Текст книги "Бывшие. За пеленой обмана (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 15

Вероника

Сижу за столом в своём кабинете, передо мной разложены отчёты, но глаза скользят по строчкам, не улавливая смысла. Мысли заняты другим. Сердце всё ещё не может прийти в норму после недавних событий.

Дверь тихо приоткрывается, я вздрагиваю и вижу Назара.

Он заходит без стука, уверенный, как всегда, но в походке чувствуется напряжение. Пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. Глаза тёмные, усталые. Прокудин осторожно прикрывает дверь, садится напротив меня и опирается на спинку стула.

– Нам нужно кое-что обсудить, – говорит низким голосом, а у меня мурашки по коже. И страшно, и эти бархатные нотки его тона до сих пор заставляют мурашек бегать по моей коже.

Молча киваю, откладывая ручку. Внутри уже всё стянулось в тугой узел.

– Ника, – он делает вдох, будто ему самому тяжело, – нам придётся какое-то время не видеться. Я запускаю бракоразводный процесс. Это будет грязно и тяжело. Скандалы, слухи, давление. Не хочу вас с Надей втягивать, поэтому… я должен держаться подальше.

Каждое слово ложится камнем на мои плечи. Я сижу неподвижно, только пальцы вцепились в край стола. Киваю, будто согласна, а внутри всё протестует.

– Я так и знала, Назар, что этим всё закончится. Ты наобещал дочери с три короба, а теперь исчезнешь, и она будет страдать. Лучше бы ты вообще не появлялся.

Вижу, как бывший муж бледнеет. Скулы заостряются, кадык дёргается. Ему неприятно слышать претензии в свой адрес, но я не хочу больше молчать.

– Ника, это ненадолго, – добавляет, глядя прямо в глаза. – Я постараюсь всё сделать быстро. Как только придём к какому-то соглашению с Жанной – вернусь к вам.

Меня буквально выворачивает от этой ситуации. Обида жжёт в груди, и я набрасываюсь с новой силой:

– Ты обвинил меня в том, что я уехала из Ярославля, не выслушав тебя. Что же ты побежал напиваться, а не домой? Почему не поспешил объяснить происходящее? Нет, тебе надо было сначала с другими женщинами разобраться, а не меня успокоить. И сейчас ты делаешь то же самое: бежишь разбираться с Жанной вместо того, чтобы быть рядом со мной и дочерью.

Отворачиваюсь, чтобы он не видел, как во мне бушует ярость, ревность душит за горло так, что не хватает воздуха.

– Ника, доверься, прошу. И сейчас я пришёл сюда, чтобы объяснить тебе, что происходит, и попросить немного потерпеть. Мы будем вместе. Обещаю.

Доверять Назару? Но как? Я слишком хорошо помню, как училась жить без него. Это было больно. Невыносимо. Я еле справилась, и то потому, что рядом были родители и сестра.

А Надя? Как она переживёт потерю, пусть и временную. Дочка будет думать, что папа нас бросил…

Но с другой стороны, есть Жанна. И она мне реально угрожала. Со своим влиятельным папашей они могут провернуть любую каверзу, и понятно, что Назар хочет нас уберечь.

Противоречивые мысли буквально разрывают голову. Хочу согласиться, принять, сказать, что да, понимаю его и не могу произнести ни слова. Язык словно прирос к нёбу.

– Ника, – Прокудин подходит ближе, кладёт ладонь на край стола, почти касаясь моих пальцев. – Поверь мне хотя бы сейчас.

Поднимаю взгляд, вижу в глазах решимость, но и усталость. И всё равно это не успокаивает.

– Я постараюсь, – шепчу, хотя внутри знаю: не получится.

Он задерживается на секунду, будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает. Разворачивается и выходит.

Дверь закрывается, и в кабинете снова повисает тишина. Я прижимаю ладони к лицу, чтобы не разрыдаться.

Случилось то, чего я боялась больше всего: Назар стал дочери дорог и ушёл.

Я знаю, как ей будет больно…

И не представляю, как она это переживёт…

Вечером забираю Надю из садика сама. Она выходит из группы и округляет глазки:

– А где папа?

– Надюш, папа задержался на работе. Попросил, чтобы я за тобой заехала.

Роюсь в шкафчике, чтобы не смотреть на дочь. Враньё даётся тяжело, а на объяснения нет сил. Да и не придумала, какую «сказку» рассказать дочке.

Злюсь на Назара, что мне приходится отдуваться за него. Пусть бы сам приехал и объяснил пятилетнему ребёнку, почему передумал быть рядом.

Дома мы ужинаем, она уходит к себе в комнату, поёт что-то под нос, возится с куклами. В её голосе слышится печаль, а меня чувство вины затопило с головы до ног. Надо было как-то уберечь Надю от встречи с отцом. Спрятать, переехать к родителям временно, отправить с дедушкой и бабушкой на дачу…

Но всё случилось так быстро, что я даже не успела ничего придумать.

– Мам! – входит в кухню, где я мою посуду. – А завтра папа придёт? Мы же договорились показать его Никите!

Ком в горле. Я выдыхаю и беру маленькую ладошку, накрываю своей.

– Папа не сможет какое-то время к нам приходить. У него очень много дел… важная командировка.

Надя замирает. Сначала просто моргает, будто не верит услышанному. Потом отдёргивает руку.

– Не придёт?! – её голос срывается. – Он что, уезжает?

– На недолго, солнышко…

– Ты врёшь! – она резко топает ногой, глаза наполняются слезами. – Он не вернётся! Никогда не вернётся!

– Вернётся, – я тянусь к ней, но она отшатывается.

– Это ты его прогнала! – выкрикивает с отчаянием. – Ты всегда всё портишь!

Сердце делает кувырок, я не могу дышать. Боль ребёнка пронзает меня насквозь, как своя.

– Нет, милая, я никого не прогоняла. Папа… он…

– Ты не хочешь, чтобы он был с нами! – слёзы градом катятся по её щекам, голос надрывается. – Ты плохая! Плохая мама!

Слова врезаются острее ножа. Колени подгибаются, я падаю на пол рядом с ней.

– Надюша, не говори так, прошу! Я тоже хочу, чтобы он был рядом. Но так нужно… сейчас так нужно.

Она бьёт кулачками по моим плечам, срывается в крик, истерит, потом обессиленно опускается мне на грудь. И тогда уже мы обе рыдаем – навзрыд, до хрипоты.

Держу её, качаю, но внутри у меня настоящая паника. Я чувствую, как рушится её доверие – и ничего не могу сделать.

Назар подарил ей счастье, а теперь забрал его. И вся боль дочери выливается на меня.

Как я смогу удержать нас обеих, если всё повторится снова?

Если Назар не сможет развестись с Жанной, а быть второй женой я не могу и не хочу.

Эта роль точно не для меня!

Глава 16

Назар

Возвращаюсь домой поздно. После тяжёлого дня болит голова. Едва открываю дверь квартиры, как запах дорогого коньяка и запечённого мяса бьёт в нос.

За столом в гостиной сидят Жанна и её родители. Хрустальные бокалы сверкают, тарелки ломятся от еды. Я на мгновение останавливаюсь в дверном проёме, а потом спокойно спрашиваю:

– У нас какой-то праздник? Я что-то упустил?

Тесть, Владимир Борисович, раздражённо роняет вилку и нож на тарелку. Металл звенит, и я чувствую, как головная боль усиливается от громкого звука. Чёрт бы побрал эту семейку!

– Если не возьмёшься за ум, то много чего упустишь, – бурчит он и, тяжело поднимаясь, машет мне рукой. – Пойдём-ка, дорогой зятёк, кое-что обсудим.

Я бросаю взгляд на Жанну. В её глазах сверкает победная искорка. Она явно знала, чем закончится этот ужин. Подключила тяжёлую артиллерию.

Мы идём в мой кабинет. Липатов, с трудом переставляя ноги, опускается в моё кожаное кресло, словно садится на трон. Я остаюсь стоять, как школьник перед директором.

– Ну, расскажи, дорогой друг, – процедил он, вытирая лоб салфеткой, – с чего это ты решил развестись с моей дочерью?

Чувствую, как раздражение скребёт внутри. Мысль, что грех чревоугодия до добра мужика не доведёт, этак он помрёт раньше срока, проскакивает на заднем фоне.

– Владимир Борисович, если вы забыли, то напоминаю: у нас с Жанной был договорной брак. Вы сами предложили мне жениться на ней в обмен на кресло директора. Сделка состоялась, я своё условие выполнил. Теперь мне нужна свобода. Мы с Жанной неподходящие люди. У нас разные интересы, взгляды на жизнь и даже биоритмы не совпадают. Да и в целом уже опротивели друг другу, поэтому развод станет актом гуманизма, а не трагедией.

Липатов качает массивной лысой головой.

– Жанна сказала другое. Она любит тебя и не хочет отпускать. Значит, никакого развода не будет. Станешь настаивать – вылетишь из отрасли с волчьим билетом. А может, и сядешь.

Во мне что-то щёлкает. Я делаю шаг ближе.

– А вы не боитесь, Владимир Борисович, что мы сядем вместе? Я ведь могу рассказать, как компании, в которых работал, выигрывали тендеры на поставки лекарств для медицинских учреждений. Ваш загородный особняк, коллекция картин и недвижимость в Эмиратах наглядно продемонстрируют суммы полученных откатов.

– Ты… меня пугать, щенок, вздумал?! – гремит он и, опираясь на кулаки, пытается встать. Лицо его багровеет.

Я вижу, как на лысине выступает пот. Липатов дёргает ворот рубашки, но пальцы не слушаются.

– Да я тебя… я тебя… – сипит.

И в следующее мгновение оседает на пол.

– Чёрт! – я бросаюсь к нему, приподнимаю голову. Пальцы на шее ищут пульс и… не находят.

– Жанна! Лариса Петровна! Вызывайте скорую! – ору, начиная делать массаж сердца и искусственное дыхание.

Жанна вбегает, бледнеет, выскакивает обратно звонить в сто двенадцать. Её мать воет, прикрывая рот ладонями:

– Володя! Что с ним?! Что ТЫ с ним сделал?!

Я не отвечаю. Толкаю ладонями необъятную грудь, вдуваю воздух, но сердце молчит. Передо мной – просто неподъёмный жирный мешок, который больше не оживить.

Когда приезжает скорая, я уже сижу у стены, абсолютно вымотанный, с расстёгнутой рубашкой, мокрый от пота. Жанна отпаивает мать валерьянкой, та рыдает над телом и сквозь слёзы обвиняет меня. Жалеет себя, разнесчастную сироту. Дескать, как же она теперь будет жить без Володи.

Оно и понятно, смерть хозяина для содержанки – крах финансового благополучия.

А я смотрю на всё это и ощущаю не злость – пустоту. Усталость. Всё, что держало эту семью на плаву, умерло вместе с этим человеком.

В глазах Жанны – ужас. Она понимает: денег отца больше нет. Впереди – развод, истеричная мать на руках и угроза потерять всё имущество.

А я…

Я просто хочу уйти.

Тело Липатова увозят в морг. Лариса Петровна продолжает рыдать в комнате. Жанна то уговаривает её успокоиться, то откровенно стыдит за истерику.

Я сижу на кухне, глядя сквозь мутное стекло стакана, как будто там можно найти ответ. Коньяк обжигает горло, разливается по груди горькой лавой, но не даёт ни забвения, ни облегчения.

Алкоголь не берёт – в крови слишком много адреналина, злости и пустоты. Вместо желанной анестезии медленно подкатывает тошнота, как вспененный волнами прибой.

В который раз убеждаюсь, что напиться – не лучшее решение: проблем не решишь, только утром получишь головную боль и массу неприятных ощущений в теле.

В дверях возникает Жанна. Лицо бледное, глаза красные, ресницы слиплись от слёз. Но губы поджаты в тонкую нитку, будто она держится из последних сил, а может, играет роль страдалицы. Я не могу понять. В ней всё смешалось: жалость к себе, обида, желание удержать меня рядом.

Она подходит ближе, и я чувствую запах её духов – сладковатый, приторный, теперь он напоминает не женственность, а удушливую вату, которой затыкают рану.

Жанна останавливается, пальцы её дрожат, она сжимает ими край стола, словно ищет опору.

– Назар, – голос хриплый, сбившийся. – Ты же поможешь с похоронами и… со всем остальным?

Она садится напротив, заглядывает в лицо снизу вверх, будто боится услышать отказ.

– Надо что-то решать с недвижимостью, наследством, у отца наверняка есть счета… У меня голова идёт крУгом. Пожалуйста, не бросай меня сейчас, когда так уязвима. Сложная беременность, смерть отца… Не знаю, как я всё это переживу…

Я отвожу взгляд. В груди чувствую болезненное сжатие, будто стальной капкан захлопнулся на сердце.

В голове пульсируют яркими вспышками воспоминания: Липатов. Его тяжёлая ладонь на моём плече. Глухой смешок, когда он говорил: «Не подведи, зятёк».

Он помог мне подняться по карьерной лестнице наверх, а теперь умер. И на меня с надеждой смотрят две его женщины. Если я отвернусь, то всю жизнь буду слышать стук крышки гроба, как набат в висках. Чувство вины не даст жить спокойно.

Растираю лицо ладонями, будто хочу стереть слабость. Выхожу из этой вязкой паутины мыслей и твёрдо, даже слишком холодно говорю:

– Конечно, я помогу. Но не думай, что смерть твоего отца отменяет развод. Он состоится, просто чуть позже.

Жанна будто не слышит. Или делает вид.

В её глазах застывают непролитые слёзы. Губы дрожат, и всё то же жалобное нытьё разливается по кухне, как липкий сироп:

– Мама совсем расклеилась. Боюсь, что и она сляжет, уйдёт вслед за папой. Просит не оставлять её одну на ночь. Я сегодня переночую у них. А ты, пожалуйста, останься здесь. Утром я приеду, привезу бумаги, которые найду, и мы посмотрим, что делать дальше.

Она тянет руку, накрывает ею мою ладонь. Пальцы холодные, словно чужие. Я вздрагиваю, но не отдёргиваю руку – слишком много вины между нами. Только киваю.

Когда за Жанной и Ларисой Петровной закрывается дверь, тишина наваливается бетонной плитой. Воздух густеет, и я почти слышу, как в этой пустой квартире бьётся моё сердце – глухо, гулко, будто в бочке.

Телефон тяжёлым грузом лежит на столе. Провожу пальцами по его холодному корпусу, ощущая рельеф кнопки вызова.

Перед глазами стоит Вероника. Надя, протягивающая ко мне ладошку. Я жажду услышать хоть одно слово, но в ту же секунду представляю, как лицо бывшей жены застынет от моих новостей. Её накроют недоверие, боль, разочарование.

Что мне делать?

Жить на две семьи?

Вероника этого не примет, я её окончательно потеряю.

Зажмуриваюсь. Внутри всё рвётся, как ткань, которую тянут в разные стороны.

Одна половина меня тянется к Веронике и Наде. Другая – закована в цепи долга перед Жанной и её матерью.

Коньяк остаётся нетронутым, больше не могу пить. Алкоголь – жалкая пародия на забвение. Мне не суждено сегодня забыться.

Я застрял. Между прошлым и будущим. Между Вероникой и Жанной. Между любовью и долгом.

И, кажется, стены квартиры медленно сжимаются, как тиски, оставляя всё меньше воздуха…

Глава 17

Вероника

Коридоры офиса сегодня кажутся длиннее обычного. Воздух вязкий, как патока, и каждый мой шаг отдаётся эхом.

Коллеги шепчутся, при моём появлении замолкают, но взгляды цепляются к моей спине липкими занозами.

Я чувствую их интерес, почти физически ощущаю жгучее любопытство, как если бы они прожигали меня глазами насквозь. Они знают. Теперь для них я не просто руководитель отдела, а бывшая жена генерального, чьё имя снова связано со скандалом.

У меня внутри холодно, и от этого холода даже руки немеют. Я стараюсь держаться прямо, идти спокойно, но сердце колотится так, что его удары отдаются в ушах.

Астахов. Я замечаю его у поворота. Он не отводит взгляда, наоборот – в упор смотрит на меня, как будто оценивает. В его глазах мне видится презрение. Он что-то замышляет, я это чувствую.

Бухгалтерия сегодня напоминает разворошённый улей. Девчонки мечутся с бумагами, телефоны звенят, не переставая.

Главбух Алла Андреевна Зайцева вся красная и потная. С утра уже два раза моталась в банк, и каждый раз возвращалась ещё более взбудораженная, громыхала по коридору и кабинетам каблуками, кричала на девочек.

Ловлю секретаря около приёмной.

– Нина, – шепчу на ухо, хотя сама не понимаю зачем. В офисе и так шум стоит. – Ты не знаешь, что происходит? Алла с утра словно не в себе, всех гоняет…

Нина озирается, будто боится, что нас услышат. В глазах мелькает тревога.

– Деньги со счёта компании пропали. Большая сумма. Но я тебе этого не говорила, ясно?

Слово «пропали» роняет моё сердце в пятки.

– Как пропали? – чувствую, как дрожит голос. – В наше цифровое время? Это же не сейф с наличкой вскрыть! Тут всё прозрачно: проводки, переводы, следы…

– Думаешь, Алла этого не понимает? – Нина понижает голос ещё больше, почти до шёпота. – Она уже всё проверила. Звонила акционерам, завтра прилетает Ройзман из Берлина.

Я глотаю воздух, пытаясь не задохнуться.

– А Назар Сергеевич… он в курсе?

– Не знаю. – девушка опускает глаза. – Но… говорят, деньги ушли на его личный счёт. После такого вряд ли он здесь останется.

Я чувствую, как подкашиваются ноги. Стены коридора будто поплыли, воздух стал густым и тяжёлым.

– Даже так… – лепечу рассеянно.

Дохожу до кабинета и закрываю за собой дверь. Сажусь в кресло, утыкаюсь локтями в стол. Ладони мокрые, сердце пульсирует в висках.

Всё это ложь. Я знаю Прокудина слишком хорошо, чтобы поверить хоть на секунду. Назар может быть жёстким, резким, но он никогда, никогда не возьмёт чужого. Это не про него.

И тут же в голове вспыхивает одно-единственное имя: Астахов. Его взгляд, холодный, прожигающий. Его презрение. Его странная отстранённость в последнее время. Я почти уверена: это он. Не простил Назару драки и решил подставить.

Что ж, я не могу в этой ситуации сидеть, сложа руки. Вскакиваю, кресло с грохотом отъезжает назад. Каблуки звонко отстукивают стаккато, звук отдаётся в груди.

Мне нужно всё выяснить, пока не приехал Георгий Абрамович, держатель контрольного пакета акций. Пока у Назара ещё есть шанс.

Рывком открываю дверь кабинета главного бухгалтера.

Алла Андреевна вскидывает голову от кипы бумаг, её лицо ещё краснее, чем обычно, глаза блестят от усталости и напряжения.

– Нам нужно поговорить, – констатирую и сажусь напротив неё к столу, без приглашения.

– О чём? О том, что ваш бывший муж – вор? – зло выплёвывает мне в лицо Зайцева.

– Это ещё не доказано. Но я знаю, кто сделал перевод. Только прошу, дайте мне несколько часов, чтобы вывести этого человека на чистую воду. Надеюсь, к утру у вас будут доказательства, что Назара подставили.

Набираю номер Прокудина ещё на ходу. Телефон так и дрожит в руке. Внутри бушует адреналин.

– Назар, ты уже в курсе, что в компании обнаружили перевод с корпоративного счёта на твой личный? Ты брал эти деньги?

В трубке тишина, а потом пара громких, цветистых выражений.

– Ника, ты с дуба рухнула? Считаешь меня дебилом?

– Не кипятись. Мне надо было удостовериться, что твои руки чисты. Я догадываюсь, кто это сделал. У нас есть только сегодняшний вечер и ночь. Утром прилетает Ройзман, он точно не станет разбираться и быстро избавится от тебя.

Прокудин опять молчит, а потом озвучивает план:

– Ника, я попробую найти специалиста, мы приедем вечером. Твоя задача открыть нам дверь на пожарную лестницу.

– Ладно. Но, Назар, это должен быть ХОРОШИЙ специалист, потому что Лёня наверняка спрятал все концы в воду.

Прокудин почти рычит. Ревность или злость – не пойму, не надо было мне Астахова называть Лёней.

– Не волнуйся, у меня есть кое-какие связи. Да твой Астахов не семи пядей во лбу, поумнее парни найдутся.

Назар отключается первым, а я с сожалением опускаю телефон: не успела спросить, что там у него происходит.

Набираю маму и прошу забрать из садика Надю к ним домой с ночёвкой. Та, конечно, сразу начинает любопытничать:

– У тебя, наконец, наладилась личная жизнь? Кто он? Вы вместе работаете? Сколько уже встречаетесь? Ты не слишком торопишься?

– Мама, остынь! Нет у меня никакой личной жизни, – выпаливаю на одном дыхании и с ужасом понимаю, что Надя расскажет родителям о том, что у неё появился папа. Остаётся надеяться, что они не догадаются, кто именно этот заботливый отец.

Прощаюсь скомкано, пока не посыпались новые вопросы:

– Я потом тебе всё расскажу, надо бежать, на работе завал. Пока!

До восьми вечера сижу как на иголках. Прислушиваюсь к шагам в коридоре. Слежу в окно за машинами на стоянке, когда главбух уедет домой и Астахов отчалит. Но машина Лёни стоит на месте.

На цыпочках подкрадываюсь к двери его каморки и вижу под ней тонкую полоску света. Надо как-то его выманить из кабинета, иначе у нас не будет доступа к его компьютеру.

Возвращаюсь к себе, выключаю свет и звоню:

– Лёня, прости, но мне больше не к кому обратиться. У нас замок в двери заклинило, мы с Надей не можем домой попасть. Поможешь по старой дружбе?

Астахов молчит и кажется сейчас пошлёт меня подальше.

– Ключ в личинке застрял или просто не проворачивается? – снисходит, наконец, до беседы.

– Не проворачивается ни туда, ни сюда, – жалобно скулю.

– Ладно. Жди. Буду через час-полтора. Надо домой заехать за инструментами.

– Спасибо, Лёнь. Что бы я без тебя делала? – выдыхаю с облегчением.

– Ну, наверное, своему бывшему звонила бы? – язвит в ответ паршивец.

Не обращаю внимания на колкость и отключаюсь. Лишь бы свалил скорее, а там мне уже будет всё равно, обидится или нет на этот детский развод.

Смотрю сквозь прорези жалюзи, как Астахов садится в машину и уезжает. Набираю Прокудина:

– Назар, ты где?

– Уже едем.

– Астахов уехал, но может вернуться. Похоже, он сегодня вообще не собирался уходить с работы.

– Ника, спускайся. Мы будем через десять минут.

Придумываю план, как отвлечь охранника. Достаю из ящика стола нож для бумаги и опускаю в сумочку. Надеваю пальто и бегу вниз.

Сегодня дежурит Дима Несговоров, а он давно ко мне неровно дышит. Похоже, повезло.

Сдаю ключи от кабинета и машу рукой:

– Дим, пока!

– Пока, Вероника! – улыбается парень.

Я бегу к машине, приседаю за ней и с третьей попытки, вся взмокшая и на нервах, протыкаю заднее колесо. Дыра приличная, воздух выходит быстро. Возвращаю нож в сумочку и несусь обратно в офис.

– Димочка, спасай! У меня заднее колесо спустило. Можешь запаску поставить? – хлопая ресницами, прошу охранника.

Парень смущается и краснеет. А я уже кладу ключи от машины на стойку.

– Оно в багажнике, там ещё какие-то инструменты есть, но я в этом вообще ничего не понимаю. Посижу здесь пока, за тебя покараулю.

Улыбаюсь во все тридцать два зуба, и Дима сдаётся:

– Ладно, счас сделаю!

Как только он исчезает, я кидаюсь к шкафчику с ключами. Сердце бьётся в висок, пальцы дрожат, но я нахожу нужные – три маленьких железяки: ключ от кабинета главного бухгалтера, от «каморки» сисадмина и от пожарного выхода. Они холодные в ладони. Я пронзительно ощущаю их тяжесть и одновременно призрачную надежду на то, что у нас может всё получиться.

Бегу к пожарному входу и открываю дверь. Три тени проскальзывают внутрь: с Назаром двое мужчин, оба серьёзные, сосредоточенные. Я вкладываю в ладонь бывшего мужа ключи:

– От кабинетов Астахова и Зайцевой. Охранник меняет мне колесо у машины. Я буду его ждать здесь.

Назар задерживает на мне свой взгляд:

– Что у тебя с ним?

– С кем? – не совсем понимаю звучащее в голосе раздражение.

– С охранником?

– Прокудин, иди уже! У меня ни с кем ничего нет. Мне одного тебя на всю оставшуюся жизнь хватило, – фыркаю и ухожу в сторону поста охраны, а Назар с помощниками поднимается по пожарной лестнице.