Текст книги "Бывшие. За пеленой обмана (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 29

Назар

К отделению подъезжаю на автопилоте. Внутри – гул, запах кофе, резкие голоса.

– Группа на выезде, ждите, – говорит дежурный.

Я хожу по коридору, пока не появляется Андрей Семёнович, отец Вероники. Серое пальто, усталое лицо, в глазах – тревога и злость.

– Что хотел этот Астахов? – спрашивает сразу.

– Чтобы я забрал заявление, и компания сняла с него все обвинения. Взамен обещал вернуть Надю.

Бывший следователь медленно кивает, потом смотрит на меня так, будто видит не человека, а ошибку природы.

– Ясно. Примерно так и думал. Назар, я тебя прошу – оставь девчонок в покое. Веронике понадобилось три года, чтобы прийти в себя, а ты снова всё разрушил.

– Нет. Я люблю Нику. И Надю. Хочу жить с ними, – выдыхаю, уставившись в стену.

– Я! Я! Я! – он повторяет мои слова с усталой горечью. – Подумай хоть раз не о себе. От твоих «хотелок» никому не стало лучше. Последний раз прошу: дай Веронике жить спокойно.

– А если нет? – спрашиваю глухо.

Он чуть щурится:

– Если нет… мы поговорим в другом месте.

Выходит покурить, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре.

Время тянется медленно, сидеть и ждать среди снующих людей невыносимо.

Мне тошно от самого себя.

Смотрю в стену, а перед глазами записка Вероники, которую нашёл на столе шесть лет назад…

Где я оступился?

Когда всё пошло под откос?

Отец Вероники возвращается, но садится подальше и достаёт телефон, читает новости, на меня не обращает внимания.

Похоже, мы снова по разные стороны баррикад…

Через час двери распахиваются – двое оперативников ведут Астахова. Следом вбегает Надя. С ней женщина в полицейской форме, девочка держит в руках куклу и сияет:

– Дедуля, смотри! Дядя Лёня купил!

Андрей Семёнович обнимает её, глаза блестят от влаги, но его взгляд мгновенно находит меня. Между нами короткий вздох и непримиримое противоречие: он знает, что я не отступлюсь.

Астахова проводят мимо. Капюшон на голове, лицо грязное, будто его мордой по асфальту повозили. Подбитый глаз, кровь под носом. Кто-то уже приложил руку.

Резко вскакиваю и бросаюсь к нему, чтобы зарядить кулаком в эту ненавистную рожу. Но оперативник преграждает путь, закрывает преступника спиной:

– Не надо. Он своё получил.

Рявкаю:

– Надеюсь, этот поддонок не выйдет из тюрьмы живым!

И тут Надя замечает меня:

– Папа! Дедушка, пусти! Там мой папа!

Она вырывается, бежит ко мне, и я подхватываю её на руки.

Маленькие ладошки обнимают меня за шею. Тонкие волосы щекочут лицо.

– Наденька… моя девочка… – шепчу, прижимая к груди. – Как же я по тебе скучал!

Прижимаю к себе это сокровище и понимаю, что больше не смогу отпустить. Дочь – часть меня. Орган, без которого я не выживу.

– Пап, ты ведь больше не бросишь меня? Никогда-никогда? – смотрит своими голубыми глазёнками мне прямо в душу. И меня прошивает током с головы до пяток: невозможно врать, когда на тебя ТАК смотрят.

– Никогда, – отвечаю. – Обещаю, малышка.

Андрей Валерьевич смахивает скупые мужские слёзы. Кажется, он понял: воевать со мной не получится, потому что это причинит боль Наде.

А я чувствую, как всё во мне ломается, когда Надя кладёт голову мне на плечо и тихо шепчет:

– Отвези меня к маме, я спать хочу.

В горле ком, голос сел, говорить невозможно. С усилием выталкиваю из себя слова:

– Конечно, доченька. Сейчас поедем…

* * *

Ночь. Я снова в квартире Вероники. Она спит.

Алису забрал отец. Я укладываю Надю в детской, накрываю одеялом. Девочка тут же засыпает, сжимая куклу.

Сажусь в спальне на краешек кровати, смотрю на спящую Веронику. Свет из окна падает на её лицо, усталое, бледное.

Вспоминаю камеры. Достаю коробку со шкафа – пусто. В ванной снимаю вентиляционную решётку – пусто и там. Астахов всё подчистил.

Мерзкий гадёныш!

Ладно, с этим завтра. Главное – дочь рядом.

Заглядываю в детскую: Надя спит, положив под щёку ладошку.

Такая маленькая, хрупкая, родная…

Понимаю, что завтра придётся поговорить с Жанной.

Объяснить ей, что ребёнку я нужнее, чем взрослой женщине.

Что я не могу больше жить врозь с собственной кровью.

На улице шелестит ветер, гонит по асфальту сухие листья.

Осень. Холод. И впервые за долгое время – крошечное чувство тепла внутри.

Потому что Надя дома...

Потому что Вероника простила…

И потому что я рядом с ними...

Навязчивый утренний звонок пробивается сквозь дремоту. Будильник или телефон? Звук противный, будто сверло приставили к виску.

Я морщусь, не открывая глаз. Телефон где-то рядом, но я не беру – слишком рано. И вдруг женский голос, тихий, сонный:

– Да, слушаю...

Распахиваю глаза. Вероника схватила с тумбочки мой айфон, перепутав спросонья.

Она держит телефон у уха, волосы растрёпаны, на щеке отпечаталась подушка.

В полумраке её лицо кажется уязвимым, почти детским.

– Кто это? – спрашивает она в трубку.

– Где Назар? – резкий, тревожный женский голос на другом конце.

Я узнаю его сразу, но молчу. А смысл теперь вырывать трубку и доказывать благоверной, что меня здесь не было?..

– Назар спит, – спокойно отвечает Вероника.

– А вы кто такая? – в голосе Жанны режущая сталь.

– Я? Его жена, – отвечает Ника и чуть приподнимает подбородок. – А вы?

– Надо же... забавно. Я тоже его жена. Вероника, полагаю? Что ж, этого следовало ожидать. Когда проснётся, передайте Назару, что меня сегодня выписывают. Пусть подъедет в больницу к двум.

– Хорошо, передам, – с олимпийским спокойствием отвечает. Похоже, успокоительное всё ещё действует…

– Будем делить одного мужа? Вам как удобнее – спать с ним по чётным или по нечётным числам? Я не суеверная, мне всё равно, – язвит моя законная супруга.

– Жанна, не волнуйтесь, – мягко отвечает Вероника. – Мне ваш муж не нужен. Он всё объяснит. Его ночёвка здесь – вынужденная мера. И... выздоравливайте.

Она сбрасывает звонок, кладёт телефон на тумбочку и оборачивается.

Наши взгляды встречаются. Вероника нервно сглатывает. Я слежу за тем, как бледнеет её лицо.

Не двигаюсь. Просто смотрю.

Молчу долго. Слишком долго.

Вероника не выдерживает первой:

– Прости. Я не знала, что это она. Машинально взяла телефон с тумбочки. Думала, этой мой.

Хрипло усмехаюсь:

– Всё нормально. Хоть кто-то сказал ей правду.

Она садится, натягивает одеяло до подбородка. Глаза потемнели, руки дрожат. Мне становится жаль эту девушку, изображающую из себя взрослую женщину.

Ника всегда была хрупкой, нежной, но пыталась выглядеть сильной и волевой. Чего ей это стоило, показала паническая атака.

Не надо изображать того, кем ты не являешься. Это слишком дорого обходится нервной системе.

И одновременно я злюсь на себя.

За то, что по моей вине она прошла через всё это…

Поднимаюсь с кровати. Пол холодный, сквозняк пробирает до костей. Я вечером приоткрыл окно, чтобы в комнате было больше воздуха.

Сажусь на край, стягиваю брюки с кресла, одеваюсь молча.

– Ты всё решил? – спрашивает она, глядя в пол.

– Да, – коротко и резко. Затем мягче: – Мне уже плевать, что будет с Жанной и с её матерью. Я помогу: врач, сиделка, деньги, если нужно. Но жить там не буду.

Вероника поднимает взгляд. В её глазах страх и облегчение.

– А если она... не отпустит?

– Тогда останется без помощи. Я вчера понял, как много потерял.

Она шепчет:

– Не говори так.

Касаюсь её плеча осторожно и нежно.

Она не дёргается, не сопротивляется, сама наклоняется ко мне.

Накрываю ртом её горячие губы и пью самый желанный, самый сладкий нектар из уст своей любимой женщины.

Держу рукой за затылок и тяну к себе, но Вероника упирается ладошками в грудь:

– Не надо, Назар. Не сейчас…

И это обещание наполняет энергией, будто меня подключили к розетке. Внутри фейерверк эмоций.

Простила…

Приняла…

Я покорно встаю, одеваюсь и выхожу из спальни, пообещав Веронике:

– Вернусь вечером. Приготовь место в шкафу для моих вещей, пожалуйста. Сегодня у тебя выходной и у Нади тоже. Отдыхайте, девочки!

– Надя дома?! Ты её привёз?!.. – голос Ники дрожит и она, пошатываясь от слабости, встаёт с кровати и идёт в детскую.

Следую за ней, чтобы едва не сдохнуть оттого, что происходит дальше.

Вероника падает на колени, берёт в руки ладошку дочери и начинает целовать каждый пальчик, орошая слезами и пугая ребёнка громкими всхлипами.

Надя открывает глаза:

– Мама! Мамочка, не плачь…

Дочь тоже начинает хныкать, не понимая, что это слёзы радости.

А я, как трус, разворачиваюсь и сбегаю, потому что сердце готово разорваться. Боль в груди такая, будто меня вот-вот настигнет инфаркт.

Нет уж, я ещё хочу пожить…

Я нужен своим девчонкам…

* * *

День пасмурный, вязкий. Дождь собирается, но никак не начнётся. Воздух пропитан напряжением, будто мир ждёт, чем всё закончится.

В больнице пахнет антисептиком. Жанна в палате сидит в кресле у окна.

Бледная, губы поджаты, взгляд колючий. На ней серое пальто, тонкий шарф. Холодная, как мрамор.

Ждёт меня.

– Приехал? – бросает презрительно, окинув меня с ног до головы злым взглядом. – Неужели совесть проснулась?

– Не начинай, – устало отвечаю.

– Я и не заканчивала. Значит, ты ночевал у этой своей?

Сверлит глазами, будто это может изменить то, что случилось.

– Так надо было, – сухо отвечаю и поднимаю сумку, что стоит около кровати.

– Кому надо? Ей? – никак не унимается.

– Хватит. Пошли! – резко прерываю этот допрос и подставляю ей локоть, помогаю встать.

До машины идём молча. Надеюсь, Жанна обиделась и умолкла.

Но не изобрели иного средства, кроме кляпа, которое могло бы заткнуть женщине рот.

– Ты обещал, что останешься. Не только мне обещал, Прокудин. И что же? Наврал? Всех обманул?

Я стискиваю руль.

– Жанна, хватит. Мы разводимся. Точка.

Она поворачивает голову, смотрит прямо – остро, в упор:

– Значит, твои слова ничего не стоят?

– Думай как хочешь. Я буду рядом, если потребуется. Помощь с деньгами, врачами, с документами, вопросы с недвижимостью. Всё что угодно… Но жить я буду в другом месте.

Она сжимает пальцы на коленях. Белые костяшки проступают через кожу.

– Ты меня бросаешь, потому что я теперь бесплодна. Не женщина. Не могу родить. Конечно, там у тебя готовый ребёнок и здоровая изголодавшаяся баба в постели. Понятно же, что ты выберешь!

Я резко торможу у перекрёстка, поворачиваюсь:

– Жанна, ты никогда не хотела детей. Я и не рассчитывал, что ты родишь. О чём тут говорить? Наш брак изначально был договорным, взаимовыгодным и не долгосрочным. Вспомни? Я свои обязательства выполнил. Твой отец свои – тоже. Нас больше ничего не держит рядом. Давай расстанемся друзьями. У тебя есть деньги, свобода, начти новую жизнь? Открой галерею, как мечтала. Путешествуй. Живи в своё удовольствие!

Она отворачивается к окну.

– Прокудин, – её голос срывается, – ты подонок. Я тебя ненавижу! Ты мне жизнь сломал!

Я усмехаюсь. Второй день подряд слышу эти слова. Вчера – от Вероники. Сегодня – от Жанны.

Но Жанна принимает мою усмешку за издёвку.

Её зрачки расширяются, дыхание становится частым.

– Тебе ещё и весело, да? Ну уж нет! Надеюсь, нас похоронят вместе…

Она резко хватает руль, крутит его в сторону.

Мир переворачивается.

Шум. Свет фар встречной машины. Скрежет тормозов. Вкус крови во рту.

А потом – темнота…

Глава 30

Вероника

Весь день я словно растворяюсь в дочке. Не могу налюбоваться на Надю, постоянно трогаю, целую, не выпускаю из поля зрения.

Это хорошо, что Назар разрешил мне не приходить на работу. Не представляю, как бы я рассталась с дочерью после того, что произошло, хотя бы на несколько часов.

Из детского сада звонит заведующая. Долго сокрушаются по поводу случившегося, охает и ахает. Осторожно интересуется, будем ли мы писать заявление на воспитателя, что отдала ребёнка постороннему мужчине?

А я настолько счастлива, что готова обнять весь мир. С дочкой всё хорошо, и мне совершенно не хочется даже мыслями возвращаться во вчерашний день.

Потом звонит папа. Рассказывает, как задержали Астахова. У меня в голове не укладывается, почему он пошёл на преступление. Похищение ребёнка… За это наверняка срок дадут больше, чем за финансовые махинации. Стоило ли усугублять своё положение?

Или он думал, что Назар согласится и дело замнут?

– Мам, – Надя тянет ко мне руки, – а папа сегодня придёт?

– Придёт, солнышко. Вечером, – улыбаюсь, хотя внутри щемит.

Она кивает, верит. А я верю в Назара вместе с ней.

Мы готовим вместе завтрак: я нарезаю хлеб, Надя закруглённым ножом намазывает мягким сливочным сыром. Выкладывает на тарелку с важным видом.

Между делом откусывает кусочек тоста, намазанного мёдом. На её пижаме с котиками сладкая капля, и я вытираю её пальцем.

– Мам, давай сделаем папе сюрприз! – радостно шепчет.

– Давай, – отвечаю, хотя в груди нарастает тревога.

Весь день Прокудин не выходит из головы. Надя рисует фломастерами нашу семью: она в середине держит за руки меня и папу. Фигура отца высокая, мощная, занимает треть листа. Сразу понятно, сколько места она отвела Назару в своей жизни.

А я освобождаю в шкафу полки для его вещей. В ванной двигаю флаконы: рядом будут лежать его бритвы, пена для бритья, лосьон.

Представляю, как он будет выходить из душа в белой футболке и мягких домашних брюках, с мокрыми волосами и капельками воды на щеках.

Каждое моё движение как заклинание.

Будто если приготовлю для него пространство, он обязательно вернётся.

Дом примет его, как когда-то – меня.

Мы снова станем семьёй…

Ждала, что Назар хотя бы позвонит или пришлёт сообщение, но весь день от него ни звука.

Вечером мы с Надей накрываем на стол. В духовке запекается его любимая утка. С яблоками. Как когда-то….

Запах тёплый, уютный, сладковатый.

Память настойчиво возвращает меня на шесть лет назад в тот роковой день.

Тогда я тоже ждала. Тогда я тоже верила.

Вспоминаю, как готовила праздничный ужин к годовщине свадьбы. Накрыла стол, поставила в центр тарелку с уткой – румяной, блестящей, как янтарь.

Как сидела и ждала.

Но так и не дождалась.

Вместо праздника пришлось собирать вещи и возвращаться к родителям в Москву…

Сейчас всё то же самое. Только рядом сидит дочка и наивно верит, что папа придёт.

Часы тикают. Шесть. Семь. Восемь.

Телефон молчит.

Надя играет на полу с куклой, но я чувствую, как её настроение меняется. Она часто поглядывает на дверь. Слушает каждый звук в подъезде.

И когда стрелка переваливает за девять, она подходит ко мне и тихо спрашивает:

– Мам, а папа задерживается?

Горло перехватывает.

– Да, малыш. Задерживается. Но обязательно придёт.

Она кивает, но в глазах уже блестят слёзы.

Те самые – тихие, детские. В которых больше боли, чем в словах взрослых.

Папа опять не пришёл. Опять обманул.

Я отворачиваюсь, чтобы она не видела, как у меня дрожит подбородок.

Когда часы показывают десять, я сдаюсь.

Достаю утку из духовки. Запах будто душит. Я не могу на неё смотреть.

Это блюдо как чёрная метка.

Открываю мусорное ведро и сбрасываю туда утку вместе с подносом.

– Мам! – Надя всхлипывает. – Ты что?!

– Всё в порядке, – говорю, вытирая руки. – Мы закажем пиццу. Устроим настоящий праздник!

Она послушно кивает, стараясь не показывать, что ей обидно.

Я заказываю пиццу с ветчиной и ананасами. Она любит именно такую.

Через сорок минут курьер звонит в дверь.

Мы садимся за стол. Пьём лимонад и сок. Улыбаемся через силу.

Праздник для брошенных девочек…

И вроде бы даже теплеет внутри от довольной улыбки Нади, но потом дочка с самым серьёзным лицом на свете говорит:

– Мам, а давай папе оставим два кусочка? Вдруг он придёт голодный, а мы всё съели?..

Всё рушится в одну секунду.

Как будто кто-то сорвал предохранитель. Дёрнул стоп-кран…

В груди поднимается волна ярости, горячая, душная. Перед глазами вспыхивает красная пелена. Пальцы дрожат.

Хочется закричать. Швырнуть всё к чертям. Разбить тарелку, окно, сердце Прокудина растерзать на кусочки…

Но я глотаю крик.

– Хорошо, малыш, – говорю ровно. – Оставим. А теперь иди поиграй. Я скоро приду.

Она уходит, осторожно ступая босыми ножками по ламинату. Тапочки скинула под стулом, как делает почти всегда. Но я не бегу следом и не подсовываю ей обувь.

Выдыхаю. Вытираю губы салфеткой. Закрываю дверь на кухню.

Достаю телефон.

Долгий вдох. Один. Второй. Третий…

Я не хочу больше ждать. Не хочу быть запасным аэродромом.

Сейчас я поставлю точку.

Подхожу к окну, нажимаю на номер Прокудина.

Гудки длинные, ленивые. Он не берёт трубку, но и не сбрасывает.

Жанна там, наверное.

Жанна, у которой кольцо, кровать, место рядом.

Может, они ужинают, смеются, целуются.

А я – идиотка – жарю утку и верю в чудеса.

– Да, слушаю, – чужой мужской голос в трубке. Не Назар.

Сердце делает кульбит.

– Добрый вечер. Позовите, пожалуйста, Назара Сергеевича.

– Кто его спрашивает? – тон усталый, ровный, бесцветный.

От него веет больничной стерильностью, и у меня по коже бегут ледяные мурашки.

– Это... его жена. Точнее, бывшая. Передайте, пожалуйста, что я хотела поговорить о дочери.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

– Ваш бывший муж попал в аварию, – наконец произносит мужчина. – Сейчас в реанимации. Прооперирован. Состояние тяжёлое, его ввели в искусственную кому.

Мир гаснет.

Пол уходит из-под ног.

Я хватаюсь за край стола, но пальцы не слушаются.

Сажусь, потому что иначе рухну.

Голова кружится, сердце бьётся где-то в горле.

– Я... Я могу его увидеть? – шепчу.

– Не сегодня. И не завтра. Оставьте номер, доктор вам позвонит. Вы единственная родственница?

– Нет... – губы не слушаются. – У него... у него есть жена.

Пауза.

Потом тихий, почти сочувственный вздох.

– Жена была с ним в машине. К сожалению, нам не удалось её спасти.

Телефон выскальзывает из пальцев и падает на пол с глухим стуком.

Короткие гудки звенят, будто удары по вискам.

Я не поднимаю трубку.

Не могу.

Смотрю на отражение в стекле окна на себя: лицо бледное, губы дрожат.

Я вижу женщину, которая ненавидела, злилась, ждала, проклинала – и всё равно любила.

Он лежит где-то там. Между жизнью и смертью.

А я здесь – и не знаю, как жить дальше.

– Господи... – шепчу. – Только не забирай его. Пожалуйста...

И впервые за шесть лет – молюсь.

Без гордости. Без обид. Без слов.

Молюсь за человека, который разбил мне жизнь.

И сердце.

И всё равно остался моим…

Глава 31

Вероника

Я не помню, сколько сижу вот так на стуле с руками, свисающими вдоль тела.

Всё вокруг словно затянуто мутной плёнкой: тиканье часов в гостиной, слабый свет ночника в детской, гул улицы за окном.

Надя смеётся в своей комнате – тихо, над куклой, не подозревая, что мир только что треснул по шву.

Мне кажется, я больше не дышу.

Глаза упираются в телефон, валяющийся у ножки стула, как в раненое животное.

Странно: пластик холодный, безжизненный, но от него тянет чем-то страшным.

Не решаюсь его поднять – будто там, внутри, может прозвенеть ещё один звонок, и тогда… всё закончится окончательно.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не потерять равновесие. Пол плывёт.

Мозг цепляется за факты, пытаясь найти хоть что-то, за что можно удержаться:

«Жив. Просто в коме. Значит, дышит. Значит, сердце бьётся».

– Мам? – голос Нади звучит из коридора. – Ты обещала со мной поиграть.

Резко поднимаю голову, растираю ладонями лицо, натягиваю улыбку, которая кажется маской.

– Всё в порядке, солнышко. Мамочка просто немного устала.

– А папа?.. – она не договорила, но я чувствую, как вопрос висит между нами.

Делаю шаг к дочери и обнимаю. Прижимаю к себе крепко, будто боюсь, что она растворится.

Она пахнет ананасами, мёдом, мылом и чем-то домашним, тёплым. Тем, что удерживает меня от безумия.

– Папа уехал по делам. Мы скоро поедем к нему. Хорошо?

Она кивает, не задавая лишних вопросов.

Это ведь уже было…

Я уже убеждала её, что папа в командировке…

Дети чувствуют ложь, но прощают быстрее, чем взрослые.

Уложив Надю спать, звоню родителям. Папа быстро берёт трубку и отвечает сонным голосом:

– Ника? Что-то случилось?

– Да, папа. Назар попал в аварию. Мне нужно в больницу. Можешь приехать и посидеть с Надей?

– Конечно, дочка. Буду через час, – не задавая лишних вопросов, отвечает отец.

* * *

Полночь. Двор тонет в холодном тумане, лампы во дворе мигают. Воздух как мокрая вата.

Не помню, как одевалась. Провалы в памяти со вчерашнего дня. Возможно, эжто лекарство, а может просто последствия стресса…

На мне тёплый свитер, джинсы, пальто застёгнуто наискось, волосы заплетены кое-как. На ногах кеды.

Я просто вышла…

Вышла в ночь.

Меня наверняка не пустят к Прокудину, но я не могу сидеть дома…

Такси приезжает через десять минут.

Водитель – молчаливый мужчина с усталым лицом и запахом сигарет в машине. Я называю адрес больницы, и он кивает.

Дороги мокрые, асфальт блестит под фонарями. Дворники на лобовом стекле ходят ритмично, будто считают секунды.

Каждое движение приближает меня к чему-то неизбежному.

Смотрю в окно: мокрый город, вывески аптек, редкие прохожие, прижимающие к щекам телефоны.

Живут. Разговаривают. Дышат.

А у меня всё будто остановилось…

Телефон в кармане вибрирует – от страха подпрыгиваю.

Сообщение от врача: «Приёмное отделение. Второй корпус. Скажите, что вы родственница Прокудина».

Родственница…

Это слово впивается, как нож.

Бывшая жена. Не родственница.

Но других у него больше нет.

Больничный холл встречает ослепительным светом и запахом кофе. Охранник стоит у автомата и ждёт, пока струйка доверху наполнит стакан ароматным напитком.

Белые стены, белые халаты, светлый линолеум – будто весь цвет вытравили из мира.

Я подхожу к стойке. Девушка в регистратуре зевает, потом поднимает взгляд.

– Здравствуйте, я к Прокудину Назару Сергеевичу, – говорю.

Голос хриплый, будто я плакала.

– Реанимация, – кивает она и показывает направление. – Третий этаж, налево по коридору. Но вас туда не пустят, только через врача.

– Да, врач написал, что могу приехать. Может, это наша последняя встреча с… мужем.

Она смотрит с сочувствием. Выдаёт мне шапочку, маску, голубую накидку и бахилы.

– Идите. Попробуйте.

Я поднимаюсь по лестнице. Пахнет лекарствами, антисептиком и страхом. С каждым шагом воздух становится тяжелее.

На третьем этаже тихо. Слишком тихо. Только жужжание ламп и писк приборов, как протяжный реквием по надежде…

У дверей реанимации меня встречает мужчина лет пятидесяти в белом халате.

– Вероника Андреевна? – спрашивает.

Я киваю.

– Пойдёмте в ординаторскую.

Он ведёт меня в маленький кабинет с узким диваном и задёрнутыми на окнах жалюзи. Кивком указывает мне на кресло, сам садится за стол, активирует планшет и смотрит на экран.

– Он поступил около четырёх часов дня, – говорит спокойно, но в глазах отражается усталость. – ДТП. Лобовое столкновение.

Я слушаю, но не понимаю слов. Всё как под водой.

– Состояние крайне тяжёлое. Черепно-мозговая, переломы, внутренние повреждения. Мы сделали всё возможное. Сейчас он в медикаментозной коме.

– Он… он выживет? – выдыхаю, не замечая скользящих прозрачными дорожками слёз.

– Шансы... они есть, – доктор не договаривает и отводит взгляд. А я хватаю его за руку. Читаю на бейджике имя и фамилию, начинаю горячо шептать:

– Алексей Александрович, пожалуйста, пустите меня к нему! Я хочу его увидеть! Подержать за руку…

Врач смотрит с сочувствием:

– Нет. Нельзя. Только через стекло. Пойдёмте.

Он ведёт меня к двери, за которой гудят аппараты. Сердце выскакивает из груди.

Мы останавливаемся у стены со стеклянным окном. Делаю шаг и трогаю прозрачную перегородку заледеневшими пальцами.

И в тот же миг всё во мне рушится…

Назар лежит на больничной койке. Бледный, с кожей, похожей на тонкую прозрачную бумагу. Лицо в ссадинах, губы потрескались, на голове – бинты.

Грудь вздымается с усилием – ритмично, но неестественно ровно. Аппарат шипит, мигает зелёными цифрами и красными полосками, к руке присоединена капельница.

– Назар… – шепчу, и голос ломается.

Всё, что было злостью, обидой, болью – смывается, как грязь.

Остаётся одно: страх.

Страх его потерять…

Единственного мужчину в моей жизни, которого я любила…

Первого и… последнего.

– Ты слышишь меня? – почти беззвучно. – Если хоть немного слышишь, борись. Слышишь? Борись!

Не знаю, сколько я так стою. Только чувствую, как немеют ноги.

Врач не трогает меня за плечо и тихо говорит:

– Вам нужно отдохнуть. Поезжайте домой. Я позвоню, если что-то изменится.

Я киваю, но не двигаюсь. Не могу.

А после сижу в коридоре на холодной лавке. Пальцы дрожат, зубы стучат, голова гудит.

Рядом проходит медсестра с тележкой, кто-то ругается по телефону, кто-то за дверью «Только для персонала» смеётся.

У всех своя жизнь.

А у меня – палата за стеклом, где Назар дышит чужим воздухом.

И даже не сам.

Дышит за него аппарат…

Закрываю глаза и вспоминаю дочь. Как она сегодня утром спросила: «Мам, а папа придёт?»

Я обещала. А теперь не знаю, сдержу ли это обещание…

Слёзы текут сами, тихо, уже привычно. Прячу лицо в ладонях и шепчу:

– Господи, пожалуйста, пусть он выживет! Я всё прощу! Только пусть выживет...

Выхожу на улицу, вдыхаю ночной воздух. Он холодный, влажный, пахнет неотвратимой осенью.

Где-то вдалеке начинает накрапывать дождь. Капли падают на лицо, смешиваются со слезами.

Я иду к дороге, держась за сердце, которое бьётся неровно и ноет так, что мне больно дышать.

В приложении вызываю такси и поднимаю глаза к ночному небу.

– Жанна, отпусти его, пожалуйста, – шепчу. – Не ради меня. Ради дочери.

И мне кажется, что вижу скользнувшую по небу звезду.

Услышала? Согласилась?

Если завтра Прокудин придёт в себя, значит, у нас всё будет хорошо.

Из-за поворота выезжает жёлтый автомобиль. Я сажусь в машину и еду домой с намерением завтра сюда вернуться...