Текст книги "Бывшие. За пеленой обмана (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 20

Назар

На следующий день с утра я в режиме диспетчера.

Телефон прилип к ладони, ухо горит. Ритуальные венки, ленты, автобусы на кладбище, зал для прощания, ресторан для поминок.

Кажется, я не говорю – отдаю короткие команды, как на пожаре. Надеваю чёрную рубашку, с трудом застёгиваю пуговицы. Пальцы слушаются через раз. Ворот душит, но это даже кстати: легче держать голос ровным.

В зале для прощания холодно, кондиционер гудит как улей. Белые лилии забивают воздух сладкой, липкой тяжестью.

К гробу уже тянется очередь – депутаты, чиновники, партнёры, друзья и приятели. Говорят шёпотом, чуть склоняя головы. Тяжёлые шаги, хруст лакированных туфель, глухой шорох траурных лент.

Я проверяю всё трижды. У вдовы – кресло поближе, у Жанны бутылка воды, валидол в кармашке клатча для матери.

Лариса Петровна «охает», ловит воздух ладонью, то и дело хватается за сердце. Жанна жмётся ко мне боком, пальцы ледяные, влажные. Мне неприятно, будто меня касается что-то скользкое, но не отталкиваю. Терплю.

Она вытирает глаза каждые две минуты, тушь не размазывается, только печатает на подушечках пальцев серые тени. На Жанне простое чёрное платье без блеска и тонкая вуаль – хрупкая, как паутина.

Держу её под локоть, потому что жену шатает. То ли на каблуках стоять устала, то ли от переживаний – не поймёшь.

«Работай, Назар, – повторяю себе. Когда занят, тогда нет времени думать о Веронике и Наде».

Люди идут чередой, кладут цветы, бубнят сочувствие. Речь заученная, быстрая. У многих скука на лице, они вынуждены были отложить свои дела и прийти сюда ради приличия. У некоторых читается в глазах настоящий страх перед собственным концом.

Ройзман появляется без свиты. Серый костюм, тёмное пальто на локте, взгляд прямой.

Сначала обнимает Ларису Петровну: коротко, бережно, говорит ей что-то ровным, печальным голосом. Потом гладит по плечу Жанну. Та вздрагивает, будто ребёнок, и буквально падает ему на шею. Тихо всхлипывает, шепчет на ухо. Он слушает, кивает, берёт её под локоть и подводит ко мне.

Мы пожимаем друг другу руки. Хватка Георгия Абрамовича намеренно сильна. Он будто проверяет, сломаюсь я или выдержу.

Смотрит мне прямо в глаза, нахмурив брови, и не просит – приказывает:

– Назар Сергеевич, позаботься о них.

Кивает подбородком в сторону женщин. И я догадываюсь, что ему Жанна нашептала.

– Ты остался главным в семье. Владимир Борисович тебе помог, теперь твоя очередь вернуть долг.

Слова Ройзмана ложатся на меня, как бетонная плита.

Я сглатываю, плечи сами собой опускаются. Куда я денусь с подводной лодки. Долг придётся вернуть. Не Липатову – его жене и дочери.

А что делать с Вероникой?..

В висках стучит один и тот же вопрос: «Неужели придётся поставить крест на собственном счастье?» В груди всё горит от обиды на судьбу, от непонимания, что я такого сделал, что жизнь меня постоянно мордой о стол дубасит?

– Справишься? – коротко спрашивает Ройзман.

– Конечно, – произношу хрипло и этим обещанием лишаю себя малейшего шанса свалить с ближайшее время в закат.

Георгий Абрамович разворачивается и уходит так же тихо, как пришёл.

Жанна перебирает мои пальцы механически, как чётки. Не могу отдёрнуть руку, оттолкнуть её, меня не поймут.

Ощущение, что всё глубже погружаюсь в болото, из которого вряд ли выберусь…

* * *

На кладбище ветер, глина, засохшая трава по краям дорожек, запах сырой земли. Атмосфера безысходности, хрупкости бытия…

Канаты скрипят в ладонях у рабочих. Гроб ползёт вниз – и в каждый сантиметр этого пути впечатывается невозвратность.

Лариса Петровна громко всхлипывает, открывает рот, хватаем им воздух. Звон лопат, хлопки земли по крышке гроба, стремительно вырастающий холмик над телом Липатова.

Тёща тянется к могиле, которую закрывают живыми цветами. Её удерживают, не дают упасть на гору роз и хризантем.

Я стою между двумя женщинами, как между двумя столбами, прикованный к ним незримой цепью.

Жанна вдруг хватается за живот и, сжав зубы, шепчет:

– Назар, мне нехорошо, живот болит. Поеду домой с водителем, а ты проследи за всем, пожалуйста. И маму не оставляй, она не в себе от горя и успокоительных.

Смотрю на бледную жену и предлагаю помощь:

– Может, в больницу? Давай я тебя отвезу.

Жанна отказывается:

– Нет, Назар, я справлюсь. Водитель отвезёт. Если станет совсем плохо – вызову скорую.

Она отводит глаза, и мне это кажется подозрительным. Провожаю к машине, усаживаю в салон.

– Позвони мне, как доберёшься, – прошу держать меня в курсе.

Жанна кивает. Дверь захлопывается мягко, стекло тут же темнеет. Машина выплывает из потока траурных авто и исчезает за коваными воротами.

Смотрю ей вслед, и не покидает ощущение западни.

Как будто вместе с Липатовым в эту могилу опустили и меня...

* * *

Зал ресторана, снятый для поминок, гудит как улей. Тяжёлые скатерти, хрусталь, аккуратные стопки тарелок.

Первые слова приличествующие, тёплые, только хорошее об усопшем: «незаменимый», «сильный», «так рано ушёл».

Через сорок минут всё съезжает в привычное: кто куда поедет летом, курс доллара, тендер, «а вы слышали…»

Смех становится громче. Мужчины хлопают друг друга по плечам, пересаживаются по интересам.

Фарс. Спектакль. Никто не хочет всматриваться в пустой стул во главе стола за фотографией в траурной рамке. Намного приятней обсудить ставки на лошадей, перестановки в правительстве, направление ветра перемен…

Лариса Петровна сидит рядом с Леонеллой Рудольфовной Татарской, своей давней подругой. Та наливает ей водку – щедро, без промахов. «Плебейский напиток забвения», – как обычно называла его тёща и передёргивала при этом плечами. Но сегодня не морщится. Пьёт одну за другой.

Они рассматривают кольца – Лариса Петровна снимает с пальца огромный булыжник, шёпотом спрашивает: «Сколько тут карат-то, Леоночка?» И обе на секунду оживают.

Татарская как со сцены сошла: шляпка с вуалью, кружевные перчатки, чёрное атласное платье, бархатная накидка, серьги с бриллиантами и увесистое колье. Ну куда ещё надеть это всё, как не на похороны?..

Пишу Жанне:

– Как ты? Всё в порядке?

Тишина.

Выхожу в фойе. Там прохладно, кожаный диван упруго подбрасывает моё тело, когда сажусь. Звоню. Длинные гудки. Звоню ещё. Трубку не берёт.

Тревога сначала щекочет в солнечном сплетении, как тонкая проволока. Потом расползается по коже, пробирается под рубашку ледяной плёнкой. Кончики пальцев немеют, в висках глухо толкается кровь.

Я ловлю себя на том, что сжимаю телефон так, будто хочу раздавить.

Возвращаюсь в зал:

– Лариса Петровна, нам пора. Жанна дома одна, на звонки не отвечает. Я волнуюсь.

Тёща, как по сигналу, вспоминает про роль безутешной вдовы, снова начинает плакать. Потом икать.

Помада размазана, тушь течёт, глаза красные – и в них уже пусто.

Она пьяна настолько, что даже говорить не может.

Леонелла кладёт мне руку на плечо:

– Езжайте, Назар. Я заберу Лару к себе. Ей одной тяжело будет в огромном пустом доме.

– Спасибо, – благодарю Татарскую, что избавила меня на вечер от этой ноши.

Подхожу к администратору, прошу счёт, оплачиваю. Оставляю щедрые чаевые. Ухожу, не прощаясь – со мной всё равно сейчас говорить не хотят, потому что не о чем. Ройзман на кладбище и поминки не поехал. У него самолёт вечером.

* * *

Вечерняя Москва в окне переливается огнями – тёплая, безразличная. Я еду и чувствую, как внутренности слиплись в один тяжёлый, липкий ком. Руки на руле будто чужие. В машине пахнет кожаной обивкой сидений и холодом. Ощущение, что на кладбище я продрог до самых костей. Меня знобит, зубы слегка постукивают.

Снова набираю Жанну. Длинные гудки, мне никто не отвечает. Выключила звук и спит? Или в больнице? Жива ли, вообще? И что с ребёнком?..

Ответственность впечатывается в грудь железным доспехом. И снять нельзя, и таскать тяжелою

Чувство вины уводит плечи вниз. Если бы я не начал спорить с Липатовым, он был бы жив. Если бы не рассказал Жанне о Веронике и Наде, сейчас всё было бы иначе. Надо было просто поставить вопрос о разводе – спокойно, честно, по-мужски.

Она бы согласилась.

Наверное…

Но ревность подобна кислоте. Она разъела вариант спокойного и безболезненного развода.

Я спровоцировал Жанну, и всё планы полетели в тартарары. Теперь придётся разгребать…

Останавливаюсь на красном сигнале светофора. Смотрю на своё отражение в боковом окне: чёрный костюм, усталое лицо, рубашка расстёгнута на пару пуговиц. В голове на репите крутится голос Ройзмана: «Вернуть долг», «вернуть долг», «пришло время вернуть долг»...

Верну. Куда я денусь…

А что делать с Вероникой?

Как не потерять снова Надю?

Загорается зелёный. Давлю педаль газа. Я всё равно еду к Жанне, потому что так надо. Потому что сейчас нужно быть рядом. Потому что долг – это не слово на ленте венка, а каждый следующий шаг, когда тебя тянет в разные стороны, а ты выбираешь не себя…

Глава 21

Назар

В квартире полутемно и тихо. Тишина не домашняя, а какая-то напряжённая, вязкая, с примесью тревоги и страха, спрятавшегося по углам.

Разуваюсь в прихожей, пальцы в ботинках будто опухли за день. Снимаю и с наслаждением ощущаю, как кровь возвращается к ступням, покалывая их иголками.

Вынимаю из карманов ключи, телефон, прохожу в спальню.

Жанна спит практически поперёк кровати, как ребёнок: одна рука над головой, другая сползла на одеяло. На тумбочке бокал с густыми следами красного вина. Телефон моргает чёрным экраном, поставлен на беззвучный режим.

– С ума сошла… – срывается шёпотом. – Беременная и продолжает пить?

Злость поднимается горячей волной к вискам, к горлу. Ладони сводит, хочется разбудить, встряхнуть, прочитать идиотке нотацию.

Наклоняюсь, почти готовый сдёрнуть одеяло, слушаю её дыхание: ровное, сладковатое от вина.

На лице замечаю следы туши, в ресницах застряли чёрные комочки. Держу себя за запястье, пока злость не пересыхает – как волна, разбившаяся о берег.

Будить не решаюсь. Всё-таки малыш не виноват, что его мать такая дура.

Переодеваюсь в темноте, чёрную рубашку кидаю на кресло. Беру плед и иду в кабинет – так я сплю уже несколько дней.

Диван жёсткий, как скамейка на улице, но сейчас эта неудобная честность лучше, чем постель, пахнущая парфюмом Жанны и вином. Укрывшись, утыкаюсь лбом в сгиб локтя. В груди пусто и звенит от напряжения.

Даже думать боюсь, как я буду разруливать всё это дерьмо…

* * *

Просыпаюсь рано, за окнами ещё серая хмарь, солнце только начинает робко прикасаться к небосклону.

Спина хрустит, шея деревянная. В ванной вода ледяная, и это, наконец, возвращает меня в настоящий момент.

Смотрю на себя в зеркало: вялые тени под глазами, щетина серебрится и колется, склеры с красными полопавшимися сосудами от постоянного недосыпа.

На кухне включаю кофемашину: сперва раздаётся звонкий щелчок, потом гул, а следом горячий пар, пахнущий горечью. Нарезаю хлеб, кидаю в тостер. Намазываю масло – оно тает, оставляя блестящий след.

Жанна никогда не баловала меня завтраками. У её матери к еде отношение особое: столы всегда ломятся. Что-то готовит сама, что-то заказывает… Дочь эти навыки не унаследовала.

Не упрёк, констатация.

Пишу записку крупно, чтобы не промахнулась глазами:

«Позвони, когда проснёшься».

Оставляю на дверце холодильника, прикрепив магнитом. Заглядываю в спальню: Жанна всё ещё спит, губы приоткрыты, под одеялом едва угадывается движение. Плечо узкое, ломкое, как крыло сбитой птицы. И от этого вины больше.

Выхожу из комнаты, тихо прикрываю дверь.

* * *

Офис встречает стеклянным холодом. В приёмной пахнет лаком для волос и пудрой. Нина сидит за столом перед зеркальцем и торопливо красит губы: вырисовывает бантик, прикусывает салфетку.

Торопилась, дома не успела нанести макияж. На ней белая блузка с натянутыми пуговицами и длинные ногти цвета спелой вишни. Вздыхаю, посматривая на свою помощницу: хоть красься, хоть не красься – рыбий взгляд, глаза навыкате, всё равно красоты не прибавится.

На краю стойки папка «На подпись». Бумаги аккуратно выровнены линейкой. Беру, иду в кабинет, на ходу пробегаю глазами: договора, счета, служебные записки.

Сажусь за стол и приступаю к работе. На десятом листе застреваю.

«Заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию… Вероника Прокудина. Дата. Подпись».

Горло перегораживает сухая кость. Злость вспыхивает дугой: едкая, ослепляющая.

Яростно сминаю заявление в ладони. Бумага жалобно шуршит и обиженно режет краями кожу.

Вскакиваю и отправляюсь излить свой негатив на ту, что его вызвала.

Дверь кабинета Вероники приоткрыта. Захожу без стука и разрешения, шаги широкие, стремительные, будто боюсь опоздать и не застать её на месте.

Бывшая жена сидит прямо, свет от монитора делает кожу молочно-холодной. Пальцы быстро бегают по клавиатуре. Рядом на полу коробка с личными вещами.

Надо же, я ещё не подписал заявление, а она уже собралась на выход.

Кружка с треснувшей ручкой, блокнот с наклейкой, колготки в упаковке, влажные салфетки, ещё какая-то хрень.

Выгребла из ящиков всё, что там было. Снова готовится бежать.

В бешенстве швыряю на стол помятый лист. Он расправляется и расползается как медуза. Опираюсь ладонями о край и наклоняюсь над бывшей.

– Что, Вероника Андреевна, опять свинтить решила? – срываюсь на рычание. – Кажется, у тебя это уже вошло в привычку: при малейших трудностях делать ноги и прятать голову в песок?

Она поднимает взгляд. Голубые глаза распахиваются – слишком честно, слишком близко.

Я по горло тону в этой синеве. В висках стреляет одно желание: провести пальцами по её волосам, накрыть ладонью щёку, впиться в вишнёвые губы, чтобы заткнуть всё: и боль, и страх, и злость.

Но сегодня она не настроена на флирт и ласки. Моя девочка собралась со мной воевать.

На ней серая мягкая водолазка, волосы собраны небрежно, пара прядей щекочет шею. Плечи ровные, подбородок упрямо вздёрнут.

– Назар, – спокойно, даже мягко, но будто ножницами отрезает каждое слово, – я не могу и не хочу работать с тобой в одной компании.

– А что такого случилось? – выпрямляюсь, потому что нет сил вдыхать этот родной любимый запах, сую руки в карманы. Сарказм лезет сам, не заткнёшь.

– Поведай, чем обидел-оскорбил? Отчего вдруг стал так противен?

Вероника встаёт, отходит на пару шагов, скрещивает руки перед грудью, закрывается от меня. Вдох длинный, как перед прыжком с обрыва.

– Я не хочу питать себя напрасными надеждами, – говорит она. – Ты не сможешь жить с нами. А делить тебя я ни с кем не смогу.

Из меня будто выпускают воздух. Плечи проседают, пальцы сжимаются в кулаки. Её прямота попадает точно в цель, словно игла прошивает нерв. Злость испаряется, оставляя сухой осадок вины.

– Ника, дай мне немного времени, – голос срывается, осыпается сухими листьями. – Я со всем разберусь. Обещаю.

Голубые озёра темнеют, наполняются слезами. Она моргает слишком часто, чтобы эти капли не поползли по щекам.

Это запрещённый приём. Ника знает, что я не выношу её слёз.

Мне хочется биться головой о стену, лишь бы решить это грёбаное уравнение, где одна неизвестная – я сам.

– У тебя жена и скоро родится ребёнок, – шепчет почти устало. – Ты не сможешь их бросить.

Быстро глотаю слова, боясь сказать лишнее:

– Да, ребёнка я бросить не смогу. Но это же нормально, Ника! Что я буду за подлец-отец, если откажусь от родного сына или дочери? Нужен тебе такой мужчина? Сможешь такого уважать?

На её лице проступает растерянность, как тень облака, пробежавшая по воде. Похоже, она не думала в этом ключе. Я вижу, как мысль застряла у неё между бровей.

– Но… – начинает.

– Две недели, – перебиваю. Да, бесцеремонно, потому что иначе утонем в «но». – Дай мне две недели. Я всё решу. А сегодня после работы заберу Надю из садика и привезу домой. Можешь уйти пораньше, приготовить ужин… Пора возвращать семейные традиции.

Вразрез с моими ожиданиями Вероника взрывается.

В одно движение срывается с места, оказывается близко – так близко, что чувствую её тёплое дыхание на щеке. Глаза узкие, прищуренные, острые, как лезвия.

– Даже не думай, Прокудин! – шипит в лицо разъярённой кошкой. – Пока ты не положишь мне на стол свидетельство о разводе – к дочери даже не подходи. Иначе нам придётся бросить здесь всё и уехать от тебя подальше.

– Ника, ну ты чего? – тяну к ней руки, останавливаю в воздухе, не решаясь коснуться. – Надя скучает. Скажешь, нет?

– Ты бессовестная скотина, Назар, – говорит дерзко. – Очаровал ребёнка – и испарился. Пока не решишь свои проблемы, даже не появляйся в поле её зрения.

Слова будто бьют в грудь ребром ладони. Машинально втягиваю воздух, но он не идёт.

Пальцы тянутся поймать её за запястье – тепло, знакомый тонкий пульс – и хватают лишь пустоту.

Она уже у двери. Щёлк – и коридор проглатывает её шаги.

Я остаюсь стоять в кабинете. На столе помятый лист, распластавшийся белым пятном. В коробке торчит плюшевый заяц с залоснившимся ухом. Я поднимаю его, чувствую под пальцами мягкий ворс и понимаю, как мало у меня в руках.

Сажусь на край стола. Плечи тянут вниз – и это ощущение тяжёлого рюкзака знакомо с детства: в нём не учебники, а долги.

Перед Жанной. Перед Ларисой Петровной. Перед ребёнком, который ещё не родился. Перед Надей, которая верит, что папа вернётся к ней.

И перед Вероникой – за все годы молчания.

Две недели. Я сам себе накидываю петлю сроков, затягиваю её узлом.

– На этот раз я тебя не отпущу, Ника... – говорю пустой комнате, будто она сможет передать мои слова хозяйке.

Поднимаюсь.

Беру заявление, расправляю, складываю пополам. Ещё раз, ещё, пока оно не превращается в маленький плотный квадрат.

Кладу в нагрудный карман. Пусть напоминает, что времени у меня нет...

Глава 22

Вероника

Вылетаю из кабинета, как ошпаренная. Каблуки звонко стучат по полу, сердце колотится так, будто готово хочет сбежать из моего расшатанного стрессами организма.

По коридору тянет ароматом кофе и женскими духами, а у меня перед глазами только его лицо.

Прокудин.

Чёрт бы его побрал!

Он сошёл с ума, иначе не объяснишь. Решил усидеть на двух стульях? Сначала лезет ко мне, потом разыгрывает примерного мужа. Потом пропадает на несколько дней. Дальше выясняется, что его жена беременна, тесть умер и теперь он в семье главный…

Нет уж, Назар, не выйдет!

И пусть только попробует подойти к дочери…

Я несусь к туалету – единственному месту, куда он, возможно, не сунется. Хотя уверенности нет. У этого человека нет тормозов, нет границ.

И, похоже, никогда не было.

Но я этого не знала…

Захлопываю за собой дверь, опираюсь ладонями о холодную раковину. В грудь будто залили раскалённый металл: лёгкие горят огнём, дышу часто и с надрывом.

Открываю кран и, не раздумывая, плещу ледяной водой себе в лицо. Чёрные потоки бегут по щекам. Смываю тушь и вместе с ней остатки самообладания. На висках пульсирует боль, пальцы дрожат.

Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина. С размазанной косметикой, с покрасневшими глазами и сведёнными скулами.

Жалкая, злая, обиженная.

Стираю грязные дорожки, прикладываю холодные от воды руки к пламенеющим щекам. Кожу покалывает от разницы температур, рецепторы дёргаются в панике.

– Вот дура, – шепчу своему отражению. – Опять позволила ему влезть под кожу.

Грудь сжимает, воздух становится вязким.

Я ведь поклялась, что больше никому не позволю сделать меня зависимой. Прокудина и близко не подпущу. Ни одного шага навстречу.

А стоило ему посмотреть восхищёнными глазами на меня, взять на руки дочь, прижать к себе – и всё. Снова эта дрожь, эта безумная смесь страха и желания.

Ненавижу его!

И себя тоже ненавижу...

Дверь скрипит и распахивается. Я вздрагиваю, машинально стирая слёзы. В зеркало вижу, что вошла Нина. Только её здесь не хватало!

Стоит в дверях, опершись на косяк, и с интересом наблюдает, как я пытаюсь собрать себя по кусочкам.

– Вероника, ты чего? – голос тягучий, сладкий, как растопленная карамель, с фальшивым сочувствием. – Тебя генеральный обидел? Вот козёл! Что он сделал? Приставал? Угрожал? Или опять отчёт не нравится?

Я замираю. Знаю: если сейчас не возьму себя в руки, через полчаса весь офис будет шептаться, что Прокудин довёл меня до слёз.

Вдох. Выдох. Вымученная улыбка растягивает губы.

– Нин, всё нормально.

– Нормально? – встаёт рядом со мной у зеркала, прищуривается и поправляет слишком ярко накрашенные губы. – Ну-ну. А я уж подумала, тебя уволить собрались. Или, наоборот, повысить… через постель.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Нина, конечно, дура, но прямо ей об этом не скажешь. Потом такое про себя узнаешь от коллег, что и в страшном сне не приснится. Поэтому с ней все «дружат» и молча проглатывают колкости.

На ходу придумываю причину своего расстройства:

– Просто… – подбираю слова, – с Астаховым поссорились. Наговорили друг другу… всякого.

Помощница Прокудина поджимает губы, как будто жалеет, что повод для сплетни оказался не таким пикантным.

– Так его же уволили, – тянет она, – чего ему от тебя надо?

Не знаю, верит Нина в придуманную байку или нет, но моя следующая фраза становится пророческой.

– Да кто знает. Встретиться хочет, поговорить. А я не соглашаюсь. Хоть бы преследовать не начал… – слова вылетают сами собой, и я тут же прикусываю язык.

Нина вытягивает шею, словно цапля, глаза расширяются: наконец-то запахло сенсацией.

– Ты будь осторожна, Вероника. Я сразу заметила, когда он пришёл устраиваться на работу, что этот Лёня – странный тип. Улыбается, а глаза холодные. И от страха по коже бегут мурашки. Ощущение, будто всё-всё про тебя знает. Я ещё тогда подумала: «Он ещё покажет своё гнилое нутро!»

Меня передёргивает. Вспоминаю Астахова: внимательный, вежливый, дружелюбный. Почему-то я не замечала за ним такого.

Розовые очки? Или мне он улыбался по-особенному?

– Конечно, Нин. Я всегда осторожна.

Киваю и добавляю, чтобы поставить точку:

– Пойду, работы невпроворот.

Выхожу, прикрываю за собой дверь. Коридор пуст, только слышно, как в кабинетах звонят телефоны, разговаривают коллеги, шуршат бумаги.

Иду на цыпочках, чтобы не выдать шагов, если Прокудин всё ещё в моём кабинете. Подхожу, заглядываю в щель – и вижу пустое кресло.

Он ушёл.

На секунду становится легко, почти физически. Руки всё ещё дрожат, но хотя бы пульс перестаёт тревожно биться в висках.

Заскакиваю к себе, закрываюсь на ключ и прислоняюсь к двери спиной.

– И на том спасибо, Назар Сергеевич, – шепчу в тишину.

Пусть уходит. Пусть катится к своей беременной жене. К своей жизни без меня и дочери.

А мы…

Мы как-нибудь справимся.

Только бы не дрожали руки…

Только бы сердце перестало вспоминать, как он жадно смотрит на мои губы и алчно дёргает кадыком…

С работы ухожу пораньше. Начальник разрешил, но никакой ужин, естественно, я готовить не собираюсь. Еду в детский сад, чтобы забрать дочь пораньше, так мне будет спокойнее.

Мы с Надей заезжаем за продуктами в супермаркет. Набрав большой пакет всего необходимого и не очень, выходим из отдела. Дочка видит яркую вывеску напротив и тянет меня за руку в пиццерию:

– Мам, давай купим пиццу! Я хочу!..

Смотрит на меня своими незабудковыми глазами так, что сердце переворачивается.

Ну как я могу отказать? Особенно после ссоры из-за Прокудина. Мне кажется, Надя до сих пор обижается на меня.

– Пойдём возьмём по кусочку. Но дома ты поужинаешь со мной. Обещаешь?

– Да, мамулечка!

Надя вприпрыжку бежит к столикам, забирается на красный диванчик и начинает смотреть картинки в меню.

– Вот эту хочу, с ананасами! – тыкает пальчиком в «Гавайскую».

– Ладно, посиди, я отойду на пару секунд, сделаю заказ. А сок какой будешь?

– Тоже ананасовый! – смеётся моя вредина и морщит симпатичный маленький нос.

В пиццерии мы сидим почти час, потом попадаем на дороге в пробку. За окном машины полосы фар, красные, как порезы. Я ловлю себя на том, что рука всё время ищет телефон. Внутри живёт тревога, беспричинная, но упругая т твёрдая, как пружина.

К дому подъезжаем почти в половине восьмого. На улице сумерки, горят фонари, припарковаться удаётся только в соседнем дворе.

Пакеты тяжёлые, ремень сумки режет плечо. Надя зевает, тянется за моей рукой. Пальчики тёплые и липкие после сока.

Я уже вижу наш подъезд, когда позади кто-то резко ускоряется. Шаги быстрые, уверенные.

– Армию решила накормить? – знакомый голос прорывает тишину. Пакеты взмывают вверх.

Вздрагиваю, оборачиваюсь и замираю.

Лёня.

Но не тот, которого я привыкла видеть. Чёрные джинсы, бомбер, капюшон толстовки надвинут на глаза. Лицо серое, усталое, будто чужое.

– Привет… Что ты здесь делаешь? – вырывается у меня.

Он бросает взгляд из-под нахмуренных бровей, в котором читается что-то странное – злость, боль и… решимость.

– Надо поговорить. Чаем напоишь?

И уже обращаясь к дочери, мягче:

– А вы почему так поздно, Надежда Андреевна? Вас в саду задержали или это мама опоздала?

Надя хихикает, доверчиво отвечает:

– Нет, мама сегодня меня пораньше забрала. Мы потом в пиццерии были. Я теперь ананасовая!

– Ананасовая? – он наклоняется к ней, делает вид, будто вдыхает аромат у её щеки.

– Вкусно пахнешь. В следующий раз возьмёте меня?

– Возьмём! – смеётся дочка.

Я стою рядом, слушаю их разговор и ощущаю, как что-то тяжёлое и холодное сползает по позвоночнику. Лёня с Надей ладит лучше, чем кто-либо.

И это пугает.

Поднимаемся в лифте. Лёня держит пакеты, Надя болтает без умолку, а я стараюсь не смотреть на него.

Возле двери Астахов задерживается:

– Замок поменяла? Старый-то нормально работал.

– Прокудин поменял, – машинально отвечаю. – Не знаю зачем.

Он усмехается.

– Да понятно зачем: чтобы у него ключ был от вашей квартиры. Ну и ещё кое для чего… – загадочно бормочет Астахов, стараясь, чтобы Надя не уловила суть разговора.

Делаю вид, что не услышала. Открываю дверь, Лёня проходит первым, ставит пакеты на пол. Действует так, будто всегда жил здесь.

Надя снимает сапожки, бежит в свою комнату. Лёня идёт на кухню, достаёт из пакетов продукты, включает чайник. Я стою у стены, будто пришла в чужой дом.

Бесцеремонность Лёни напрягает. Не меньше, чем его хмурый вид.

– О чём ты хотел поговорить? – сажусь за стол и сцепляю руки в замок.

– Хочу кое-что тебе рассказать. И показать. Ты много не знаешь о своём бывшем муже.

Раздражённо тяну:

– Опять... Лёнь, оставь Назара в покое. Лучше расскажи, зачем ты его подставил – перевёл корпоративные деньги на его счёт?

– Шутка юмора! Это была шутка, Ник. А вот то, что делает твой Назар, шуткой не назовёшь. Пошли! – он хватает меня за руку и поднимает со стула.

Он ведёт меня в спальню. Поднимается на цыпочки, достаёт с верхнего шкафа коробку с детскими вещами. Открывает.

Я вижу круглый вырез сбоку. Астахов вытаскивает оттуда маленький блестящий предмет – чёрная линза, тонкий провод. Камера.

Мир рушится.

Я делаю шаг назад, прижимаю ладонь к груди.

– Что… что это?

– Не догадываешься? Прокудин следит за тобой, – произносит он медленно, смакуя каждое слово. – Пошли!

Мы идём в ванную. Лёня снимает вентиляционную решётку. Достаёт ещё одну камеру. Её крошечный объектив смотрит прямо на меня.

Меня качает от ужаса. Хватаюсь за раковину, вода в кране начинает журчать. Сама не помню, как открыла. Холод сковывает пальцы. Мир дрожит.

– Когда он успел? Он заходил пару раз, но… я всегда была дома.

– Наверное, когда менял замки, – деловито бросает Леонид. – Удобно, правда? Вроде и не живёт с вами, а всё про вас знает. Каждый твой шаг, каждое слово ему известны. Не удивлюсь, если и телефон прослушивает, и в курсе всех твоих перемещений по Москве

Закрываю воду, умыв лицо. Астахов кладёт на моё плечо ладонь.

– Вероника, теперь ты понимаешь, что он опасен?

Качаю головой. Не могу поверить, что Прокудин додумался до подобного.

– Назар не такой.

Астахова бесит моя вера в бывшего мужа:

– А какой? Ты шесть лет его не видела! Думаешь, он забыл, как ты сбежала от него? Считаешь, он не мечтал отомстить?

Хватает меня за локоть. Взгляд колючий, почти безумный.

– Сегодня камеры, завтра прослушка, а послезавтра мешок на голову и подвал! Этого хочешь?!

Я вырываюсь.

– Замолчи! Ты меня пугаешь!

Но слова уже осели под кожей. Пульс рвётся в горло. В голове одна картина страшнее другой.

Лёня продолжает, чуть мягче, почти жалостливо:

– Вот увидишь, Прокудин лишит тебя родительских прав и заберёт Надю. Обвинит в аморальном поведении, жестоком обращении с ребёнком, ещё что-нибудь придумает, адвокатов наймёт, но ты потеряешь дочь.

Меня трясёт. С одной стороны, я не могу полностью доверять Астахову. Он спит и видит, как бы лишить Назара должности. А с другой – вот они, камеры. Доказательство того, что Прокудин за мной следит.

Мысли в голове путаются, тревога и страх лишают меня способности критически оценивать ситуацию. Я всё глубже погружаюсь в панику.

Возможно, Назар реально преследовал Шубину: дыма без огня не бывает. А теперь взялся за меня.

Но я не позволю бывшему мужу разрушить мою жизнь.

И забрать дочь.

Надю он не получит!