогда еще принц Борис злился постоянно. Особенно, когда докучный предмет недовольства смел попадаться ему на глаза. В том числе, приводимый по личному приказу самого Бориса.

– Как она теперь выйдет замуж? – заявлял он всем подряд и самому себе. – Кому она нужна? При всей ее красоте – много ли пользы от немой, даже принцессы?

Правая рука императора Паука топал ногами в шелковых сапогах и яростно швырял золотыми кубками в лекарей. И хрустальными бокалами – в стену. Портил фрески и гобелены. И орал, орал, орал. Искренне считая бешеные вопли признаком железного характера. И стальной воли. Как и положено брату правителя.

Роман это точно унаследовал от папаши. Только мозги при этом прихватить забыл.

А Юлиана безумно боялась, что отчим вот-вот всё поймет. Что она не просто оплакивает мать, а видела ее убийство. И тогда Юли не только никогда не отомстить, но и сейчас не выжить. Борис Кантизин хоть и не любил, но безумно желал ее красивую мать. К самой падчерице он тогда подобных чувств не питал – даже таких. И, тем не менее, маму второй муж лишил жизни легко. И без малейшего раскаяния.

Иногда отчим и дядя вспоминал древний обычай – сбрасывать с высокой скалы калек. В глубокую пропасть. На острые камни внизу.

Особенно любил он это вспоминать, вдоволь нахлебавшись крепкого, сладкого вина. И тогда лишь редкостная красота спасала Юлиану. Принц Борис всё еще надеялся извлечь из немой падчерицы со временем пользу. Хоть какую-нибудь.

«Не замуж, так в семье… пригодится…» – пьяно усмехался отчим. Опрокидывая очередной кубок.

И никогда не стеснялся говорить это при ком угодно. В том числе, при сыночке Романе.

Добрая кузина Мария, дочь отчима-убийцы, относилась к Юлиане хорошо – всегда хорошо. И даже искренне жалела. Дарила любимых кукол. И никогда не злилась.

А вот Роман отлично чувствовал отношение своего папаши к не слишком ценной девчонке-сироте. И понимал, что для дяди-императора она тоже не слишком ценна.

Чего избалованный, испорченный кузен тогда хотел, он, может, не понимал и сам. Слишком мало ему тогда еще исполнилось лет. Просто решил, что в нынешней ситуации за немую девчонку будет не больше, чем за котят и щенят. То есть – ничего.

В четыре с половиной года восьмилетний Роман казался Юли ужасным. И почти непобедимым. Она старалась ни за что не оставаться с ним вдвоем. Нигде. Но тут злобному мальчишке удалось подстеречь немую кузину среди бела дня в саду.

Нет, вовсе не одну. Просто все слуги и три няньки (одна – Юлианы, две – Романа) предпочли послушаться громогласного принца и немедленно убрались прочь. Сделали вид, что не видят отчаянной мольбы во взгляде немой девочки. Возможно, тоже сочли, что ничего хорошего ее уже всё равно не ждет. А им самим еще жить и работать во дворце. Да и семьи у многих есть. А Роман вырастет и никуда не денется. И останется любимым сыном своего отца. И память у него хорошая.

Далеко убежать Юли не удалось. Только вырваться – когда Роман уже притиснул ее к толстому стволу старого раскидистого вяза. Вжал в шершавую кору. И попытался… да ничего бы у него еще не вышло. Наверняка. Но до сих пор те кошмары заставляют кричать по ночам.

Тогда Юлиане удалось его пнуть. Невесть каким усилием – в голень. И под его злобные вопли кинуться наутек. А вслед неслось, что «немую дуру» ждет, когда Роман ее догонит.

Она успела убежать, запетлять среди густой листвы и забраться на другое дерево, прежде чем Роман вновь ее заметил.

Настолько высоко, что тонкие ветки уже не выдержат двоих. Особенно явно более тяжелого принца.

И никаких угроз Юлиана слушать не собиралась. Вот если она струсит и спустится – тогда ей точно несдобровать.

Роман даже испугался. Даже попытался объяснить другим вокруг, что не виноват. Что «эта свихнутая – сама!» А когда на дикий шум и истеричные голоса перепугавшихся (за себя) слуг и нянек примчались Константин и Евгений – младший взвыл, как трехлетний. Евгения Роман побаивался давно. Хоть тот садистом не был никогда. И ростом быстро растущий Роман догнал брата уже не первый год как.

Слуги и стража испугались уж точно не меньше – по второму кругу. Потому что принца-то простят, но вот наказать кого-то сиятельным господам надо. Так кого?

Спускаться Юлиана не хотела. И не собиралась. Ее ведь там и впрямь ничего хорошего не ждет. Никогда. Дальше будет только хуже. Глупо было надеяться вырасти и отомстить за маму. Слишком это долго. Евгений не станет охранять ее дни и ночи напролет. А значит, подлый поганец Роман рано или поздно снова…

Юли забралась бы еще выше и сиганула вниз, но побоялась разбиться не насмерть. Вдруг не повезет и в этом? У везучих не убивают родителей и не отдают их садистам-кузенам. В качестве игрушки.

У той истории было два последствия. Когда под громкий ужас стражи и слуг (всех ведь казнят, всех!) Евгений всё же лично снял младшую кузину с опасного дерева. Хоть и весил не меньше Романа.

Наверное, ветви держат смелых людей не хуже, чем подзвездное небо – птиц.

Что именно тогда убедило Юлиану протянуть Евгению руку? И не попытаться вместо этого сунуться на следующую ветку – вверх? Кто знает? Почему-то Юли послушалась. Как завороженная.

Слуги и няньки стерпели издевательства Романа над никому не нужной немой кузиной. Вежливо отвернулись и теперь. Евгений был старше Романа. Кроме того, здесь же присутствовал Константин – и вовсе наследник престола. И не возражал лучшему другу. Не спорить же с самим сыном императора. Тот уж точно предпочтет слушать не младшего племянника, а родного сына и наследника.

А испуганных воплей и жалоб Романа не собирался слушать уже вообще никто.

Впрочем, одна нянька всё же чуть не осталась. Но ей тогда приказал уйти лично Константин. Ослушаться не посмела и та единственная, что пожалела Романа.

Из своей компании Евгений и Константин попросили удалиться только чувствительную Марию. Чтобы не пугать. Юлиана осталась.

– Раздевайся, – холодно велел брату Евгений.

Роман возле громадного крапивного куста громко выл и ныл. Скулил, как девчонка. Сначала даже звал на помощь, но было некого. Потом только просил пощады. Клялся, что больше никогда… И «она сама попросила!» А иначе он бы ни за что… И «она же чокнутая – даже не говорит!»

Юли отрицательно качнула головой. И глянула настолько зло, что Роман отшатнулся.

– Ты оглох? – уточнил Евгений. – Юлиана пока не говорит, а ты от страха меня не слышишь? Или тебе помочь?

Крупный, драчливый Роман брату всегда проигрывал. Потому что быстро начинал чуть что – вопить от боли, а Евгений всегда шел до конца. И дрался с братом всегда тоже насмерть. Пока не растаскивали.

– Догола. И поживее. При Юльхен ты не стеснялся.

«Юльхен» – так ее прозвал тренировавший принцев гвардеец-бьёрнландец. Крепкий и рослый, веселый голубоглазый воин. Тогда она еще могла говорить. И даже смеяться.

'– Я – урожденная принцесса Юлиана Кантизин! – заявила она ему снизу вверх.

– Какая же вы еще Юлиана? – у него смеялись небесные глаза, сухие, обветренные губы, короткая подстриженная светлая борода. – Вы еще Юльхен…'

– А сейчас поднял руки и вперед. Или назад. Хочешь – иди в крапиву задницей. Или помочь?

Едкие кусты были выше Романа. Как раз уже в буйном цвету. Качались на легком ветру – будто уже жадно, нетерпеливо тянулись к будущей жертве. Всеми волосатыми ветками, мясистыми стеблями, цветущими соком едкими метелками. Предвкушали.

Смелости и гордости тирану Юлианы не хватило. И Евгений его столкнул. Как раз задницей. К братьям-то Роман стоял лицом.

Вою было… Роман потом неделю ревел на весь дворец. Лекари от него не отходили. Няньки – тоже. Примочки лепили десятками. И настоями поили. А уж сладостей скормили – аж попухлел тогда. В том числе, в особо пострадавшей части.

– Какой-то ты иногда беспощадный. – Расчетливая жестокость Евгения напугала тогда Константина больше, чем все выходки Романа.

Потому что добрый Констанс считал тогда Эжена второй половиной своей души. А сам бы на такое никогда не решился.

Мария потом рассказывала… Она всегда была на стороне только Константина.

А Юлиана тогда даже засмеялась бы. Если бы к ней уже вернулась речь. Но это случилось позже.

Зато Евгений тогда заговорил со спасенной маленькой кузиной почти сразу. Едва они отошли шагов на десять от орущего в сердцевине крапивного царства Романа.

– Юли, пока ты молчишь и зря слов на ветер не бросаешь, тебе надо научиться читать. Давай начнем сегодня. Тогда ты сможешь написать всё, что пока не в силах сказать.

Марии уже тогда нравился Константин – действительно потрясающе красивый и добрый, с самого раннего детства. Он был ее прекрасным рыцарем из сказочных грез. Прямо сошедшим со страниц любимых книг.

Мария этого не скрывала никогда. В детстве не умела, потом – уже не считала нужным.

Что ж, пускай. Юлиана именно тогда решила, что ее рыцарем будет Евгений.

2

– Вы могли его спасти. Вы были единственным человеком, кого Роман любил. Уж как умел. Но вы предпочли только еще глубже столкнуть его в пропасть.

Старая нянька – единственная, кто любил самого Романа. С его смертью она потеряла всё. И уже ничего не боится.

Когда-то они, все дети императорской семьи, звали ее просто Фео. Никто даже не помнил имени Феодора. И она была самой доброй во всём дворце… после мамы.

Даже если тоже отвернулась, когда ее драгоценный любимец напал на маленькую Юли. К Юльхен Фео тоже относилась хорошо, но Романа любила больше. И прощала ему всё.

Но когда началась расправа уже над ее любимцем, Феодора бы не ушла сама, не отошли ее прочь строгим приказом лично принц Константин. Наследник мидантийского престола.

– Да, именно так, – спокойно согласилась Юлиана. – Я-то не любила его никогда.

Можно было не принимать Феодору. Еще Евгений назначил ей содержание и домик в провинции. Чтобы она не нуждалась ни в чём. И жила подальше от столицы.

А спустя три дня после его исчезновения бывшая нянька вдруг попросила аудиенции.

В этой комнате с камином Феодора прежде бывала редко. Здесь чаще играли в детстве Мария и Юлиана. Вот на этом же теплом, плотном ковре – посреди оживленного искусной рукой вышивальщицы огромного восточного рынка.

Иногда к ним еще присоединялась маленькая Зоя, но редко.

И, любуясь порой лепными картинами на высоченном потолке, они воображали сцены далекого прошлого чужих стран. Сочиняли сказку чужой жизни. Она всегда кажется привлекательней своей. Как далекий восточный рынок – ярче и экзотичнее мидантийского.

– Вы когда-нибудь вообще любили? – Черная горечь в выцветших глазах, едкая горечь в надтреснутом голосе.

И вечное обвинение. Живая, воплощенная злоба пристально смотрит сейчас на Юлиану. Сверлит запавшими глазами.

Сколько лет этой высохшей старухе? А ведь не так уж далеко за сорок. Юлиана прекрасно помнила добрую няню молодой и красивой. Мама была бы сейчас ненамного младше.

– Да. – Еще не хватало опускать глаза. Не клонила взор долу и за худшее. Ни перед кем. – Люблю и сейчас. Маму. И отца – хоть никогда его и не видела. И моего мужа.

– Тоже покойного – какое совпадение, – смеется нестарая старуха. Кажется, по воле Евгения ее даже пропустили тогда в императорскую крипту. Попрощаться с Романом. И надолго оставляли там наедине с мертвым воспитанником. Рыдать в одиночестве. – Вы стали последней, Ваше Величество. И заняли Пурпурный Трон. Каково это – победить всех? Пурпурный Престол того стоит?

– Я любила Евгения.

Только почему-то прежде было так трудно это выговорить.

Потому что ладно, когда не верят другие. Ненавидящие, люто завидующие. А когда еще и он сам?

– Вам нет причин лгать мне, – качает седыми косами Феодора, качается в такт огромная тень на стене. Играют блики на выцветшем ковре-рынке. В свете жарко разожженного камина. Раньше здесь были смех и игры, теперь – черное горе, одиночество и бессильная старость. – Я ведь никто, Ваше Величество. Жалкая пыль под вашими ногами.

И никем была и для своего драгоценного Романа. Любовь и впрямь не всегда взаимна. И не только романтическая.

– Я не лгу. Евгений лучше и Романа, и меня. Но у тебя есть право мне не верить. Сердцу не прикажешь. И потому я любила не Романа, а Евгений – не меня. Так бывает часто.

И объяснять это приходится не только малым, но и старым. А еще иногда – себе. Чтобы не так злиться. И без того прозлилась и проненавидела почти пятнадцать лет. И чуть не испортила даже то, что могла сохранить.

Не лютая ненависть ли состарила совсем недавно еще молодую и сильную женщину? Почему она не родила своих детей? Почему из всех принцев и принцесс больше всего любила самого недостойного? Неужели за одну лишь красоту? Или за «резвый нрав», что порой так умиляет некоторых взрослых? В детях, щенках и котятах.

Или больше всего такие Фео жаждут любви от тех, кто не даст ее никогда? Дороже всегда невозможное?

– Роман мог бы еще жить да жить. – Алые блики на измученном горем лице лишь подчеркивают глубокие морщины. И пепельно-серый цвет. – Он умер совсем молодым.

– Да, почти как мои родители. Как когда-то Зордесы. Как умерли бы я, Зоя и Евгений – если бы твой Роман выжил.

Еще тогда не выжили бы Константин и Мария, но их бывшая нянька и без того считает мертвыми. А врага разубеждать не стоит. Любого.

И каким видит сейчас лицо императрицы Феодора – в таких же бликах? Зловещим?

Глухая ночь, горящий камин, одинокая свеча, странный разговор. Они обе потеряли всё.

Нет, у Юлианы есть еще Вики. И такая мелкая безделица, как императорская власть.

А у Феодоры – только ее вечная боль и темная тень. Фео была доброй, а тень – жуткая. Так и тянется длинными, скрюченными пальцами. Вики бы испугалась. Хорошо, что ее здесь нет.

Пусть о девочке заботятся другие няньки. Не то… кто знает, на что способен потерявший всё? Рядом с дочерью злейшего врага. Есть такие прекрасные при жизни цветы – если их сжечь дотла, выгоревший пепел становится смертельным ядом.

У Юлианы подобного довольно – в перстнях. Она нашла их все – после исчезновения Евгения. Просто до этого не искала. А теперь вдруг вновь понадобятся?

Но разве виновен живой, прекрасный цветок, что его сожгли?

– Да, кстати, и мать самого Романа тоже умерла молодой. У нас в семье это традиция.

И Юлиана запросто ее разделит. Как только ошибется. Слишком давно живет взаймы. Евгений спас будущую жену дважды – в детстве и потом, когда оставил в живых. Но рано или поздно скупая судьба предъявляет полновесный счет за всё. С живодерскими процентами. Жаль, не только виновным. А вот им порой – поздновато. Для жертв.

Как похитители пробрались в тщательно охраняемый дворец? Не мог ли им кое-кто подсказать… тот, кто знал здесь каждую лазейку?

Нет. Даже если и так – обозленная, осиротевшая нянька никогда не была ведьмой. И стать ею не могла – даже от самого жестокого горя. А без Черной Змеиной Силы ничего бы у похитителей Виктории не вышло.

– Роман остался совсем один. – Черная тень Фео дрожит над угасающим камином, тень прозрачной слезы – на поблекших ресницах. Слезы кормятся горем, а пламя брошено на произвол судьбы. Некому подбросить дров. Когда Феодора уйдет, Юлиана наконец отправится спать. – Он лишился даже матери. Бедный принц был просто одиноким, непонятым мальчишкой. Ему просто не хватало любви и понимания.

– У него были твои любовь и понимание. И защита родного отца. Тот им гордился. Души не чаял.

– Вы сами знаете, что за человеком был покойный император Борис Второй, – не опустила глаз и нянька. – Его любовь была не менее страшна, чем его ненависть.

– Да. И, благодаря ей, я тоже лишилась матери. А с ней вместе и всего остального. Мы все – все дети императорской семьи – лишились в детстве матерей. Такие уж мы везучие. Но у Романа была ты, а у остальных – лишь мы сами.

– Я? Всего лишь нянька. Прислуга. Не знатная дама. Даже вообще не дворянка.

Пыль под ногами, да.

Зачем ты явилась сегодня? В расчете на казнь по приказу разъяренной императрицы?

– У любви нет титулов. Как и у заботы. Но его мать мне и впрямь жаль. Выживи она тогда в родах – моя мама тоже осталась бы жить. Борис бы не убил моего отца и не приволок его вдову к алтарю за косы. Патриарх не благословил бы всё это. А в итоге Борис не избавился бы от моей матери, не дождавшись любви, наследника или всего разом. Возможно, кто-то тоже считал, что она могла нового мужа от чего-то там спасти. И он ее любил – уж как умел. Это ведь всё оправдывает, да? Роман взял от отца лишь худшее. А заодно еще и от дяди. А я предпочла остаться в живых, а не положить жизнь на спасение безразличного мне избалованного садиста.

– Да, вы пережили и мужа – якобы, любимого. Впрочем, он ведь тоже вас вынудил.

– Нет! – вырвалось само.

Вынудил к браку, но не к чему-то большему. Нет!

– Ты будешь жить, – кривоватая усмешка сама ползет на лицо. Привычная до боли.

Почти с детства. Юлиана выучилась усмехаться раньше, чем вновь – говорить.

Теперь горькая усмешка Феодоры – тень Юлианиной:

– В застенках или в простой тюрьме? На каторге? На золотоносных рудниках?

Усмешка и тень слез. Но не страха.

– В своем домике. Тебе ведь его подарили. Я не отнимаю даров Евгения. Останешься под охраной – для твоего же блага. Но на всём готовом. Можешь заказывать еду и прочее у лучших торговцев. Казна оплатит всё. Ты заслужила. Не трать больше слов. Я не стану мстить бессильной, одинокой старухе. Евгений никогда не пошел бы на это – значит, не пойду и я.

Нянька обернулась у широкой двери, уже ее распахнув. Застыла очередной скорбной тенью – серой в широком алом проеме. Опять – пепел и пламя. Цвета Мидантии.

В потухшем взгляде Фео – легкая тень удивления. Почти безразличного. Столь же серого.

– А ведь вы и впрямь любили императора Евгения. Даже вы. Милосердный Творец вам судья, Ваше Величество.