Текст книги "Бывшие. За пеленой обмана (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 26

Вероника

– Что случилось? – голос сначала спокойный, резко становится для меня точкой опоры. Как будто Назар – механик, чья рука должна починить катастрофу.

– Ты… Ты зачем забрал Надю?! – слова выплёскиваются наружу в виде упрёка и мольбы одновременно. – Я же просила… Ты обещал не подходить к ней! Ты… что ты творишь, Прокудин?

Реву белугой. Губы трясутся, дыхание прерывисто. Каждое слово даётся нечеловеческим усилием.

Но бывший мгновенно меня перебивает:

– Ника, стоп! Я был в больнице. У Жанны. Она после операции. Где Надя?

Я замираю, как будто был дан новый знак. Надежда, тусклая и колкая, пробегает по мне: «Неужели это был не он?»

– Значит, это не ты её забрал из детского сада? Точно? Ты не врёшь? – проверяю, как ребёнок, не доверяющий взрослому.

– Включи мозги! – его раздражение переливается в деловитость. – Какой смысл мне врать? Или забирать ребёнка? Где ты сейчас?

– У детского сада. В машине, – шёпотом, потому что слышу рёв крови в собственных ушах. – Назар, а кто тогда её увёл?..

– Я еду. Сиди тихо, не дергайся, буду максимум через двадцать минут.

И снова начинается этот ад: двадцать минут – и я превращаюсь в маленького человечка с хрупкими нитями вместо нервов, который может разлететься на тысячу кусочков от одного неверного звука.

Я рыдаю, сморкаюсь, кусаю перчатки, чтобы не закричать на весь двор.

Так стыдно бояться…

Так стыдно не знать, куда делась твоя дочь.

Неожиданно в голову приходит здравая мысль: «А может, это дедушка забрал Надю?»

Звоню папе. Руки дрожат. Слышу его спокойный, но напряжённый голос. Нет, он не забирал внучку.

И в мгновение дверь распахивается, Прокудин вырывает у меня телефон и прикладывает к своему уху.

– Андрей Семёнович, добрый вечер, это Назар. Ваша внучка пропала. Какой-то мужчина под видом отца забрал её из детского сада и мы не знаем, где она сейчас. Поднимайте связи, я буду здесь. Да, хорошо. Понял.

Я чувствую, как меня охватывает странное, сонное облегчение: Прокудин взял ситуацию под контроль. Но плечи всё равно подгибаются от усталости.

Назар в тёмно-синей куртке нараспашку. Под ней пиджак и полурасстёгнутая рубашка. Из кармана свисает галстук, будто он его сорвал второпях.

Волосы растрёпаны, лицо с красными пятнами от зашкаливающих эмоций.

Глаза холодно-решительные. Он хватает мою руку и вытаскивает из машины:

– Что произошло, рассказывай спокойно, по порядку. Сколько было времени?

Я реву, и это не слёзы, а вибрация в теле: икаю между словами, губы трясутся. С трудом выдавливаю:

– В шесть… может в шесть пятнадцать. Они гуляли. Я прибежала, стала искать Надю, а её нет. Милена сказала, что её забрал «папа».

– Милена видела этого «папу»?

– Нет. Она куда-то уходила, за детьми присматривала воспитательница из соседней группы, – лепечу..

– Которая не знает родителей… Всё понятно. Выходим, иди за мной

Прокудин сжимает челюсть, будто проглатывает слова, но голос остаётся ровным:

– Кто мог забрать Надю кроме меня и деда? С кем ты приходила за ней в сад?

– Я дура, Назар! – сама удивляюсь грубости и водовороту стыда в словах. – Я подумала, что это может быть папа… но он сказал, что нет.

– Ника, он скоро приедет. Обещал подключить следственно-оперативную группу. Взять кинолог с собакой. Ника, мы найдём её.

А меня снова захлёстывает паника: «А что если…» И тысячи страшных вариантов: похититель, маньяк, псих, чужая машина, авария, плачущая дочь.

И я падаю внутрь этого беспросветного ужаса…

Прокудин видит, что со мной творится и прижимает к себе. Обнимает крепко, как делала раньше, когда я чего-то боялась.

Знает, что своим бетонным внутренним спокойствием он способен уничтожить хаос, что творится у меня внутри.

Чувствую, как крепкая ладонь гладит мою спину.

– Мы её найдём. Всё будет хорошо. Надя в безопасности, – твердит как мантру и мне хочется поверить его словам.

А потом мы возвращаемся в детский сад. Чувствую, что Назар словно котёл, внутри которого варится что-то страшное, тёмное, взрывоопасное.

Он широкими шагами идёт к Милене. А она начинается метаться взглядом, будто ищет, куда можно убежать и спрятаться.

– Добрый вечер, Милена Александровна. Я так понимаю, что вас не было на рабочем месте, когда неизвестный мужчина забрал нашу дочь?

– Дддобрый вввечер, – заикается. – Я… Мне нужно было отойти на минутку… В туалет…

– Ладно, с вами позже разберёмся. Где воспитательница, которая в ваше отсутствие смотрела за детьми?

– Марина Михайловна. Вон она стоит с чьей-то мамочкой разговаривает, – показывает Милена на пожилую женщину в горчичном пальто и чёрном берете.

– Ага. Разговаривает. А дети в это время предоставлены сами себе. Ника, пошли, – кивает, чтобы следовала за ним. И размашистым шагом подходит к пенсионерке.

На вид ей лет шестьдесят. На пенсии, но ещё работает.

– Здравствуйте. Я отец Нади Прокудиной. Объясните, кому вы отдали моего ребёнка?

В глазах женщины недоумение. Она не понимает, о чём речь.

– Простите? Но… Пришел мужчина, Надя побежала к нему навстречу. Сказала: «Это за мной!» Я подошла, спросила: «Вы папа?» Он кивнул, взял её за руку и они ушли, – совершенно честно и спокойно рассказывает.

– То есть вам достаточно было кивка какого-то левого мужика, и вы отдали ему ребёнка? – почти орёт Прокудин.

Назара трясет. Я вижу, как он медленно закипает.

Марина Михайловна уже поняла, что совершила большую ошибку. Она хватается за голову, потом за сердце, потом снова за голову:

– У меня давление! Простите, мне надо принять таблетку! Голова кружится и сердце болит. Милена, посмотри за моими ребятами, я в группу схожу.

Воспитательница разворачивается к зданию.

– Мы тоже пройдём с вами в группу. К заведующей. Надеюсь, она на месте.

– Нет, Лидия Павловна уже ушла, – виновато тянет пенсионерка.

– Прекрасно! Просто прекрасно! – Прокудин криво усмехается, а глаза мечут молнии. – Есть какой-то сторож? Служба охраны? Камеры, в конце концов?

Женщина останавливается. Назар практически врезается ей в спину. Она разворачивается:

– Камеры. Есть камеры над входом и на территории.

– Ну, наконец-то, хоть что-то!..

Никогда не думала, что отчаяние и страх могут напрочь лишить способности мыслить.

Я иду за Назаром как зомби. Голова опущена, ничего не слышу и не вижу вокруг, кроме его спины.

Сейчас он для меня маяк, который может вывести из сумрака ужаса и безнадёжности.

Мы идём по коридорам, Назар переговаривается с пожилой воспитательницей, присоединяется какой-то мужчина, но я смотрю на забрызганные грязью ботинки бывшего мужа и думаю о том, что раньше он всегда ходил в чистых брюках, а теперь – нет.

Плохо стал смотреть за собой? Жанна в больнице и некому почистить его одежду? А может, торопился спасти дочь и бежал к машине, не разбирая дороги?

Я готова крутить в голове любой бред, лишь бы не думать о том, что Надя пропала.

– Вероника, смотри внимательно! Узнаёшь кого-нибудь? – Назар разворачивает меня в сторону экрана.

Его пальцы тёплые, уверенные, держат мою ладонь за запястье и не отпускают, пока я не вижу кадры: дети бегают, воспитательницы стоят, разговаривают.

Приближается мужчина, Надя бежит ему навстречу, смеётся.

Ладони сжимаются, сердце как молот. Мужчина подхватывает дочь на руки, что-то ей говорит. Надя кивает. А у меня внутри разрывается снаряд и разносит внутренности на куски: я знаю этого человека.

Камера фиксирует его профиль, силуэт, походку – Астахов.

Грёбаный Лёня Астахов, «друг семьи», влюблённые в меня приколист-сисадмин.

Тот, кто утыкал мою квартиру камерами и наблюдал каждый вечер бесплатный стриптиз.

Отморозок без стыда и совести. Псих, что так искусно притворялся нормальным.

И моя дочь уходит с чужим человеком…

– Это Астахов… – шепчу бескровными губами и едва двигаю онемевшим языком.

– Кто? – наклоняется ко мне Прокудин, заглядывая в глаза и словно не веря тому, что услышал.

– Лёня. Астахов. Это он увёл Надю…

Назар дёргается как от удара током. Вжимаю голову в плечи, словно боюсь, что он меня ударит.

Это ведь я познакомила Астахова с дочерью, дала возможность им сблизиться, стать друзьями…

Это я во всём виновата…

На секунду воцаряется тишина. А потом Назар взрывается.

– Чёрт! – он отшвыривает стул, удар ногой по стене, звук глухой, тяжёлый, как его дыхание. – Ублюдок… Когда мы его найдём, сам оторву башку. Вот этими голыми руками!

Он вытягивает ладони вперёд и трясёт или перед моим лицом.

Слова железными обручами сжимают мне голову.

Боль в виске становится невыносимой. Я осторожно прикладываю к коже холодные пальцы, но мигрень как реакция на стресс уже взяла меня в свои тиски.

Когда мы выходим из здания детского сада, подъезжает отец.

Люди в форме следуют с ним рядом, кинолог ведёт собаку на натянутом поводке. Нос овчарки погружён в землю, шерсть блестит.

Возле ворот собирается толпа, новость разлетелась молниеносно. Родители детей, тревожные лица с телефонами, страх, который переплавляется в единый нерв города на этот вечер.

Назар оборачивается ко мне. Его лицо – без маски, открытое: усталость, решимость, некая грубая человечность.

Он берёт меня под руку, как будто боясь, что я опять провалюсь в пучину паники.

– Пойдём, – говорит он, – сейчас ещё раз придётся пересмотреть камеры. Полиция должна зафиксировать и изъять запись.

Киваю, и в этот момент понимаю – моё прежнее «я», которое металось между отталкиванием и зовом, разрывалось, как старая ткань, сдалось под натиском обстоятельств.

Я хотела Прокудина и проклинала его. Боялась и надеялась.

Но сейчас, когда Надя в руках Астахова и каждая секунда мерцает как нож, эти игры не имеют значения.

Смысла имеет только одно: вернуть дочь домой.

Отец останавливается, жмёт руку Назару, на меня не смотрит. Знакомит Прокудина с полицейскими. Они тихо переговариваются, оперативник что-то говорит кинологу, тот уходит с собакой в машину. Сегодня помощь умного пса не понадобится.

Мы возвращаемся к мониторам.

Я вижу всё снова. Дети. Милена уходит. Пожилая воспитательница стоит в стороне.

От ворот идёт мужчина в тёмных широких брюках, куртке и толстовке с накинутым на голову капюшоном.

Движения уверенные. Он даже не смотрит по сторонам.

Просто открывает калитку, проходит, Надя бежит к нему – я вижу, как она смеётся, машет руками.

Всё внутри меня рушится.

Нет ни единого сомнения, кто это. Такой знакомый лёгкий наклон головы, привычка держать левую руку в кармане.

Мужчина в форме обращается ко мне:

– Вероника Андреевна, вы узнаёте этого человека?

– Да, это Лёня, – выдыхаю, и голос рвётся, становится сиплым. – Это Астахов. Он забрал Надю…

Назар больше не психует, только сжимает челюсти и кулаки.

Слышу скрип зубов и вижу, как желваки на лице Прокудина ходят натянутыми струнами.

Отец поворачивается ко мне:

– Ты знаешь, где он живёт?

Я качаю головой, пытаюсь собраться, но слова слипаются.

– Нет. Не была у него ни разу. Кажется, где-то в Люблино.

И уже Назару:

– Надо Нине позвонить, она посмотрит в личном деле.

– Нина уже ушла, – хрипло бросает Прокудин, доставая телефон и всё-таки нажимая вызов. – Быстрее будет пробить по базе.

Полицейские переглядываются. Один – молодой, с аккуратной бородкой – кивает, открывает ноутбук и быстро начинает стучать по клавиатуре. Через пару минут экран вспыхивает новой строкой.

– Есть, – произносит он. – Астахов Леонид Николаевич, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения. Прописан: Москва, проспект 40 лет Октября, дом тридцать четыре, квартира двести двенадцать.

Сердце бьётся гулко. Каждое слово как шаг ближе к пропасти.

Дальше всё происходит быстро.

Оперативники садятся в служебную машину, мигалка загорается синим бликом, бьёт в глаза.

Мы с Назаром следуем сзади на его Туареге: он за рулём, я рядом.

За нами едет папа на своей машине.

Город скользит в окне, огни размазаны дождём, дворы превращаются в зеркала.

Никто не говорит. Только звук мотора и рёв мигалки. Полицейская машина расчищает нам путь, как ледокол в океане. И мы мчимся, превышая скорость, но кого это волнует сейчас?..

Я прикусываю губу до крови. Истерика так близко, что я едва удерживаюсь, чтобы не разрыдаться снова. Ужас плотной завесой стоит перед глазами, и кажется, что ты мчимся за машиной реанимации, в которой умирает наша дочь…

– Назар… – шепчу.

Он кидает на меня короткий взгляд, сжимает руль так, что суставы белеют.

– Не сейчас, Ника. Мы найдём её.

Но в этих словах нет привычного хладнокровия.

В них страх.

Настоящий, человеческий, такой же, как во мне…

Глава 27

Вероника

Мы останавливаемся у серого девятиэтажного дома. Старый фонд, облупленные стены, на первом этаже магазин «Продукты» и мигающая вывеска.

Я никогда здесь не была. Астахов не приглашал к себе в гости. Он создавал образ успешного, хорошо зарабатывающего парня. Не думала, что живёт в таком месте...

Двор полутёмный, тусклые лампы фонарей, запах сырости и дешёвых сигарет.

Полицейские выходят первыми. Один встаёт около машины, двое уходят к подъезду.

Тот, что остался кивает Назару:

– Подождите здесь. Если увидим свет или движение – сразу сообщим.

И отправляется следом за сотрудниками.

Мы остаёмся. Я грызу ногти – привычка, которую уже бросила, но сейчас не могу остановиться. Пальцы дрожат.

Подходит отец и закуривает. Начинает громко и надрывно кашлять.

– Папа! – резко шиплю. – Ты же бросил!

Он щурится, делает короткую затяжку, выпускает дым в вечернее московское небо.

– Бросишь тут с вами, – бурчит раздражённо. – Лучше покурю, чем инфаркт заработаю.

Оборачиваюсь к Назару.

Он молчит, но лицо похоже на камень. Неподвижная маска сковала мышцы, не отрывает глаз от подъезда, в котором скрылись оперативники.

Видно, как под кожей двигаются желваки. Скулы заострились так, что можно порезаться.

Прокудин весь напряжён. Готов сорваться и бежать вперёд, как только услышит сигнал.

Время течёт вязко.

Я не чувствую ни рук, ни ног, только стук сердца и какой-то холодный зуд в груди.

И вдруг дверь подъезда открывается – полицейские возвращаются.

Лица мрачные, злые, смотрят себе под ноги. Я уже знаю ответ ещё до того, как он прозвучал.

– В квартире никого, – говорит старший. – Соседи утверждают, что с утра никого не видели. Движения за дверью нет.

Начинаю задыхаться, будто мне накинули удавку на шею и перекрыли кислород.

– Что теперь?

– Теперь – в отдел, – отвечает оперативник. – попробуем отследить его машину по камерам. Посмотрим, куда поехал от детского сада. Если повезёт – найдём конечную точку.

Он достаёт блокнот, протягивает ручку:

– Родители, вы должны написать заявление о пропаже ребёнка. Мы уже нарушили порядок, начали работать без него – только из уважения к Андрею Семёновичу.

Отец кивает коротко и жёстко. Сминает сигарету, выбрасывает в ближайшую урну.

– Понимаю. Спасибо, что не тянули.

Я стою, словно внутри меня всё обрушилось. Слова звучат глухо, будто сквозь воду.

– Дай свой паспорт, – просит Назар.

Своей рукой пишет заявление, я лишь отрешённо наблюдаю за буквами, что он выводит.

Пропажа ребёнка.

Эти два слова корёжат всё внутри, как весенняя вода ломает на куски старый зимний лёд.

Руки сами тянутся к сердцу, будто можно удержать боль, прижать её ладонями, чтобы не вытекла.

Подписываю бумагу. Оперативник проверяет текст, сверяет данные моего паспорта.

Назар обнимает меня за плечи. Тяжёлая, горячая ладонь согревает теплом.

Я прижимаюсь щекой к его рукаву и впервые за весь этот кошмарный вечер выдыхаю.

Мы садимся в машину, чтобы ехать домой. Полицейские сказали, что позвонят нам, если что-то станет известно.

Сижу на сиденье и обнимаю себя за плечи. Мне никогда не было так страшно, как сейчас.

Ужас пронизывает каждую мою клетку, кровь леденеет и застывает в сосудах, останавливая своё движение.

И пока двигатель гудит, я думаю о том, что это уже не просто страх.

Это жизнь, которая раскололась на ДО и ПОСЛЕ. Сейчас она поставлена на паузу.

И если мы не найдём Надю – «ПОСЛЕ» может не быть вообще…

Глава 28

Назар

Вечер постепенно сжимается холодом. Конец сентября – тот самый, когда воздух уже пахнет мокрой листвой и дымом, а от асфальта поднимается пар. Лужи отражают неоновые вывески и фары.

Везу Нику домой. Паркуюсь во дворе. На наше счастье, даже нашлось свободное место недалеко от подъезда.

Ника впереди на пассажирском сидит как тень, прижавшись виском к стеклу, будто хочет исчезнуть.

Плечи дрожат то ли от холода, то ли от страха. Глаза потухшие, ресницы слиплись от слёз. Руки вцепились в ремень безопасности, костяшки белые.

Меня самого трясёт, хотя в машине тепло.

Стараюсь не смотреть на неё – больно.

Каждый её вздох – будто ножом по моему сердцу.

Глушу мотор, остаюсь сидеть неподвижно ещё несколько минут.

Тишина в салоне почти звенит. Внутри пульсирует комок из злости, бессилия и тревоги.

И тут – звонок. Громкий звук телефона из сумки Вероники вспарывает воздух.

Она дёргается, достаёт телефон, смотрит на экран и… бледнеет.

– Назар… это он. Астахов, – поднимает на меня расширенные глаза и моргает мокрыми ресницами.

Я чувствую, как в теле напрягается каждая мышца.

– Бери трубку, ставь на громкую связь. Только не спугни его.

Она кивком подчиняется. Голос у Вероники дрожит. Она настолько напугана, что не может взять себя в руки.

– Да. Слушаю.

– Вероника, Надя у меня, – говорит Астахов ровно, почти без эмоций. И от этого ещё страшнее. Будто он уже и не человек, а робот. Машина, не имеющая сердца.

– Если хочешь получить её обратно, скажи Прокудину, чтобы забрал заявление из полиции. Я верну ребёнка, как только получу гарантии, что расследование против меня прекращено.

Я слышу каждое слово и чувствую, как во мне всё закипает. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Вероника едва не роняет телефон, губы трясутся, лицо искажено болью. Она глубоко вдыхает, слёзы потоком льются из глаз и начинает кричать в трубку:

– Лёня, при чём здесь моя дочь?! Верни мне моего ребёнка!!!

Но Астахову абсолютно плевать на её чувства. У него есть цель, и для достижения он использует любые средства,

– А ты считаешь, у меня есть другие рычаги давления? – холодно отвечает. – Вообще-то, я из-за тебя вляпался во всё это дерьмо. Поэтому собери себя в кучу и действуй!

– Где Надя?! – от крика голос бывшей жены срывается.

– С ней всё в порядке. Играет с новой куклой. Но уверен, скоро начнёт проситься домой. Не заставляй её страдать, Ника. Позвони Прокудину.

Короткие гудки. Тишина. Он нажал на телефоне отбой, а будто взорвал пространство.

Рука Ники падает на колени, как отрубленная.

– Я всё слышал, – выдавливаю сквозь зубы. Челюсти сводит так, что едва могу говорить. – Паскуда! Да я размажу эту тварь! Удавлю своими руками!

Она смотрит на меня, глаза красные, бешеные, как у загнанного зверя, в них плещется безысходность.

– Назар, я тебя умоляю! Поехали в полицию, забери заявление! Это наша дочь. Я хочу, чтобы он вернул её сегодня! Сейчас! Назар, пожалуйста!

Сжимаю руль. Мне-то понятно, что одним заявлением дело не обойдётся. Шантажисты, увидев слабость и покорность жертвы, требует бОльшего.

– Ника, идти на поводу у шантажиста – заведомо проигрышный вариант. Сегодня он хочет заявление, завтра – десять миллионов и вертолёт.

Она взрывается.

Неожиданно и ярко.

– Прокудин!!! СУКА!!! Верни мне дочь! – колотит меня маленькими кулачками по плечу. Кричит во всё горло. Наверное, нас слышно на весь двор. – Пока тебя не было, мы жили нормально! Стоило тебе появиться – и всё рухнуло! Верни Надю!!! Заклинаю тебя!!! Или я… или мы…

Вероника растрепалась, волосы хлещут её по лицу, но она ничего не замечает.

Ей нужно только одно: чтобы я завёл машину, и мы поехали в полицию.

Она начинает стучать по приборной панели, хватается за руль, дёргает его со всей силы. Я пытаюсь удержать её руки, успокоить. Но она продолжает захлёбываться криками.

– Ника, хватит!!! – хватаю её за плечи, прижимаю к себе. – Остановись, детка…

У меня у самого внутри атомный взрыв. Наблюдать, как твоя женщина сходит с ума, – страшно.

Вдруг она замолкает. Как будто воздух кончился. Рот приоткрыт, дыхания нет. Глаза расширяются, зрачки чернеют. Лицо белеет, как снег.

– Ника?! – я в ужасе.

Господи, что это ТАКОЕ?! Ей плохо? Обморок? Сердечный приступ?

Она хватается за грудь, сжимает ладони у сердца, глаза блуждают – пустые, испуганные.

– Ника! Чёрт, дыши! – трясу её за плечи. – Дыши, твою мать!

Крики вырываются сами. Страх подступает к горлу.

Если она сейчас умрёт, я сдохну следом!

Сбоку появляется женщина с тойтерьером.

– Мужчина, я врач! – стучит в стекло.

Открываю дверь со стороны Вероники.

– Жене плохо! Вы можете помочь? – с надеждой смотрю в глаза незнакомки.

Она быстро наклоняется к Нике, расстёгивает пальто.

– Она плакала? Стресс? Похоже на паническую атаку.

Разматывает пакет, приготовленный для собаки. Расправляет, дунув него, а затем уверенно надевает на рот и нос Ники.

– Дышите. Медленно. На четыре счёта вдох. На четыре – выдох. Слушайте мой голос. Только мой голос и больше ничего. Один, два, три, четыре. Теперь выдох…

Вероника судорожно втягивает воздух. Грудь ходит мелко, потом ровнее. Цвет возвращается на щёки, они розовеют.

– Умница, молодец, – мягко говорит доктор. – Осторожно, выходите из машины.

Я уже стою рядом, помогаю Нике вылезти из салона. Она шатается, ноги подгибаются, будто сделаны из пластилина. Всё тело мягкое, словно внутри нет каркаса: кости растворились.

Держу за талию – чувствую, как она вся дрожит.

– Голова кружится? – спрашивает врач.

– Да… и всё плывёт… Мне кажется, я умираю, – шепчет бледными губами.

– Ничего, девонька, это не конец. Просто паническая атака. Первый раз?

– Да. Не было раньше… – она переводит взгляд на меня, бледная, уставшая. – Раньше со мной рядом мужа не было. А теперь есть…

Её слова врезаются прямо под рёбра. Ножом. Длинной рапирой. Протыкают меня насквозь.

Я молчу. Потому что не знаю, чем дышать – злостью, виной или страхом…

Я стою у машины, Вероника опирается на меня: её ноги подгибаются, идти не может.

Женщина-врач говорит спокойно, будто о ком-то третьем:

– Её нужно напоить горячим сладким чаем и уложить в постель. Согреть руки и ноги, восстановить кровообращение. Я оставлю дома собаку, возьму лекарства и поднимусь к вам. В каком доме и квартире вы живёте?

Называю адрес доброй самаритянке.

– О, так мы соседи! Я в этом же доме, только в первом подъезде живу, – улыбается она.

На секунду в груди теплеет: будто сам Бог послал рядом человека, способного помочь.

Вероника едва держится. Силы будто вытекли из неё вместе со слезами.

Под пальцами ледяная кожа, хрупкое тело, обмякшее, как после долгой болезни.

Я подхватываю её на руки. Жена лёгкая, будто ребёнок. Но смотреть на неё больно: лицо бледное, губы посинели.

Ветер свистит между домами, шуршит сухими листьями, будто шепчет: «Ты мудак, Прокудин, это всё из-за тебя…»

А я бережно несу свою ношу, глядя перед собой остекленевшими глазами и сжав зубы.

Ника замирает, уткнувшись носом в моё плечо, и от этого прикосновения внутри что-то хрустит.

Я сам весь в напряжении, но держусь. Сейчас нельзя показывать страх – если сорвусь я, сорвётся всё.

В подъезде пахнет бетонной пылью и краской, кто-то из соседей делает ремонт. Поднимаюсь к лифту, нажимаю локтем на кнопку. Вероника шевелится, пытаясь выскользнуть из рук.

– Сиди! – командую резко.

Она затихает, а у меня сердце бухает в висках.

Около квартиры ставлю её на ноги. Достаю ключи из кармана.

Естественно, я взял дубликат, когда меняли замки.

А почему нет? Я же собирался жить с ними…

В квартире тишина, зловещая, вязкая.

Скидываю ботинки, усаживаю Веронику на пуфик. Она покорно сидит, уставившись в пол. Молния на сапогах застряла, я аккуратно тяну её вниз – пальцы дрожат. Сапоги влажные, подкладка холодная.

– Потерпи, – шепчу, не узнавая собственного голоса.

Она не отвечает. Только плечи мелко дрожат. Снимаю пальто, под ним тонкий свитер, прилипший к телу. Руки ледяные.

Ника медленно поднимается, держась за стену. Пока я раздеваюсь, доходит до спальни, ложится на кровать поверх покрывала.

На тумбочке стоит фотография, где они с Надей смеются. У обоих волосы заплетены в две косички, и я замечаю, как они похожи. В груди начинает таять глыба льда, и я боюсь, что меня сейчас затопит нежностью…

Вероника тоже смотрит на снимок – и вдруг срывается. Плач тихий, детский, пронзительный.

Я стою в дверях и не знаю, куда деть руки.

Желание одно: уйти, скрыться, не видеть, как ей плохо, потому что самого наизнанку выворачивает…

Бегу на кухню, включаю чайник. Ищу по шкафам заварку. Нахожу коробку с пакетиками, на которой нарисована какая-то трава. Читаю: «Чай с мятой».

Ладно, сойдёт.

Бросаю в кружку пакетик, заливаю кипятком. Сахара нигде нет. Нахожу банку мёда в шкафу и щедро добавляю две ложки.

Чай горячий, пахнет мятой и мёдом.

Возвращаюсь в спальню. Вероника лежит на боку, лицо мокрое.

– Выпей, тебе станет легче, – помогаю приподняться.

Она обхватывает чашку двумя ладонями. Руки дрожат так, что чай проливается на пальцы и одежду.

Фиксирую кружку, помогаю сделать пару небольших глотков.

– Назар… верни мне дочь. Пожалуйста… Отправляйся в полицию. Я справлюсь сама.

– Да, – выдыхаю. – Да, полиция…

Слова звучат растерянно, но я хватаюсь за них, как за спасательный круг.

Достаю из кармана визитку следователя, набираю номер.

– Вадим Алексеевич, это Прокудин. Объявился похититель. Он только что звонил на номер моей жены. Сможете отследить, откуда был звонок?.. Спасибо. Жду.

Вероника слушает, но не смотрит. Ложится обратно, отворачивается к стене.

– Ненавижу тебя, Прокудин, – шепчет. – Если с дочерью что-нибудь случится… я тебя убью.

И я не спорю.

Наверное, я это заслужил…

Через двадцать минут приходит соседка-врач с аптечкой в руках.

Раздевается, проходит в спальню.

– Ну как вы? – обращается к безучастной Веронике.

Та разворачивается, покорно садится:

– Да, всё хорошо.

Доктор измеряет давление, слушает пульс. Смотрит на Нику и качает головой.

– Сейчас поставлю укол, уснёте, а когда проснётесь, станет лучше, – шепчет она.

Я стою в дверях, наблюдаю за манипуляциями врача. После укола Вероника засыпает почти мгновенно. Её дыхание выравнивается, бледность уходит.

– Спасибо вам, – говорю женщине. – Вы можете посидеть с ней хотя бы час? Я позвоню матери Вероники, она или сестра приедут. У нас… пропала дочь. Мне нужно в полицию.

Соседка кивает:

– Идите. Я побуду с ней, сколько нужно. Не волнуйтесь.

– Спасибо, – глухо отвечаю.

На площадке, пока жду лифт, звоню матери Ники.

– Надежда Александровна, здравствуйте! Это Назар. Можете приехать побыть с Вероникой или прислать Алису? Она дома. Спит. С ней сейчас врач, – говорю виновато. – У Ники нервный срыв, я боюсь оставлять её одну.

Женский голос дрожит в трубке. Тёща плачет, и я понимаю, что сиделка из неё никакая.

Она сокрушается по поводу произошедшего, но я не даю себе права слушать. Мне нужно бежать.

– Пусть приедет Алиса, – настаиваю.

– Да… Да… Хорошо… Сейчас отправлю Алисочку, – обещает тёща.

Двери лифта открываются, захожу внутрь и в зеркале кабины вижу свою не самую лучшую версию: глаза покрасневшие, ворот рубашки расстёгнут, лицо каменное.

Пытаюсь вдохнуть, и не получается. В груди жжёт калёным железом, сердце сбивается с ритма. Пальцы сами сжимаются в кулак.

«Кому ты вообще нужен, мудак? Даже дочь не смог уберечь…» – голос внутри звучит, как речь прокурора на суде.