Текст книги "Бывшие. За пеленой обмана (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23

Вероника

– Хорошо, Лёнь, поехали в полицию. Я напишу заявление. Только надо соседку попросить присмотреть за Надей, – говорю со спокойной, будничной интонацией, будто всё это – простой список дел.

Но в горле появился узел, он дёргается при каждом слове. Набираю номер и слушаю гудки, как будто они могут вернуть мне спокойствие.

– Лен, привет! Не занята? Мне нужно уехать на часик или два. Сможешь посидеть с Надей?

– Конечно, – быстро отвечает она, и в голосе слышится лёгкая уверенность, которой мне так не хватает.

– Ты моя фея! – говорю и горько улыбаюсь, чтобы прикрыть дрожь в голосе.

Пока ждём няню, Лёня ковыряется в камерах. Что он там ищет – непонятно. Но я не лезу.

Лена приходит почти сразу. В джинсах и футболке, с мокрыми волосами. Похоже, только что вышла из душа.

– Ничего, что я тебя напрягаю? – виновато спрашиваю девушку.

– Брось, я уже соскучилась по Наде. У нас с ней куча дел.

* * *

Мы с Астаховым едем в отделение. В машине молчим, будто чужие люди. Каждый думает о своём, но между нами чувствуется напряжение.

Жаркий от отопления воздух в дежурной части давит физически. Полицейский в форме за окошком устало поднимает глаза. Его плечи опущены, рядом на столе чашка с холодным кофе.

– Что у вас? – спрашивает ровным тоном, будто подводит итог заранее.

Горло сжимается. Я откашливаюсь, стараюсь заглушить трясущуюся ноту в голосе:

– Муж. Бывший. Преследует.

Парень подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня с сочувствием.

– Угрожает? Пьёт? Бьёт?

Мне не по себе от его непрошеной компетентности. А чего я, собственно, хотела?

Похоже, наша история для него обычна, жалкая искра в длинной цепочке жалоб.

– Нет, нет, что вы. Он… Он в моей квартире поставил камеры и следил за мной.

Слова кажутся какими-то… нереальными, бредовыми. Как будто я всё выдумала. Понимаю, что сейчас выгляжу растерянной.

Астахов стоит у окна, капюшон натянут на глаза, такое ощущение, что не хочет быть причастным к тому, что происходит. И замеченным тоже.

Дежурный тяжело вздыхает. Похоже, женщины с семейными разборками и жалобами на мужей ходят сюда регулярно.

– Вы точно уверены, что это он? У вас есть доказательства? – скепсиса в голосе хоть отбавляй.

– Ну а кому это ещё нужно? – озвучиваю очевидное.

Полицейский берёт пустой бланк, протягивает мне в окошко:

– Вот вам бумага, ручка на столе, образец на стене над столом. Пишите заявление.

Растерянно благодарю. Моё место тут же занимает избитый парень, а я отхожу к столу.

Смотрю на Астахова, который читает что-то в телефоне, словно его здесь ничего не качается. Будто случайно зашёл в полицию. Перепутал дверь.

И в голове в этот момент что-то щёлкает: «А откуда Лёня узнал про камеры и так быстро их нашёл? Он ведь бывал в моей квартире много раз. Я давала ему ключи, он ездил в рабочее время, чтобы починить кран, поменять искрящую розетку. А что, если это Астахов следил за мной? Его технических знаний вполне хватит, чтобы установить подобное оборудование».

В этот момент Лёня поднимает на меня глаза и смотрит, не мигая, будто читает мысли.

Делает пару шагов вперёд, отодвигает стул и кивает, приглашая сесть за стол:

– Не будь дурой, Вероника, напиши заявление, и на этом всё закончится.

Но я уже знаю: Прокудин не при чём.

Это

Астахов.

Его выдают бегающие глаза и сведённые скулы.

– Лень, это ведь ты… Ты поставил камеры. Зачем?

Он сглатывает. На его губах появляется кривоватая улыбка – то ли извинение, то ли признание. В глазах что-то ломается и начинает блестеть.

– А сама-то как думаешь? – начинает ровно. – Ты же меня держала на пионерском расстоянии, а мне хотелось проломить стену френдзоны. Я мужчина, Ника, если ты этого не заметила. И люблю тебя. Давно и безнадёжно.

Мир на мгновение замирает. Слова Астахова падают тяжёлым грузом – не обвинение, не попытка оправдаться, а признание, которое ударяет меня прямо под рёбра. Как будто кто-то рукой сжал мою грудь.

Шок не слово. Это электрический разряд, проходящий по всему телу.

Я ощущаю, как ноги слегка подкашиваются, ладони становятся влажными, кожа на шее словно покрывается мурашками. В ушах появляется гул.

Горло пересохло, словно в него насыпали соли.

В голове пустота и одновременно тысяча образов, которые скачут, как животные в клетке

Астахов смотрел на меня? Наблюдал, когда я переодевалась, мыла руки, принимала душ?

Я представляю его глаза у монитора, и по лицу бежит волна жара – стыд, мерзость, тошнота.

– Когда любят, не делают подлостей. Не подходи ко мне больше. Никогда, – вырывается из меня хрипло, как приговор.

Её губы сжимаются. Она подходит так близко, что я вижу как пульсирует артерия на шеее.

Голос Астахова звучит тихо, но с вызовом:

– Ненавидишь?

Почти беззвучно отвечаю:

– Презираю.

Стыд заливает лицо багровой краской. Слёзы обжигают глаза, но не катятся.

Я ведь была там, перед ним голая, уязвимая…

И внутри разгорается холодное, жгучее пламя: злость, обида, ненависть…

Ответ бывшего друга обескураживает:

– Зря. Я бы мог стать тебе хорошим мужем, надёжным и верным. Но ты снова выбираешь своего мудака. Нравится делить его с другими бабами? Давай, вперёд! Посмотрим, как скоро ты снова от него сбежишь, Вероника…

Он разворачивается и уходит быстрым шагом, капюшон глубже натягивает на лицо.

А я опускаюсь на стул. Ноги больше не держат. Обхватываю голову руками, потому что ничего другого в этот момент сделать не могу.

Это какой-то треш…

Ужас…

Как давно моя жизнь превратилась в психологический триллер?

Дежурный, освободившись от очередного потерпевшего, зовёт из окошка:

– Ну что, написали?

– Нет, передумала.

Встаю, комкаю бланк и выбрасываю его в урну.

Кажется, я совершенно не умею разбираться в людях…

Глава 24

Назар

Вечер накатывает, как тёплая, но тяжёлая волна. Дом встречает меня тишиной – вязкой, густой, как липкая смола деревьев.

Разуваюсь, стаскиваю галстук – он душит. Не галстук, а удавка. Или… сама жизнь, затянутая тугой петлёй, в которую я зачем-то залез по доброй воле.

Жанна как этот галстук. Красивая, дорогая, обвивающая, пока не начнёшь задыхаться.

Прохожу в спальню. Кровать не заправлена. На прикроватной тумбочке лежит наполовину пустой блистер обезболивающих, стакан с недопитой водой.

В груди ёкает тревога. Что-то не так.

Беру телефон, набираю жену. Долгие гудки, Жанна снова не берёт трубку.

В груди поднимается злость, сжимает горло. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Надо что-то решать. Я обещал Веронике.

Две недели – срок, который я сам себе назначил. Две недели, чтобы разрубить этот узел.

После – только бумага с печатью и подписью. Через четырнадцать дней у меня должно быть свидетельство о разводе. Но как сказать Жанне?

Как объяснить, что устал? Что не люблю? Что хочу вернуться к бывшей жене и дочери?

Перед глазами встаёт её лицо. Холодное, с вечной надменной складкой у губ.

Они с матерью обвинят меня в подлости, жестокости, чёрствости, неблагодарности. Эти вопли будет слышать вся Москва, и не факт, что партнёры не отвернутся.

А уж про Ройзмана вообще молчу. Он просил присмотреть за женщинами, и я пообещал…

Экран телефона вспыхивает. Высвечивается фамилия Решетов.

– Привет, Алексей, – мой голос звучит глухо. – Что-то удалось выяснить?

– Привет. Ну… в общем, да. Твоя жена не беременна, Назар. Две недели назад она была у врача – поликистоз яичников. А сегодня её прооперировали. Она не сможет иметь детей.

На секунду всё вокруг перестаёт существовать. Слова обрушиваются, как бетонная плита.

Только этого не хватало! Не сможет иметь детей…

Встаю, опираюсь рукой о подоконник, смотрю невидящим взглядом в стекло.

Что ж, как я и предполагал, Жанна солгала.

Врала, играла, держала меня у горла.

Но и не сказала, что больна.

– Спасибо, Алексей, – выдыхаю. – Можешь адрес больницы сбросить? Она трубку не берёт.

– Конечно. Сейчас пришлю.

– И сумму напиши. За хлопоты. Ты мне очень помог.

– Хорошо.

Сбросив звонок, хватаю пиджак. Портмоне. Ключи. Телефон. Двигаюсь на автопилоте.

Подземный гараж пахнет бензином и одиночеством. Кроме меня, здесь никого нет.

Аккуратно выезжаю, шлагбаум поднимается медленно, словно не хочет меня выпускать с территории дома.

За стеклом мелькают огни улиц, лица прохожих, светофоры. Всё в молочной дымке мыслей. А они – как рой надоедливых мух, кружатся и кусают.

Не знаю, пустят ли в больницу. Наверняка уже поздно. Но я должен её увидеть.

Жанна, конечно, не любимая женщина, но она человек, с которым я прожил часть жизни. Не прощу себе, если с ней что-то случилось.

Снова звонок на телефон. Втыкаю наушник. Тёща – вестница очередного апокалипсиса.

Ну, давай, вываливай свои претензии к зятю.

– Назар! – голос Ларисы Петровны дрожит. – Вот не зря говорят, что беда не приходит одна. Жанна в больнице, на скорой увезли. Прооперировали. Чуть не умерла, моя девочка!

Я сжимаю руль так, что белеют пальцы. Ничего нового я не услышал, но противно оттого, что жена позвонила не мне, а матери…

– Почему мне не сообщили?

– Я сама не знала. Мне врач позвонил, какой-то Ильин. Жанна указала мой номер. Сказал, что оба яичника пришлось удалить. Сейчас ждут результаты гистологии.

Как же так, Назарушка? Значит, внуков я никогда не увижу? Володя не дожил, и мне не дожить, на руках не подержать, не понянчить…

Она плачет. Горько, отчаянно, в трубке хлюпает воздух. Раздаётся тихий вой.

А я молчу. Во рту вкус металла, будто кровь.

Проклятье!

Почти физически чувствую, как захлопывается железный капкан. С металлическим лязганьем, звоном в ушах, содроганием искалеченного тела.

Слова Ларисы Петровны бьют по мне невидимой плетью: «Внуков не увижу».

Чувствую себя виноватым. Как будто это я сделал Жанну бесплодной.

Если уйду сейчас – буду чудовищем. Если останусь – утону окончательно.

Рука сжимает руль, плечи ломит от напряжения. Сквозь стекло фары режут дождь: он начинается внезапно, мелкий, колючий.

В голове звучит только одно: дверь ловушки захлопнулась.

И выхода нет.

Но я всё равно еду. Потому что, чёрт возьми, я должен увидеть её и поговорить.

У меня только две недели. Четырнадцать грёбаных дней, чтобы исправить ошибку прошлого и получить шанс на счастье.

* * *

Двор больницы встречает запахом сырости. Ночь тусклая, вязкая, фонари выхватывают из темноты асфальт и мокрые кроны.

Бросаю машину у крыльца, выхожу под дождь. Воротник тут же промокает, но мне всё равно.

В вестибюле тусклый свет, запах антисептика, кофе и чего-то ещё – больничного, холодного, до боли знакомого.

У стойки сонная медсестра лет тридцати пяти. Полненькая, с круглыми щеками и густыми бровями, не знающими пинцета:

– Вы к кому?

– Добрый вечер. Мою жену сегодня привезли к вам на скорой и прооперировали. Я ничего не знал.

– Посещения закончились.

– Понимаю, – голос звучит хрипло, почти угрожающе. – Но мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.

Медсестра смотрит поверх очков, вздыхает. Назовите фамилию, посмотрю в списках. Она быстро находит Жанну. Да, на третьем этаже в отделении гинекологии. Вам повезло, её лечащий врач сегодня на дежурстве.

Набирает внутренний номер. Через несколько минут из-за стеклянной двери появляется мужчина лет сорока – в белом халате, с измученным лицом.

На груди бейдж: Ильин И.В., хирург.

– Добрый вечер! – здороваюсь поспешно.

– Назар Сергеевич? – уточняет он, протягивая руку. – Да, я оперировал вашу жену.

Киваю.

– Как она?

– Состояние средней тяжести. Операция прошла без осложнений. Мы удалили оба яичника… – он делает паузу, будто взвешивает слова. – Ткани были поражены полностью. Мы отправили материал на гистологию, результаты будут только через пару дней.

Провожу рукой по лицо, будто пытаюсь стереть страх, вину и усталость.

А врач продолжает:

– Мне жаль, но детей у вашей супруги, к сожалению, не будет.

Слова будто снова проходят сквозь меня ножом.

– Она в сознании? – тихо спрашиваю.

– Да. Слабая ещё после операции, но пришла в себя. Я сегодня дежурю, можете к ней зайти. Только недолго, – мягко добавляет врач. – Ей нужен покой. И положительные эмоции.

– Спасибо, – с трудом выдавливаю из себя благодарность.

– Наташа, пропусти Назара Сергеевича, – медсестре.

А потом в мою сторону:

– Наденьте бахилы, накидку, маску и шапочку.

Пухленькая Наташа выдаёт мне стерильное обмундирование в запаянном пакете. Натягиваю на себя всё, что полагается. И получив от медсестры инструкцию на словах, прохожу за стеклянную дверь.

Врач уже ушёл и мне самому придётся искать жену.

Длинный коридор пахнет хлоркой и страхом. Лампочки под потолком мерцают, как в старом фильме.

Я иду по нему почти бесшумно. Поднимаюсь по лестнице. Дверь на третьем этаже с номером палаты приоткрыта.

Внутри полумрак. На тумбочке мигает аппарат, тихо капает система. Жанна лежит на спине. Лицо бледное, как мел. Щёки впали, под глазами тень. Даже волосы кажутся тусклыми, безжизненными.

Я стою на пороге и не могу сдвинуться с места. Все злые слова, что крутил в голове по дороге, рассыпаются прахом.

Хотел обвинить, крикнуть, вытряхнуть из неё правду…

А теперь просто смотрю. На женщину, что ещё недавно блистала в обществе, красовалась на обложках журналов, слыла иконой стиля, а теперь напоминает серую, безжизненную оболочку от того яркого образа…

Она медленно открывает глаза, будто боится света.

– Назар… – еле слышно, шёпотом. Губы дрожат. По щеке скользит слеза и падает на подушку. Жанна пытается сесть, опирается руками о края кровати, у неё ничего не получается.

Подхожу, осторожно приподнимаю её спину, подтягиваю к изголовью кровати, подложив подушку. Затем беру стул и сажусь рядом.

Лекарство в капельнице почти закончилось.

– Позвать медсестру?

– Не надо, я сама.

Жанна нажимает кнопку на стене. Через минуту в палату входит медсестра.

– А это что у нас за ночные гости, – недовольно кривит губы строгая девица в розовом больничном костюме и шапочке. На лице маска, большие очки, волосы полностью скрыты головным убором. Даже не понять, как она выглядит в реальной жизни.

– Это мой муж, – шепчет бледными губами Жанна

– Мне Ильин разрешил на пять минут зайти, – тут же довожу до сведения медсестры информацию о договорённости с врачом.

Она снимает систему, откатывает к окну.

– Ладно. Только пять минут, не больше, – строго ограничивает меня во времени визита и выскальзывает из палаты.

Сцепляю руки в замок и опираюсь ими на колени. Хочется повиниться перед Жанной неизвестно в чём.

– Я думала, ты не придёшь, – выдыхает она. – Злишься?..

Она ищет мой взгляд, и в этих глазах – усталость, страх и что-то ещё. Слёзы так и блестят на ресницах.

– Злился, – отвечаю. – Очень.

Пальцы сжимаются в кулаки.

– Но сейчас… когда увидел... Не могу.

Молчу. Смотрю, как она комкает в руке простыню, как дрожит подбородок. Её почти бесцветный, лишённый эмоций, тихий, будто издалека:

– Я боялась тебе сказать. Не хотела жалости. Хотела, чтобы хоть раз… ты посмотрел на меня, как раньше. Не из вежливости, не из привычки…

Чувствую, как эта самая жалость начинает рвать в клочья моё сердце. А оно ведь принадлежит Веронике и Наде. Я не имею права сейчас делить его с другой женщиной.

– Ты выбрала ложь, – напоминаю и ей, и себе, чтобы протрезветь от сочувствия.

– Я выбрала надежду. Хоть какую-то.

Слёзы катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки. Жанна продолжает:

– Когда врач сказал, что у меня почти нет шансов… Я подумала: если ты узнаешь, то сразу уйдёшь. А так… может, задержишься хоть на время.

Закрываю глаза. Каждое слово вонзается под рёбра. Не могу смотреть на её искажённое мукой и болью лицо.

Должен ненавидеть, а не получается…

– Жанна… – выдыхаю. – Нельзя так. Я бы не бросил больного человека.

– Но ты же хотел уйти, – шепчет она, словно читает мои мысли. – Назар, я видела, как ты светился, когда говорил про неё. Но я тоже тебя люблю. Не знаю, сколько осталось… Если бросишь, отпущенный мне срок станет ещё меньше.

Я отворачиваюсь. Смотрю в окно на своё отражение и понимаю, что если и разведусь за эти две недели, уйду к Веронике и Наде, всё равно не буду счастлив.

Из памяти уже не стереть этот вечер, слова врача, рыдания тёщи…

Жанна тянет бледную, тонкую руку и касается моей ладони. Пальцы ледяные. Хочется отдёрнуть, но я делаю над собой усилие, обнимаю её ладонь и начинаю согревать своим дыханием. Будто передавать ей жизнь. Перекачивать из одного сосуда в другой.

– Не уходи, Назар… – голос жены ломается. – Пожалуйста. Мне страшно. Я не знаю, как теперь жить. Всё кончилось. Всё…

– Не говори так, – прошу севшим голосом. В горло будто льда насыпали.

– А как? Я не женщина больше… Я тебе не нужна такая…

Она плачет. Тихо, беззвучно, так, что сердце выворачивает наизнанку.

Вытирает слёзы больничным полотенцем, а они всё текут и текут…

Я сжимаю её ладонь крепче, чувствую пульс – слабый, едва заметный.

– Не говори глупостей.

– Тогда останься. Хотя бы на время. Пока мне не станет легче. Пока я не соберусь с силами, чтобы отпустить тебя…

Она смотрит на меня снизу вверх, глаза огромные, детские.

И я понимаю: осуждать её не могу.

Да, солгала. Да, манипулировала. Но сейчас она просто человек, который потерял всё: отца, здоровье, надежду стать матерью, привычный мир…

– Отдыхай, – говорю тихо. – Потом поговорим.

– Назар… ты не ответил. Останешься?

Я не нахожу слов. Только кладу ладонь ей на лоб. Он горячий.

– У тебя температура.

Она закрывает глаза и чуть улыбается – устало, без сил.

Я укладываю её обратно головой на подушку, накрываю одеялом, вытираю мокрые щёки тыльной стороной ладони.

– Поспи. Тебе надо восстанавливаться после операции, больше спать.

Через минуту дыхание выравнивается. Я сижу рядом, слушаю эти почти беззвучные вдохи и выдохи. И чувствую, как внутри снова поднимается жалость, вина и странное, мучительное сострадание, которое не даёт ни уйти, ни остаться…

* * *

Возвращаюсь из больницы домой и падаю на диван в гостиной, даже не раздеваясь. Только пиджак скидываю на кресло. Рубашка липнет к телу, но это меня не трогает.

Неважно.

Ничего не важно.

Не хочется ни есть, ни пить, ни даже умыться. Хочется только одного – исчезнуть. Вырубить эту реальность, как старый телевизор, у которого заело изображение. Закрыть глаза, не думать, не чувствовать, не помнить.

Пока не могу ничего изменить.

И сколько придётся ждать – никто не скажет.

Сплю урывками. Кручусь от кошмаров. Ощущение, что на какие-то мгновения проваливаюсь в преисподнюю.

Мне кажется, что я всё ещё стою у больничной койки, вижу Жанну: прозрачную, сломанную, с глазами, полными ужаса.

И чувствую собственное бессилие, липкое, как кровь на ладонях.

Просыпаюсь от вибрации телефона прямо в кармане брюк. Достаю гаджет и смотрю на экран, с трудом разлепив глаза.

Ройзман.

– Слушаю, Георгий Абрамович.

Голос директора звучит сухо, деловито, как всегда, но под этим тоном слышится лёгкая, почти человечная нотка.

– Назар Сергеевич, мне вчера твоя тёща звонила, – начинает он без предисловий. – Рассказала о Жанне. Ситуация, конечно, непростая. Если нужно – я подключу людей. Лечение, консультации, Германия, Израиль – всё организуем.

– Нет, спасибо, Георгий Абрамович. Мы справимся, – произношу глухо, глядя в потолок.

Слово мы режет слух. Но сейчас так проще.

– Ну, как знаешь.

Он делает короткую паузу, потом добавляет:

– И вот ещё что. Напиши-ка заявление на этого Астахова. Пусть голубчика «примут» и посадят на пару лет для перевоспитания. Надеюсь, он сдаст заказчиков. Думаю, репутация компании не пострадает. Наоборот, все поймут, что у нас порядок, и вербовать наших людей конкуренты больше не решатся.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна.

– Хорошо, понял вас. Сегодня сделаю.

– Отлично. И… держись, Назар. – В голосе Ройзмана вдруг появляется нехарактерная мягкость. – Сейчас не время ломаться.

Связь обрывается.

Я остаюсь лежать. Несколько минут просто слушаю тишину.

За окном просыпается город – хлопки автомобильных дверей и багажников, шорох шин, редкие крики дворников.

А я всё лежу в одежде, не двигаясь, как будто моё тело не хочет возвращаться в эту жизнь.

Жанна в больнице. Ройзман ждёт заявление.

А Вероника…

Вероника пока под запретом.

Я не трону её. Не сейчас.

Сказать мне ей нечего, а видеть – слишком больно.

Иногда тишина страшнее любых слов. Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе просто лежать, не строя планов, не притворяясь сильным.

Просто человек.

Просто мужчина, у которого снова рушится жизнь…

Глава 25

Вероника

Я стою у окна и смотрю, как дождь размывает стекло – тонкие дорожки воды тянутся вниз, будто время, которое не остановить. Оно буквально утекает сквозь пальцы.

Сколько времени мы уже потеряли…

Если бы я осталась в Ярославле, поговорила утром с мужем, выслушала его, – Надя росла бы в полной семье. Знала, что у неё есть папа, который поддержит, защитит…

Но всё вышло как вышло...

Моя жизнь между тем снова рушится.

Всё кажется нереальным, словно я живу в чужой квартире, в чужом теле, в чужой жизни.

После истории с камерами меня практически вывернули наизнанку.

Астахов унёс всё с собой: жёсткий диск, оборудование, провода – даже маленькую чёрную коробку, которую я сама держала в руках.

Теперь у меня нет доказательств. Нет фактов. Нет даже права на правду.

На работе вздрагиваю от каждого шороха в коридоре.

Любой громкий звук бьёт по нервам, как током. Стоит только зазвонить внутреннему телефону, я уже хватаю трубку в надежде, что это он…

Но Прокудин больше не объявляется. Не показывается на глаза. И меня к себе не вызывает.

И тогда внутри рождается ненависть. Я ненавижу себя.

Ненавижу за то, что жду. За то, что не могу вычеркнуть его, стереть из памяти, как ненужный файл.

То гоню его мысленно прочь, то ловлю себя на том, что прислушиваюсь, не он ли идёт по коридору.

Я как собака на сене: то отталкиваю, то зову.

То мечтаю, чтобы он пришёл, то боюсь, что войдёт.

Эти качели выматывают сильнее любой болезни.

Три дня без него, трое абсолютно пустых суток, растянутых, как старая струна у гитары.

Не выдерживаю. Не могу больше находиться один на один со своими мыслями.

Девчонки зовут на обед, и я соглашаюсь.

Хоть на час выбраться из офиса, где каждая стена напоминает о нём.

Кафе за углом. Небольшое, уютное, с лампами в форме шаров и запахом свежей выпечки.

Маша Лётова поднимает руку, зовёт из дальнего угла. Она в коротком бежевом жакете с красной помадой на губах: как всегда – девушка-праздник.

Рядом сидит Женя Кринчук – миниатюрная брюнетка с острым языком. Юля Лебедева опаздывает, но уже машет официантке, показывая пальцем на кофе.

– Ну, наконец-то, Прокудина, ты ожила! – Маша скользит ко мне взглядом. – А то мы начали думать, что ты собралась в монастырь. Закрылась в своём кабинете, как в келье, и не высовываешься. От всего мира отгородилась. В отшельницы решила податься?

– Почти, – усмехаюсь. – Но пока держусь.

Юля пахнет духами «Chance», садится, вздыхает.

– Мне сегодня подруга звонила, ревела в трубку, что муж ей изменил. Я вот думаю: может, они все одного калибра, эти мужики?

– Не начинай, – отмахивается Женя. – Мужики разные. Просто не всем везёт.

– Особенно тем, кто выбирает начальников, – хихикает Маша, глядя на меня.

Я делаю вид, что не услышала. Заказываем пасту, чай, десерты.

Только начинаю медленно наматывать спагетти на вилку, как дверь открывается, и в зал вплывает знакомый силуэт.

Нина.

Секретарь Прокудина.

– О, все звёзды в сборе! – радостно восклицает она и, не спрашивая, плюхается к нам за стол.

На ней обтягивающее платье цвета морской волны и лакированные ботильоны. На губах слишком много блеска, что добавляет сходства с русалкой или гламурной рыбиной, но её это не волнует.

А волнует совсем иное.

Конечно, Нина – и без сенсации! Когда такое было?

– Девочки, вы не поверите! – она склоняется над столом, как будто сейчас откроет тайну вселенной. – Сегодня с утра приходил устраиваться новый системный администратор. Тридцать шесть лет, холост, симпатичный. Вячеслав Ларюшкин. Прикольная фамилия, да? – хихикает. – Его начальник службы безопасности привёл.

– Ларюшкин? – повторяет Женя, поднимая бровь. – Это как герой из старого советского фильма.

– Ага, только не старый. Такой… – Нина мечтательно прикрывает глаза, – серьёзный, сдержанный, плечи широкие, руки и шея в цветных татуировках. Драконы там, огонь, страсть…

Маша прыскает в чай:

– Ты на всех новых сотрудников так реагируешь.

– Ничего подобного! – обижается Нина. – Просто сказала, что парень интересный.

К столику подходит официантка, и Нина делает заказ:

– Мне то же самое, что и вот этой девушке, – тычет пальцем в мою сторону. Совершенно невоспитанно.

Потом делает театральную паузу, наклоняется чуть ближе:

– А ещё сегодня к генеральному приходил следователь.

– Следователь? – хором переспрашиваем мы.

– Ага! Я им кофе приносила, – гордо сообщает. – И он у меня спросил про Астахова. Бывал ли в кабинете директора без разрешения, мог ли попасть туда вечером, имел ли доступ к компьютеру?

– И что? – спрашивает Юля, затаив дыхание.

– Что-что… похоже, недолго Лёнечке гулять на свободе, – усмехается Нина. – Говорят, тюрьма светит.

На секунду весь стол замирает.

Я чувствую, как к щекам приливает кровь. В голове шумит, а в висках стучит настоящая барабанная дробь.

Нина не замечает моего состояния, продолжает весело щебетать:

– Представляете, прикидывался таким порядочным, честным, а на самом деле свои тёмные делишки обляпывал. Теперь уж точно посадят…

Я молчу. Мне нечего добавить. Я-то знаю, ЧТО такого сделал Астахов и КОМУ он хотел отомстить…

Официантка приносит обед для Нины. Пар из тарелки с пастой поднимается прямо в лицо, но запах вызывает тошноту. У меня.

Нина берёт вилку, нож, потом, будто вспомнив что-то важное, поворачивается ко мне. Глаза блестят, губы растягиваются в лукавую улыбку.

– А вот и ещё одна новость, – говорит она почти сладко, и мне сразу становится тревожно: эта змея сейчас ужалит. – Жена Прокудина попала в больницу.

Воздух застревает в горле.

– Что? – мой голос звучит хрипло, как у человека, которого застали врасплох.

– Ну да, – кивает Нина. – Он ездит туда каждый день. Заказывает обеды в ресторанах, возит цветы. Такой заботливый! Прямо душка. Мне бы такого мужа… – демонстративно вздыхает и берёт салфетку.

Вилка выскальзывает из моих пальцев и громко падает, звякнув о край тарелки и закончив свой полёт на полу.

Звон короткий, но в голове он звучит настоящим выстрелом.

Женя тянется поднять, я останавливаю её жестом.

В груди будто что-то разорвалось – не сердце, а что-то большое, плотное, живое.

Всё разметало, разбросало, раскидало, и не собрать обратно.

Перед глазами всё плывёт. Тошнота накатывает с новой силой.

Маша тихо спрашивает:

– Ника, ты в порядке?

– Всё хорошо, – произношу чужим голосом. – Просто устала.

Нина довольно улыбается и отпивает свой латте, не замечая, что только что загнала нож мне под рёбра.

* * *

Дорога домой после работы кажется бесконечной. Серый город течёт мимо окон машины, люди двигаются медленно, будто в вязком сиропе.

Я смотрю в отражение стекла и едва узнаю себя. Бледная, усталая женщина, с глазами, в которых потух свет.

Он возит ей цветы.

Он рядом с ней.

Он снова заботится о ком-то. Только не обо мне и дочери.

Глупо было ждать. Эти две недели ничего не изменят.

Развод, обещания, разговоры – всё это мираж.

Я задыхаюсь от мыслей, от ревности, от стыда за собственную наивность…

Он не мой. Не сейчас. Может, и никогда моим больше не станет.

А вечером…

Вечером случается то, что едва не лишает меня рассудка…

Детский сад в вечернем свете похож на крошечный вокзал. Кто-то уходит, кто-то приходит, шорохи, детские голоса, рюкзачки сложены кучкой рядом с верандой. Дети на вечерней прогулке. Погода хорошая, воспитатели решили вывести погулять малышню. Да и родители заберут быстрее, ведь одеваться не надо...

Иду на территорию, где гуляет наша группа, и ищу глазами дочь. Её нигде нет.

Сердце рвётся из груди. В горле – ком, будто кто-то запихнул мне в рот льняную салфетку.

Толпа детей, все галдят, бегают, воспитатели беседуют между собой. Всё как обычно, но в привычном порядке чего-то нет.

– Где Надя? – голос выходит сдавленным, чужим, не моим.

Милена Александровна моргает, кропотливо вытирая салфеткой лицо другой девочке. Весь её доброжелательный фасад сдвигается в момент, когда она видит меня.

– Ааа, Надя… – в ответ короткое. – Так её уже папа забрал.

У меня земля уходит из-под ног.

Я замираю. Холодной волной по спине: сначала неощутимо, а затем – ползущая, тягучая паника.

В голове картинка: Прокудин, строгие плечи, бегущая навстречу ему Надя.

И тут в груди взрывается ярость – не просто злость, а слепая, острая, режущая ярость: он забрал малышку из детского сада и ничего не сказал мне!

А Милена, дура, отдала!

И следом другая мысль, практически размазывающая меня по асфальту: он и правда решил отнять у меня дочь!

Назар мог нанять адвоката, состряпать какое-то разрешение, использовал связи, подключил опеку, органы правопорядка…

И забрал мою дочь, как будто она вещь.

У страха появился новый оттенок: не просто холод, а звериный ужас, который крутит кишки, сбивает дыхание, заставляет руки трястись.

Паника набирает силу как штормовой ветер. Я подхожу к машине и хватаюсь за дверь, словно за спасательный круг.

Сажусь в салон. Руки трясутся, будто по ним двести двадцать вольт пустили.

Палец на телефоне промахивается, номер или имя показываются смазанно.

Набираю Прокудина и слышу только гудки. Потом отбой, он сбрасывает звонок.

По щекам градом бегут слёзы. Я ничего не вижу на экране из-за этой пелены солёного дождя.

Снова нажимаю вызов. Снова сброс.

Я кричу – не голосом, а звуком, который рвёт из груди: от беспомощности, обиды, от злости на то, что у меня отняли дочь!

Бью кулаком по рулю со всей силы. Попадаю на клаксон, и машина издаёт громкий сигнал.

Ладони горят, зубы вгрызаются в кожу пальцев, чтобы не кричать, не рыдать в голос, не привлекать чужие взгляды.

Тушь течёт грязными ручейками, я размазываю её ладонью и не замечаю.

Несколько минут небытия, и на экране загорается сообщение от Прокудина:

«Занят. Перезвоню через 10 минут».

Десять минут для меня целая вечность, которую можно измерить ударами сердца и каплями пота на висках.

Я вытираю слёзы, собираю остатки спокойствия, которые буквально тают в ладонях.

Эти десять минут растягиваются на час или больше.

Я не знаю, куда себя деть: выходить из машины и кричать в небо?

Бежать по лужам в детсад и рвать всех на куски?

Или сойти с ума здесь, в собственном автомобиле, в серой кожаной кабине, где запах обивки теперь горчит?

И вот, наконец, звонок.

Назар…