Текст книги "Бывшие. За пеленой обмана (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 10

Назар

Я держусь на хвосте её «Матиза». Этот маленький гроб на колёсах маячит впереди, как красная тряпка для быка.

Ноги сами давят газ, руки сжимают руль так, что костяшки белеют. Если бы можно было взглядом прожечь металл – давно бы спалил её жестянку дотла.

Светофор. Жёлтый.

И что делает эта идиотка? Правильно – летит вперёд, как будто у неё девять жизней.

– Чёрт! – срываюсь в полный голос, чувствуя, как внутри всё закипает. – Надо было ребёнка сразу посадить ко мне в машину! Эта клуша так и не научилась ездить по правилам.

Сердце бухает в груди тяжёлым молотом, по венам горячая злость гонит кровь. В висках стучит, будто сейчас разорвёт череп. Ногу бросаю на газ – и сам пролетаю на жёлтый. Хрен с ним, заплачу штраф, зато не потеряю из виду.

Проклятая Ника! Она меня похоронила. Живого.

Просто взяла и сказала дочери: «Твой отец умер». Не особо заморачиваясь с легендой про космонавта или лётчика.

И ведь даже совесть не шевельнулась. Похоже, в её башке вакуум вместо мозгов.

Челюсти сводит так, что зубы скрипят. Хочется рявкнуть, выбить эту дурь из неё, встряхнуть, чтобы поняла, КАК она меня предала.

Но вместо этого я хватаюсь за руль сильнее. Гнев жжёт изнутри, как будто проглотил порцию раскалённого железа.

Наконец, её ведро сворачивает к дому. Паркуется, как обычно, «абы как»: раскорячилась, встала наискосок, будто это танцпол, а не парковка. Даже не выровняла машину по зеркалам.

Господи, соседям наверняка хочется кирпичами её закидАть!

Нахожу себе место, аккуратно ставлю машину и выбираюсь из «Фольксвагена». Подхожу к её «Матизу». Она уже вытащила дочку, возится с сумкой на переднем сиденье, готова поставить на сигнализацию.

Когда выныривает, протягиваю ладонь: – Дай ключ, переставлю, чтобы соседи не проклинали. Колёса ещё не прокалывали?

Она удивлённо поднимает глаза, ресницы дрожат.

– Один раз спустило два передних… Наверное, сама где-то проколола.

Криво усмехаюсь, в голосе сарказм режет острее ножа:

– Ага. Сразу оба. Головой думай. Кто-то не поленился ночью устроить тебе весёлый квест с шиномонтажкой, чтобы парковаться научилась.

– Думаешь? – её голос звучит тихо, чуть виновато.

– Знаю, – отрезаю я и забираю ключ.

Сажусь за руль её жестянки. Салон такой маленький, что ощущаю себя слоном в посудной лавке. Выдвигаюсь вперёд, выравниваю. Теперь место хватит ещё на одну машину. Чисто, ровно, как должно быть.

Она стоит, ждёт, пока я верну ключи. Но я, вместо этого нажимаю на кнопку сигналки, прячу ключ себе в карман и, не спрашивая разрешения, подхватываю дочь на руки. Девочка охает от восторга и машинально обнимает меня за шею. В этот момент гнев чуть отпускает.

Малышка лёгкая и тёплая. Моя. Родная.

– Ну, пошли. Чего встала? – командую бывшей жене.

Ника передёргивает плечами, будто хочет сбросить с них тяжёлый груз.

– Вообще-то, я тебя в гости не приглашала.

Я смотрю на неё холодно, с прищуром.

– Вообще-то, я и не спрашивал приглашения. Должен же увидеть, в каких условиях живёт мой ребёнок.

Она вздыхает, губы поджаты, взгляд уходит в землю. Подчиняется.

Медленно, неохотно идёт к подъезду, словно приговорённая. На лице – смесь обиды и усталости, но спорить не решается.

А я шагаю следом, с ребёнком на руках, и внутри растёт твёрдая уверенность:

Теперь они от меня никуда не денутся.

Ни за что…

Мы поднимаемся на четвёртый этаж. Я несу на руках это чудо с хвостиками, как самую большую драгоценность. Вероника идёт впереди. Переступив порог квартиры, опускаю Надю на пол:

– Приехали, принцесса.

Она тут же принимается снимать обувь. Сосредоточенно, быстро, будто это её любимая игра. Аккуратно ставит кроссовки у стены. Я стою, смотрю на неё и ловлю себя на том, что улыбка сама рвётся на губы.

Скидываю свои ботинки, снимаю пальто.

– Пойдём, папа! – Надя хватает меня за ладонь и тащит вперёд.

На секунду замираю. Перекрещиваем с Вероникой взгляды. У неё глаза расширяются – в них растерянность и шок. Явно не ожидала, что дочь так быстро примет меня. А я транслирую триумф: «Вот видишь, Надя меня уже признала!»

Комната у Надюши – сказка в розовых тонах. Светлые стены с нежным принтом, полки с куклами, каждая в своём наряде, кровать застелена покрывалом с сердечками, а на ней плюшевая армия – кот, пёс, енот и ещё с десяток мелких зверей. Видно, что Вероника постаралась, построила для дочки целый мир. Может, даже для себя – будто отыгрывает то, чего недополучила в детстве.

– Это Мила, – Надя берёт куклу в блестящем платье. – А это Соня. А вот Ксюша.

– Очень милые дамы, – я серьёзно киваю, будто речь идёт о бизнес-партнёрах. – А этот красавец? – указываю на кота.

– Барсик! – гордо отвечает она. – А это Джек. А вот Енот… просто Енот.

– Тогда, может, назовём его енот Еня, Веня или Женя? Негоже парню без имени.

– Малышка от радости распахивает глаза, начинает прыгать на месте и хлопать в ладоши:

– Да! Да! Еня! Енот Еня!

Я смеюсь тихо, а сердце предательски сжимается. Какая же она родная.

Чувствую взгляд за спиной. Оборачиваюсь. В дверях стоит Вероника, руки скрестила, наблюдает. В её глазах смесь растерянности и тревоги.

– Может, чаем меня напоишь? – обращаюсь к ней.

Она чуть дёргается, но кивает.

Мы идём на кухню. Здесь всё другое – новая квартира, чужая для меня территория. Нет ни знакомой мебели, ни посуды. Всё новое, чужое: простые светлые шкафчики, кружки с милыми рисунками, на подоконнике горшки с цветами.

Живёт здесь без меня…

Ника ставит чайник, достаёт банку с пуэром. Руки дрожат. Я замечаю: она старается отмерить чай точно, но пальцы выдают напряжение.

Сажусь за стол, смотрю, как она двигается. И сердце ноет, будто его сжимают железные тиски. Я помню, как мы когда-то вечерами сидели вместе, пробовали новые сорта, устраивали целые чайные церемонии. И теперь сидим снова. Только тогда была семья, а сейчас – чужие люди в чужой кухне.

– Объясни мне, – мой голос холоден, обида в каждом слове, – какого чёрта ты сбежала, не сказав, что беременна? Как крыса с тонущего корабля. Даже не разобралась, просто исчезла. Лишила меня дочери. Лишила её отца. Ты хоть понимаешь, что натворила?

Она опускает глаза, пальцы вцепились в чайник.

– Всё получилось случайно… – тихо, почти шёпотом. – Надя увидела по телевизору похороны. Спросила: «Мой папа умер?» Я сказала «Да». Машинально, не вдаваясь в подробности. Она приняла это и больше не спрашивала.

Я смотрю на неё и не верю.

– Гениально, Ника. Просто блеск! Вместо правды – удобная ложь, чтобы ребёнок считал отца покойником. Так же легче, да? И объяснять ничего не надо?

– Назар… – её голос ломается, словно тонкий осенний лёд на реке. – Пожалуйста, давай не будем на эту тему.

– Тогда поведай, почему ты так быстро посчитала меня предателем? Не выслушала, не разобралась, а свалила подальше и даже мой номер заблокировала?

Ника мечется взглядом по кухне, не знает, куда деть глаза.

– Тебя пьяного домой привели, с расцарапанным лицом. Шубина заявление в полицию написала. Девочки сказали, что она из твоего кабинета в расстёгнутой блузке выскочила и всем говорила, что вы вместе. Как я могла не поверить?

От «железной логики» этой альтернативно одарённой меня просто бомбит.

– Ника, я… тебе… никогда… не изменял. Пока мы были женаты, – цежу сквозь зубы. – Шубина забрала заявление, потому что аудиозапись была фейковая, и этот факт раскрыли. Её саму могли посадить за клевету.

– Ну тогда прости меня, что поверила своим ушам, а не прочитала твои чистые мысли, – пытается язвить жена, но выходит откровенно хреново.

Протест так и рвётся из меня. Хочется поднять за шкирку эту дуру и тряхнуть как следует, чтобы опомнилась. Но я сдерживаюсь, проявляю снисходительность:

– Пока ты не заслуживаешь прощения, но обещаю подумать над этим. Будем считать, что я воскрес и вернулся с того света. Готовься, мы станем жить вместе.

Бывшая вскидывает возмущённый взгляд. С языка слетает острое:

– Прокудин, с ума сошёл?! Вообще-то, ты женат!

Стоп! Об этом я как-то позабыл…

Терпеливо объясняю:

– У нас с Жанной фиктивный брак. Можно сказать, что развод – дело решённое.

Вероника молчит. Я вижу – слова застряли в горле, но не смеет возразить после того, что натворила.

А я, наивный чукотский мальчик, уже предвкушаю второе свидетельство о разводе и третий поход в загс.

Но Жанна преподносит мне такой сюрприз, от которого впору утопиться…

Или её утопить…

Глава 11

Вероника

Когда входная дверь закрывается за Прокудиным, вместе с ним из квартиры будто уходит кислород.

Я сижу на краю стула, и воздух в груди ходит рваными рывками, словно застревает где-то между горлом и лёгкими. Тишина давит. Даже тиканье кухонных часов ощущается как удары молота по вискам.

Шесть лет я строила жизнь, слой за слоем, словно выплетала хрупкую паутину. И вот сейчас одно неловкое движение, – и она рвётся, осыпаясь липкими нитями мне на плечи. Всё, что казалось прочным, оказывается иллюзией.

Верить Назару или нет? Головой я должна отталкивать его, отрезать, поставить железный щит. Но сердце – предатель, оно бьётся так быстро, будто узнало правду ещё до меня.

Вспоминаю: тот день, когда он впервые вошёл в наш офис как генеральный. «Женат», – с разочарованием шепнула Маша Летова. Девчонки уже всё выяснили про личную жизнь нового начальника.

Я улыбнулась, сделала вид, что это меня не касается, но внутри разлилась боль как от ожога. А когда выяснилось, что жена всё-таки не Оксана Шубина, будто легче стало дышать. Но неприятный зуд остался, как заноза под кожей.

Не удержалась, рылась в сети, разглядывала фотографии. Жанна. Старше Назара на четыре года, ухоженная, с отполированной косметологами кожей. Но в глазах её проступал возраст: его скальпелем хирурга не отрежешь.

И у них не было детей. Это стало моим спасением. Я жила этой мыслью: Назар не стал отцом с ней. Значит, может быть, страдал. А я… справлялась сама.

А теперь? Теперь у него есть дочь. И вопрос: впустить ли его в нашу жизнь? Или выдворить снова, пока не поздно?

* * *

Мы ужинаем. На столе куриные котлеты, макароны, огурцы, но для меня вся эта еда словно пластмассовая. Куски комком встают в горле. Я жую, глотаю воду, а она будто превращается в песок и царапает.

Надя возбуждённая, болтает ногами под столом как маятником. Её счастливый смех разрывает тишину.

– Мама, а можно я завтра всем в садике скажу, что ко мне папа приехал? – голос как колокольчик, ясный, звонкий.

Роняю вилку. Металл ударяется о тарелку, и звон отдаётся в голове.

– Надя… – слова рвутся наружу, но тут же ломаются, становятся хрипом. – Давай пока… не будем никому рассказывать, ладно?

Она удивлённо моргает, хмурит брови.

– Почему? Я же хочу! У меня теперь есть папа, как у других ребят!

Моё сердце падает куда-то в живот. Она так легко, так безоговорочно приняла его.

А я… я чувствую ревность, липкую и горькую, как недоваренный кофе.

Разве справедливо? Шесть лет я одна поднимала её, ночами сидела у кровати с градусником, отпаивала чаем при кашле, рассказывала сказки, когда она боялась темноты. А он появился – и сразу папа.

– Он же хороший, да, мама? – глаза ребёнка сияют.

Слишком больно смотреть в эту безобидную веру. Кажется, что Прокудин играет. Наиграется в отца, исчезнет, а Надя останется с дырой в груди вместо сердца…

– Он твой папа, – шепчу, и голос дрожит. – Но нужно время…

– Время для чего? – дочка искренне недоумевает. Для неё всё просто: папа приехал – значит, навсегда.

А я знаю: может быть хуже. Гораздо хуже.

Не факт, что Назар разведётся. Помня фотографии его жены, я понимаю, что она может заартачиться с разводом.

Жанна не та женщина, которая позволит себя унизить быстрым разрывом отношений. Прокудину придётся жить на две семьи. И это раздавит нас обеих.

– Мам, – Надя наклоняется ближе, глаза горят, щёки пылают. – Ну, пожалуйста! Я хочу! У меня тоже папа есть! Почему нельзя?

Она хлопает ладошками, как птичка, собирающаяся взлететь.

А я чувствую, как внутри что-то рвётся. Невидимая струна.

Её радость для меня – нож. Я хочу сказать «да», но язык не слушается. Вместо этого разрастается отчаяние.

Смотрю на дочь и понимаю: я не могу защитить её от будущей боли. Он уже здесь, он уже коснулся её сердца. И если уйдёт – унесёт его с собой.

Грудь сжимает так, что становится трудно дышать. Я улыбаюсь сквозь слёзы, обнимаю Надю и шепчу в волосы:

– Доченька… не спеши. Пожалуйста, не спеши.

Но она смеётся, дёргает ножками и повторяет:

– Всем завтра расскажу! У меня есть папа! Настоящий! Живой!

И я знаю: остановить её я уже не смогу.

Утро начинается с тяжести в груди. Я выхожу из машины, и холодное дыхание асфальта тянется от земли, пробирая через тонкие каблуки.

Иду к офису, как к виселице. Кажется, что каждый шаг отдаётся в рёбрах глухим звуком.

В голове только одна мысль: Назар не остановится. Сегодня он непременно продолжит разговор. Может, вечером и вовсе появится у моей двери с вещами, как будто всё решено. И от этого внутри у меня всё сжимается: сердце, лёгкие, даже кожа превращается в шагреневую...

В кабинете открываю ноутбук, заставляю себя смотреть на таблицы. Цифры сливаются, текут, как чернила на мокрой бумаге. Я щурюсь, моргаю, но перед глазами снова и снова вспыхивает лицо Назара.

И страх перемен, к которым я не готова.

Уже почти перестаю дышать, когда дверь открывается без стука.

Леонид Астахов.

Он заходит уверенной походкой, словно хозяин. Рыжие волосы блестят в солнечном луче, прорезавшем жалюзи. В руке кружка с кофе, он её любезно ставит передо мной, как делал много раз.

– Привет, – произносит слишком бодро после вчерашнего, под глазом и на скуле синяки. Не спрашивая разрешения, придвигает кресло и садится рядом.

Я напрягаюсь, отодвигаюсь чуть в сторону, но он сокращает дистанцию. Его колено почти касается моего. А потом неожиданно, тяжело его ладонь накрывает мою.

Вздрагиваю. Кожа мгновенно становится чужой под его пальцами. Сухо, жарко, хочется выдернуть руку. Но он улыбается, будто ничего особенного не произошло.

– Ника, я всё продумал, – голос друга звучит глухо, как будто он боится, что кто-то подслушает. – Тебе нужно написать на Прокудина заявление.

– Какое заявление? – меня едва слышно.

Он чуть сильнее сжимает мою руку, и я не могу её выдернуть – слишком резким получится жест, Астахова это обидит.

– В полицию. О домогательствах, – жёстко выговаривает. Смотрит при прямо, глаза блестят опасным азартом. – Никто особо копаться не станет. Секретарь подтвердит, что он тебя часто вызывает. Все видят, что выходишь от него на нервах. Назара вышибут. А может и посадят, если нам повезёт.

Я чувствую, как леденеет спина. Кажется, кресло подо мной тоже холодеет, будто оно из металла и кабинет вдруг превратился в морозильную камеру.

– Лёня, – шепчу. – Ты в своём уме?

Мне и правда кажется, что Астахов слегка не в себе. Последствия сотрясения мозга? Бессонная ночь? Как в его голову могли прийти подобные мысли?

– Вполне, – его пальцы ещё раз едва ощутимо поглаживают мою ладонь. – Это наш шанс. Только представь: ты избавишься от бывшего мужа навсегда.

Я смотрю на него и понимаю: всё это время он носил маску. Друг, помощник, человек, которому можно доверить мелочи жизни. А сейчас – чужой.

Чужой и жадный до чужого краха.

Резко вытаскиваю руку из захвата.

– Нет. Я на это не пойду.

На его лице что-то дёргается. Желваки ходят, губы превращаются в прямую узкую полоску.

– Жалеешь его? – почти рычит. – А он тебя пожалел, когда бегал по бабам?

Сглатываю, сердце обрывается, но голос ровный:

– Он не бегал.

– Это он тебе сказал? – Леонид наклоняется ближе, его лицо в паре сантиметров от моего. – Ты и поверила? Дыма без огня не бывает. Не будь дурочкой, Ника. У нас есть возможность вышибить его из кресла и из твоей жизни. Подумай о дочери. Нужен ли Наде такой отец?

Я смотрю в его глаза и впервые вижу там не заботу, а грязное торжество и какую-то незнакомую жажду.

Он наслаждается этим. И от этого внутри меня поднимается тошнота.

– Лёня… – почти шепчу. – Я не буду лгать. Пусть он враг, пусть мне больно и страшно, но я не опущусь до такого.

Он резко встаёт, кресло отъезжает с противным скрипом, и я чувствую облегчение.

Кровь приливает обратно к моим пальцам. Понимаю, что всё это время они были онемевшими.

– Ты дура, – бросает зло Астахов.

И в следующее мгновение дверь хлопает так, что стекло в шкафу звенит.

Я остаюсь одна. Лучи солнца скользят по столу, и мне кажется: его рыжие волосы ещё горят за дверью, пылают гневом в этом свете.

А у меня дрожат руки. И я впервые понимаю: я боюсь не только Назара.

Я боюсь и тех, кто рядом. Вот таких волков в масках «друзей», готовых рвать врагов на части, чтобы получить меня в качестве трофея…

Глава 12

Назар

Вечер. Еду домой в хорошем настроении, несмотря на то, что предстоит непростой разговор с женой.

Поднимаюсь в лифте, вставляю ключ в замок, толкаю дверь и вдыхаю привычный запах дорогих свечей, смешанный с едва уловимым ароматом «Диптик», который Жанна любит распылять по квартире, словно метит территорию.

Гостиная встречает холодным блеском. Высокий потолок, молочно-белые стены, панорамные окна, за которыми шумит центр Москвы.

На полу мягкий бежевый ковёр, на нём журнальный столик с гладкой, как зеркало, поверхностью. На стене висит картина современного художника, больше похожая на пятна краски, чем на искусство, но стоила, наверное, как хорошая машина.

Жанна сидит на диване в бархатном халате винного цвета. Босые ноги перекинуты через подлокотник, в руках глянцевый журнал «Богема Москвы». Я замечаю её фото на развороте: смеётся, глядя в камеру, держит бокал шампанского, рядом трётся какой-то известный галерист.

Прохожу мимо, снимаю пиджак, бросаю его на спинку стула, ослабляю галстук. Пальцы автоматически растирают виски – голова гудит после драки. Этот Астахов оказался неробкого десятка.

– Жанна, нам нужно поговорить, – голос звучит хрипло, но твёрдо.

Она отрывает взгляд от журнала, медленно закрывает его и кладёт рядом.

– Что за срочность? – в её голосе ленивое любопытство, будто я отвлёк жену от чего-то действительно важного.

Смотрю прямо в её идеально подкрашенные глаза и говорю:

– Я хочу развода.

Она усмехается, уголки губ поднимаются, но в глазах вспыхивает острый блеск.

– С какой радости?

Делаю глубокий вдох, чувствую, как грудь сжимает. Но слова вылетают сами:

– Я нашёл Веронику. И узнал, что у меня есть дочь. Понимаешь? Как две капли на меня похожа. Наде пять лет, и я хочу быть рядом с ней.

Внутри всё горит – радость, боль, надежда. Чувствую, как сердце бьётся быстрее.

Жанна же кривится. Смотрит куда-то в сторону, будто раздумывает.

Хотя о чём тут думать? Наш брак – это договорной, взаимовыгодный союз. Ей был нужен симпатичный представительный спутник, мне – поддержка в верхах. Владимир Борисович Липатов, отец Жанны, мне её обеспечил, расчистив путь по карьерной лестнице.

– Дочь… – протягивает светская львица, словно пробует слово на вкус. – Какая трогательная история. Но знаешь, Прокудин, у меня для тебя свой сюрприз.

Она делает паузу, смотрит прямо в глаза, и я уже заранее ощущаю, как с треском рушится мой безупречный план.

– Я беременна.

Мир застывает в одно мгновение. На секунду я перестаю слышать шум машин за окном.

– Что? – голос срывается. – Какое, к чёрту, беременна? Ты же сама говорила, что не хочешь детей! Что у тебя нет материнского инстинкта, что пьёшь таблетки. Мы оба понимали: наш брак временный!

Она наклоняется вперёд, и свет из окна падает на её лицо, выделяя жёсткие скулы.

– Временное часто становится постоянным, Назар. Я передумала. Женщина без ребёнка – неполноценна. А теперь у меня будет малыш. И ему нужен отец.

Я смотрю на неё и не узнаю. Передо мной не та светская дива, которая всегда говорила: «Дети портят фигуру». Сейчас она хищница.

Глаза прищурены, полные искусственные губы растянуты в издевательской улыбке, брови приподняты несмотря на ботокс.

– Раз твоя дочь прожила без отца столько лет, – продолжает холодно, – проживёт и дальше. А мой ребёнок будет расти в полной семье. С рождения.

Слова хлещут меня по лицу, как сырые осенние ветви деревьев в ветреный день.

Я стою, сжимаю кулаки и чувствую, как злость поднимается до самого горла.

Всё, что я распланировал, летит в тартарары. Все планы – к чертям. Я только позволил себе поверить, что могу вернуть Веронику и Надю. Только ощутил вкус этой надежды.

И теперь – это…

– Если ты бросишь меня в таком положении, отец тебя лишит всего: денег, карьеры, честного имени. А может, и свободы…

Перед глазами вспыхивает лицо тестя. Липатов и правда может уничтожить мою карьеру. Одним звонком. Одной бумажкой. Я знаю, как это работает. Вылечу из обоймы, и никто не возьмёт даже простым менеджером в захудалую компанию.

Я сглатываю. Внутри буря эмоций: злость, растерянность, шок.

«Как? Как она могла? Столько лет говорила – никаких детей. А теперь… ребёнок как цепь. Как кандалы».

Смотрю на Жанну. Она спокойна, уверена в себе.

Знает, что прижала к стенке и мне не дёрнуться.

А я… чувствую себя загнанным зверем.

Я захлопываю за собой дверь так, что сотрясается стена. Лифт едет вниз слишком медленно, и всё это время я слышу в ушах её голос: «Раз твоя дочь прожила без отца столько лет, проживёт и дальше. А мой ребёнок будет расти в полной семье».

Удары сердца гулко отдаются в висках. Воздух Москвы душный, влажный, как мокрое одеяло. Я вызываю такси, называю первый бар, что приходит в голову.

Заведение встречает приглушённым светом, запахом перегара и приторных духов. Музыка гремит где-то на заднем плане, но для меня это как белый шум. Я сажусь за стойку, стягиваю пиджак, кидаю его на соседний стул.

– Двойной виски, – говорю, и голос звучит так, будто это приговор.

Стекло холодное, ладонь обжигает конденсат. Первый глоток горит в горле, как огонь. Я морщусь, но прошу ещё. Потом ещё.

Каждый стакан будто стирает контуры мыслей, но не сами мысли. Жанна, её холодный взгляд. Вероника, её дрожащие руки. Надя, которая смотрит на меня с восторгом, ещё не понимая, кто я.

Я уже не чувствую вкуса, только горечь. Голова начинает плыть, движения становятся вялыми.

И я понимаю – это не выход. Алкоголь только сделает хуже. Завтра утром голова будет трещать, желудок сворачиваться узлом. Я сам не переношу мужиков, которые тонут в бутылке, вместо того чтобы решать. Слабаки.

А я… я не слабак.

Прижимаю ладони к лицу. Холод стеклянной стойки пробирает кожу на лбу.

Что делать?

Уйти от Жанны – значит потерять всё. Она и её отец сотрут меня в порошок. Останусь ни с чем.

Но остаться – значит отказаться от Нади. От Вероники. От того, ради чего я жил, о чём мечтал.

Внутри пустота и злость.

Я смотрю в тёмное зеркало напротив стойки. Вижу своё лицо – усталое, злое, с покрасневшими глазами. И впервые думаю: «Ты загнан в угол. Но стены не тюрьма, из любой клетки есть выход. Вопрос: какой ценой».

Опрокидываю последний стакан и встаю. Ноги ватные, но держат. Бармен бросает на меня косой взгляд, я оплачиваю картой счёт и выхожу.

Ночной воздух холодный, быстро отрезвляет. Москва шумит, будто и не ночь вовсе. Машины, фары, люди – всем плевать на то, что у меня внутри пепелище.

И я понимаю: напиваться было ошибкой. Нужно что-то придумать. Но что?..

Утро встречает ударом кувалды по голове. Я открываю глаза и сразу зажмуриваюсь – свет слишком резкий, будто кто-то включил прожектор и направил прямо в зрачки. Горло сухое, язык деревянный, желудок скручивает.

Поднимаюсь с кровати в чужой квартире – ночевать домой я не поехал, снял номер в отеле неподалёку от бара. Не хотел видеть Жанну, её холодный взгляд, её самодовольную улыбку.

Умываю лицо ледяной водой. Капли бегут по шее под воротник рубашки, но это хотя бы возвращает к жизни.

В зеркале на меня смотрит чужой мужик. Помятый, с красными глазами. Но под этим слоем усталости я всё ещё вижу себя. Того, кто никогда не сдавался.

Хватит. Хватит бухать. Нужно думать.

Жанна беременна.

Или говорит, что беременна.

Надо проверить. Слишком вовремя «вспомнила».

Она же утверждала, что дети портят фигуру, что карьера и тусовки важнее всего. А теперь вдруг решила стать матерью? Не верю. Но если это правда…

Её отец не оставит мне шансов. Один звонок – и я вылечу из кресла. И хрен меня куда возьмут. Даже простым менеджером.

Липатов умеет давить. Я видел, как он ломал людей одним словом.

Но и отказаться от Вероники, от Нади – невозможно. Я только почувствовал, что живу, когда взял в ладонь крошечные пальцы дочери.

Должен быть выход.

Начинаю шагать по комнате. От стены к стене. Мысли путаются, но одно я понимаю точно: действовать надо тихо. Без истерик, без резких шагов. Жанна сильна своим отцом, не собой. Она цепляется за него, как за костыль. А я должен найти способ вырваться из этого плена.

Развестись. Сначала доказать, что ребёнок – не мой. Если он вообще существует. А если мой… – я стискиваю зубы, чувствуя, как злость обжигает изнутри. – Тогда… я не смогу его оставить. Потому что не подлец. Не до конца оскотинился рядом с Жанной.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Жанны: «Нам нужно поговорить вечером».

Усмехаюсь. Её «нам нужно» и моё – две разные вселенные.

И всё же… мне придётся играть в её игру. До поры.

Но моя цель ясна: Вероника. Надя. Я не позволю никому – ни Жанне, ни её отцу – забрать у меня то, что, наконец, ко мне вернулось…