Текст книги "Болотные огни (Роман)"
Автор книги: Ольга Чайковская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
– От своей матери я не имею тайн.
– Но у меня… для меня… В общем, мне нужно было бы поговорить наедине.
– Что-то странно мне ваше желание разговаривать со мною наедине.
Левка задумался. Мама, как прежде, была недвижна. Борис терпеливо ждал. Весь его вид говорил, что он никого не торопит и ни на чем не настаивает.
Как видно обдумав все и придя к решению, Левка сказал довольно резко:
– У меня сейчас нет времени, самое большее полчаса. Я тебя прошу, мама, зайди к Титову и передай Николаю эту записку. Я буду вслед за тобой.
– Ну давайте, – так же резко обратился к нему Левка.
«Все пока идет как по маслу, – думал Борис, – у Титова сейчас облава, милиционеры проверяют документы, и будут проверять до самого утра. Маме придется там посидеть. Да здравствуют серьги, на них ушло минут двенадцать! Теперь все зависит от того, удастся ли вызвать Левку на разговор настолько длинный, чтобы успел подойти Костя с обещанными комсомольцами».
Причины, заставившие Левку согласиться на разговор, были тоже более или менее ясны Борису. Во– первых, Левке было любопытно; во-вторых, должно быть, он полагал, что розыск посылает ему парламентера.
– Только поскорее, – бросил он.
Легко сказать – поскорее: Борис решительно не знал, о чем они будут разговаривать. Он старался обдумать предстоящий разговор, когда шел сюда, – другого времени у него не было, – однако ничего разумного ему в голову не пришло. Лучше всего было бы завести один из тех злых шутовских разговоров, до которых Левка был такой охотник. Он даже вспомнил их встречу v Морковина и Левкину фразу о кофточке и записке. Ну, здесь скажи только слово, Левка так и кинется в этот разговор. Все на свете позабудет. Однако и тогда, по дороге к Левке, и сейчас, глядя Левке в лицо, Борис понимал, что не сможет заговорить о Ленке или о чем бы то ни было, что имеет к ней отношение. Даже мысль о ней здесь, в Левкином логове, была невозможна. И опасна потому, что у Бориса от ярости начинала кружиться голова.
Представиться перебежчиком? Левка не поверит. А впрочем, поверит, особенно теперь, когда считает себя господином положения, – поверит. Но тут Борис не мог себя заставить. Ему казалось, что даже такая получасовая игра в измену сама по себе была уже изменой.
Есть еще одна тема, тоже очень острая, которая, конечно, заинтересует Левку, и даже очень, но ее касаться уже просто страшно.
– Извините, – сказал Левка, – вы… помолчать сюда пришли?
Борис неопределенно улыбнулся.
– Знаете, – сказал он, – есть разговоры, которые не так-то просто начинать…
Долее молчать было действительно невозможно.
Левка смотрел на него с любопытством. Выхода не было.
– Как вы знаете, – начал Борис, – заместителем начальника розыска у нас Павел Михайлович Водовозов, – и остановился.
Эта пауза была непритворной и нерассчитанной. Он со страхом увидел, что Левка улыбается. При улыбке Левкин рот как-то проваливался, отчего лицо становилось старушечьим и противным.
– Был такой Павел Михайлович, – слегка потягиваясь и по привычке поправляя ремень, сказал он.
Борис уже горько сожалел о начатом разговоре, однако отступать было поздно. Единственное утешение состояло в том, что Левку эта беседа действительно занимала, – сейчас весьма слабое, впрочем, утешение.
– Нет теперь Павла Михайловича, – весело продолжал Левка.
Борису показалось, что на том его силы и кончились. Сейчас он встанет, вынет свой «Смит и вессон»… Он заметил, что рука его, лежавшая на столе, дрожит мелкой дрожью, и тотчас убрал ее под стол. Ничего, главное – это протянуть время, любой ценой. Только не слишком ли велика цена?
– Странная была раз у меня встреча, – начал он, – шел я как-то по лесу – сказать правду, разыскивал я лесную сторожку, в которой, как мне сказали, должны собираться ваши ребята. Иду я…
Борис долго и с подробностями рассказывал о своей встрече с Водовозовым. Левка слушал очень внимательно.
Костя все не шел.
Борис с ходу стал придумывать и рассказал, что Водовозов встретился с кем-то в лесу, и начал даже передавать вымышленный разговор.
Наконец Борис замолчал и выжидательно посмотрел на Левку.
– Ну и что? – опросил тот.
– Не знаю, – ответил Борис и опустил глаза, чтобы не видеть его подлой улыбки.
Сейчас Левка ему скажет: «Не морочь мне голову», встанет и уйдет. Но Левка этого не сделал.
Он по-прежнему улыбался, просто сиял.
– Вот вы чего захотели, – сказал он. – Да, Водовозов все видел и понимал куда лучше, чем ваш болван Денис.
Борис поиграл пальцами по ручке револьвера, лежавшего в кармане, – это его немного успокоило.
«Может, с Коськой что-нибудь случилось?» Черное окно, в которое должны ему постучать, молчаливо смотрит ему в спину.
– Вы захотели знать, – продолжал Левка, – что сообщал мне Водовозов и сколько я за это плачу.
Борис вскочил и стал вытаскивать револьвер, который зацепился за подкладку кармана.
– Руки вверх! – крикнул он отчаянно, вырывая револьвер вместе с подкладкой и направляя его на Левку так, что плясавшая мушка была где-то около Левкиной переносицы.
Левка медленно встал и пошел на него, не вынимая даже рук из карманов.
– Стреляй, – сказал он презрительно, – стреляй в меня, болван, накануне суда.
В окно уже стучали, но Левка, кажется, не слыхал. Не отводя револьвера, из которого он действительно не мог стрелять, Борис стал отступать к двери.
– Ступай, ступай, – приговаривал Левка, надвигаясь на него, – великий мастер сыска, дерьмо собачье.
Борис уже был в передней и отпирал дверь. За дверью в темноте стоял беспризорник. Это был не Костя, а беспризорник.
– Левка, – быстро сказал он, – у Титова облава.
– Хорошо, – так же шепотом ответил Борис, – беги.
Когда Левка подошел, он уже захлопнул дверь. Теперь они стояли рядом в узкой передней.
– Отойди, – угрюмо сказал Левка.
Чтобы предотвратить удар, Борис кинулся вперед и, бросив револьвер, схватил Левку за горло, с отвращением чувствуя под пальцами сильно вздувшиеся жилы.
– Нет, не уйдешь, – хрипел он, – сегодня посидишь дома, гад, до завтрашнего суда.
В дверь и окно уже стучали ребята из укома.
Глава III
И вот наступил следующий – четвертый – день суда.
Как всегда, вышли из-за маленькой дверцы и заняли свои места судьи; как всегда, ввели подсудимого. Все заметили, что он был бледнее обыкновенного – видно, предыдущее заседание не прошло для него даром.
Борис, как всегда, искал глазами Берестова, которого в розыске до сих пор не было и которого он надеялся увидеть здесь, но не нашел. Это его беспокоило. Однако ему оставалось одно – выполнять поручение, данное ему Денисом Петровичем: не спускать глаз с Левки и находиться возможно ближе к нему во время процесса. Он не без злорадства смотрел на помятую Левкину физиономию. Сам он, впрочем, был не лучше, оба они, по одной и той же причине, не спали эту ночь.
Заседание началось в тишине, и тишина эта стала особенно напряженной, когда во весь свой рост, как– то особенно торжественно поднялся Макарьев.
– У меня вопрос к свидетельнице Романовской, – сказал он.
Когда он поднимался, то все ждали чего-то очень важного и значительного и были поэтому разочарованы.
– Хватит уже вопросов. Надоели вы с вашими вопросами, – проворчал кто-то в толпе, но защитник не обратил на это никакого внимания.
– Гражданка Романовская, – сказал Макарьев, – расскажите суду, что вы делали в ночь на двадцать первое августа и особенно двадцать первого.
Все насторожились. Не столько сам вопрос и даже не тон его заставил всех насторожиться, сколько неестественно побледневшее лицо Кукушкиной.
– Суд ждет.
Она продолжала молчать, а глаза ее остекленели настолько, что казалось, проползи по ним муха, они и тогда не сморгнут.
– Итак, можете вы вспомнить, что вы делали в это время?
– Нет!
– Окончательно нет?
– Нет!
– Ну нет так нет, – мирно сказал Макарьев, – очень хорошо.
Однако по лицу Кукушкиной было видно, что все это совсем не хорошо, а очень плохо.
В зале переглядывались. Васена опять задвигалась на стуле.
– А вот этот пакет, – защитник поднял над головой какой-то сверток, – вы видели когда-нибудь?
– Нет! – крикнула Кукушкина.
– Нет – не надо, – опять мирно сказал Макарьев и начал свою речь.
– Уважаемый прокурор, – сказал он, – представил нам здесь такую картину: вредитель-спец хотел совершить диверсию, но был остановлен рабочими парнями. И все получилось у него правдоподобно. И уж конечно здесь возможен только один приговор: смерть.
– Какие глупости он говорит, – сказала в этом месте бабка Софья Николаевна.
– Все правдоподобно, – продолжал Макарьев, – если предположить, что спец – это вредитель, а парни– наши рабочие парни. Но вот я пришел со строительства, там рабочие бунтуют, кричат: «Не верим». И. это они послали меня защищать. Известно нам и другое: до революции Дохтуров помогал большевистским организациям. Не «пресмыкался перед буржуем– хозяином», а помогал большевикам. Картина становится иной, не правда ли? Это с одной стороны. А с другой: что, если свидетели обвинения не наши рабочие парни? Пусть даже и не бандиты, которыми их считает весь город. Просто – рабочие ли они парни? Спросите в мастерских, где они работают – Латышев и Карпов, – спросите, как они работают, вам скажут: «Почти совсем не работают». Кто же больше дал нашему народу, Латышев или инженер?
Да, наш суд классовый, суд пролетарский, но это значит, что он самый справедливый суд на свете. И, видно, все сложнее, чем это думает прокурор. Я тоже могу просмотреть это дело с начала до конца и показать, что каждый факт может быть истолкован совершенно противоположным образом. Ну давайте. Вы говорите: пытался взорвать поезд с людьми, ранен на месте преступления. А я отвечаю: насильно под пистолетом приведен в поле, свален выстрелом и потом притащен к дороге. Какие у вас доказательства? Только то, что инженер был найден около путей, вот и всё, но сам ли он туда пришел, или его принесли, на этот вопрос вы ответить не можете. А мы можем представить медицинский акт, в котором сказано, что инженер был ранен не за пять – десять минут и даже не за двадцать, а за полтора часа, не меньше. Что же делали эти парни полтора часа около дороги, если они, по их словам, только и успели, что выстрелить, пробежать навстречу составу и убедиться, что он стоит. Поезд, между прочим, стоял очень близко от места происшествия, бежать до него нужно было минут пять, не больше, а увидеть можно было сразу, почти сразу, несмотря на туман. Значит, здесь у Курковского что-то не получается, в то время как все это подтверждает показания инженера, который говорит, что в него выстрелили довольно далеко от пути. Почему же прокурор верит компании Курковского, а инженеру не верит? Вы говорите: у инженера найдена крупная сумма денег, источник которых он не может объяснить. А как он мог бы объяснить, если ему эти деньги подложили? Вы говорите: даже сын инженера считает его диверсантом. Ну а что, если те же самые бандиты, которые устроили пьесу с диверсией, сами толкнули мальчика на донос. Вам не кажется ли, что это было бы им в высшей степени выгодно – убрать его из дому в тот вечер, а одновременно направить угрозыск по ложному следу.
Я недаром задавал тут вопросы про сиреневые кусты. Разговор, который слышал Сережа Дохтуров, происходил в сиреневых кустах, но ведь, по показаниям Латышева, в этих кустах стояли именно они, Курковский и Латышев. Где же были диверсанты? Латышев говорит, что тоже в кустах, однако в тех кустах, о которых идет речь, четверым никак не поместиться: они не только не могли бы стоять здесь, не видя друг друга, они толкались бы. Не проще ли предположить, что в кустах были всего два человека, Курковский и Латышев, а диверсантов и вовсе не было?
Вы говорите: вещественные доказательства. А не кажется ли вам, что в карманы инженера напихано слишком много вещественных доказательств: и оружие, и шнур, и перчатки, которые, кстати сказать, все равно на руку подсудимого не лезут. Ведь не лезут?
– Браво, Митька! – крикнул какой-то густой бас.
Вдруг Борис заметил, что у двери стоит Берестов.
Тщетно Борис всматривался в его лицо – оно ничего не выражало. Казалось, что Денис Петрович дремлет. Он даже качнулся, кажется, а потом с трудом открыл глаза и повел сильным плечом, словно его знобило.
– Видите, – продолжал Макарьев, – я вас бью вашим же оружием, прокурор. У меня получается все так же убедительно, как и у вас. Кому из нас верить? Только фактам, говорите вы. Очень хорошо. Но прежде чем обратиться к ним, нужно установить, факты ли они на самом деле. Вы говорите, все ясно, высшая мера – и точка. Э, нет, тут живой человек. И все совсем не ясно, а, наоборот, темно. Общего же у нас с вами только одно: ни вы, ни я ничего суду Не доказали. Вы не доказали виновности, я же не доказал невиновности.
– Ничего себе, – сказал кто-то в толпе.
– Уже по одному этому, – спокойно продолжал Макарьев, – есть все основания отложить это дело к доследованию. Тем более, что обнаружено еще одно преступление, уже совсем таинственное и требующее особого разбирательства. Однако мне хотелось бы прояснить это темное дело. Я не знаю, как полагается по кодексу, только лучше всего дать слово начальнику розыска. Он знает.
– Берестова! – крикнул кто-то.
– Берестова, Берестова! – выкрикивала толпа.
Денис Петрович поднялся на сцену. Он стоял и молчал довольно долго, собираясь с мыслями. Зал затих в ожидании.
– Меня здесь упрекали, – начал он, – что, дескать, я хотел защитить инженера. Правильно. Я хотел его защитить от бандитов. Кстати, это входит в мои обязанности начальника уголовного розыска. Упрекали нас и в том, что плохой мы розыск. Это может быть. А пока я расскажу вам об этом деле. Есть здесь в городе одна девушка, которой теперь, как говорится, я обязан по гроб жизни. Познакомились мы с ней случайно, встречались только на улице. Как-то раз приходит ко мне наш сотрудник Рябчиков и говорит мне – так, мол, и так, творится с нею что-то неладное, то и дело подходит к розыску, словно бы что-то ей нужно сказать. Поговорите, мол, с нею. И чего это она за Романовской ходит? А наш сотрудник Рябчиков, надо вам сказать, очень приметливый человек.
Можете себе представить, что случилось с Нюркой, когда Берестов – сам Берестов! – подошел к ее домишку.
– Как поживаешь?
В грязном халате, о который она поспешно вытирала руки – прямо ладонями о живот, – Нюрка стояла опустив голову, как преступница.
– Говорят, ты хотела со мной поговорить?
Она отчаянно глотнула и кивнула головой.
– Присесть у тебя здесь можно? – спросил он и сел прямо на крыльцо. – Ох и устал же я, Нюрка, когда бы ты знала! Ну давай, выкладывай, что там у тебя.
Дрожа и запинаясь, Нюрка стала рассказывать. И чем дальше она рассказывала, тем больше убеждалась, насколько важен ее рассказ. Лицо Берестова было очень серьезно.
– И теперь ты ходишь за ней, когда она выходит из дому с пакетом?
Нюрка кивнула. Глаза ее блеснули.
– И сидишь дома, караулишь, когда она выходит без пакета?
Нюрка опять кивнула.
– А как же при этом твой ларек?
Тут она вновь виновато опустила голову. Ларек был заброшен.
– Ну, словом, – продолжал Берестов, – мы с Анной Кузьминичной Парамоновой, о которой я вам только что говорил, и еще с одним работником розыска днем, когда Романовской не было дома, открыли ее комнату, нашли этот сверток и…
Тут произошло нечто неожиданное. С грохотом, все враз вскочили Левкины парни, сам Левка оказался на подоконнике. Страшно грохнул выстрел, в низких сводах показавшийся мощным взрывом, кто-то упал – как потом оказалось, это поскользнулся Борис; завизжали женщины. Все повскакали с мест, чуть было не началась паника. Потом стало видно, что работники розыска вместе с милиционерами скручивают Левкиных парней, что Морковин держится за ухо, из которого каплет кровь, а Левки в клубе нет. Ему удалось бежать через окно, настолько, впрочем, хлипкое, что вышибить его не представляло никакого труда.
С этой стороны клуба никого не было – толпа стояла у входа с другой стороны. И надо же было случиться, что только один милиционер Васильков видел, как со звоном вылетело стекло и на землю тяжело спрыгнул Левка с револьвером в руке. Он побежал к ограде, и – можете себе представить? – Васильков устремился наперерез. Васильков! Левка не выстрелил – выстрел привлек бы сюда всю толпу, стоявшую у входа, – а милиционер не успел вынуть свисток и не догадался крикнуть. Так молча бежали они под углом друг к другу – кто раньше добежит до ограды. Милиционер наддал, и они встретились шагах в десяти от нее.
Васильков был мал ростом, однако обладал большой головой. Сознательно ли он решил использовать это свое преимущество, или действовал по счастливому наитию, только он, разбежавшись, ударил Левку головой в живот. Когда Левка поднялся, около него был чуть ли не весь город.
Заседание возобновилось только через час, когда все приутихло, ухо прокурора было перевязано, а скрученные бандиты водворены на свои места. Впрочем, и после того, как суд начали снова, зал долго не мог успокоиться. Екатерина Ивановна все дрожала и куталась в старый платок, а Васена то и дело возбужденно оглядывала зал. Встал судья.
– Свидетельница Романовская, что вы можете сказать по поводу этого пакета? Это письмо, если не ошибаюсь?
Романовская молчала.
– Дура ты, Романовская, – вдруг с раздражением сказал Берестов, – неужели ты не понимаешь? Ведь плохо, плохо дело, совсем плохо. Подозрение на тебе.
Тогда Романовская медленно поднялась и покорно стала рассказывать, что произошло в ночь, когда исчез Водовозов.
– В ту ночь, – начала она, – Павел Михайлович взял меня с собою на задание…
– Ой врешь, собачья дочь! – крикнул кто-то.
– Нет, правда, – тихо сказала Кукушкина и опустила голову.
Странно было видеть, как эта женщина в военной гимнастерке, при ремнях и кобуре, потупила голову и что-то шепчет.
– Я могу разъяснить, – привставая, сказал Ряба, – никогда он ее на задания не брал и никогда бы не взял. Она пошла сама, как не раз, словно собака, за ним ходила. Правильно я говорю?
Кукушкина не отвечала.
Именно так это и было. Она пошла за Водовозовым без всякого разрешения. Был дождь, все хлюпало, гудело и свистело. Павел Михайлович не мог ее услышать. В эту ночь Кукушкина недаром двинулась следом за Водовозовым: она не верила, что он пошел на задание, ей казалось, что здесь замешана женщина, она была почти убеждена в этом, – почему, и сама не могла бы сказать. Просто она знала, что здесь замешана женщина и что она, облеченная властью Кукушкина, этого не допустит.
Дождь хлестал по кожаной куртке, за шиворот лило, волосы липли к лицу, юбка вязла в ногах. Впереди Павел Михайлович вышагивал навстречу дождю и ветру. Они прошли город, а затем, к удивлению и страху Кукушкиной, направились к лесу.
Она понимала, что нужно вернуться, что идти дальше и бессмысленно и опасно, однако двигалась вперед, каждую минуту надеясь, что повернет назад. Кроме того, ей стало страшно, и знакомая фигура впереди успокаивала ее: если что-нибудь случится, можно будет позвать на помощь. Он ее, конечно, страшно обругает, но не оставит одну.
Однако на лесной дороге, залитой водой, она попала ногою в глубокую колею и растянулась, чуть не плача от обиды, злобы и боли в ноге. Сразу встать ей не удалось, некоторое время она сидела, чувствуя, как намокает юбка и вода наполняет сапоги. Ей хотелось завыть. Водовозова уже давно не было слышно.
Наконец она встала, пошла, как она думала, назад к городу, для чего свернула на боковую тропинку и долго по ней брела. На самом деле она углублялась в лес.
Вернулась гроза, небо вновь забилось и затрепетало, пробиваемое молниями, и Кукушкина долго стояла, прижавшись к толстой ели с ее грубой и мокрой корой. А когда все поутихло, она услышала, как кто-то с шумом продирается сквозь кусты. Потом шум внезапно утих, и она услышала тяжелое дыхание. Кто-то стоял и дышал. Она чуть было не обеспамятела со страху.
Треснул гром, и в просвете вздрагивающего неба она увидела Водовозова. Он не шел, он все время падал, наваливаясь на деревья. Мокрое лицо его с налипшими волосами было искажено, зубы скалились. Даже Кукушкиной стало ясно, что дело плохо. Она преодолела страх и подошла ближе. Увидев ее, он стал хватать рукою кобуру, все время не попадая. Потом начал валиться на молодую сосенку, подминая ее под себя, огромный в своем кожаном пальто.
– Слушай, – сказал он вдруг, – мне не дойти.
Думала ли она когда-нибудь, что окажется с ним одна ночью в лесу и что единственным желанием ее будет бежать от него без оглядки? «Никогда мне не объяснить, как я здесь оказалась, – думала она, – а тут еще Берестов, он только и ждет, чтобы я оступилась. Все пропало, все пропало…»
– Он что-то говорил мне, – продолжала Кукушкина, – но что, я не могла понять. Все просил взять какое-то письмо у него дома; мне казалось, что он бредит. А потом он дал мне ключ. Долго плутала я по лесу и только к утру вышла на какой-то полустанок.
Кукушкина рассказывала, не замечая, как потемнели лица ткачих, какой грозный гул нарастал в зале. Лишь только она кончила, поднялась Васена, всем показавшаяся в этот раз величественной и толстой.
– Куда был ранен Водовозов? – спросила она.
– Я… не знаю. В грудь.
– Ты не знаешь? – зловеще повторила Васена. – Ты даже не подошла к нему. Ты, гадюка, оставила его одного в лесу помирать. В спину, в спину его ножом ударили, сучья ты дочь! Вот кого судить-то надо!
– Я думала, он умер, Василиса Степановна, – прошептала Кукушкина.
– Умер? Ну погоди.
Васена села. Наступила тишина.
– Кому адресовано письмо Водовозова? – спросил судья.
– Берестову.
– Почему же вы его утаили?
– Я это сделала ради Павла Михайловича, – прошептала Кукушкина.
– Так ли? – спросила Васена Берестова.
– Не совсем, – сказал тот. – Скорее из страха.
– Читай, Денис Петрович, – сказал судья.
Письмо это, написанное корявым почерком и переполненное грамматическими ошибками, приведено здесь в более или менее исправленном виде. Вот оно.
«Здравствуй, Денис Петрович, если ты получишь это письмо, то, значит, меня уже нет на белом свете. На этот случай его тебе и пишу.
Я начну издалека. Я долго молчал и теперь буду длинно рассказывать. Помнишь Дроздовку, где мы с ребятами восстанавливали советскую власть? Не стану рассказывать, как да что, только попал я на обратном пути в соседнюю с ней деревушку, к одной знакомой женщине, – та мне только что не в ноги: выручай, Паша. Что такое? Ведет она меня в клеть, и вижу: в полутьме – луч такой пыльный из окна – лежит на тулупе мальчишка в сапогах и спит. „Вот, – говорит она, – спасай эту девочку, смотри, как парня ее вожу, кругом солдатня“. – „Что же я могу сделать?“ Это я. „Да ты, говорит, начальство“. Посуди сам, какое я был тогда начальство. Но в одном она была права: девочке, без отца, без матери, в деревне, где час назад шла пальба, а завтра, может, будет втрое, делать было нечего. Словом, я взял ее с собою.
Отряд наш уже ушел, коней у нас не было, пошли мы с ней, рабы божие, через лес пешком. Смешно вспомнить. Идем. Молчим. Она делает вид, что ноль внимания, и я вида не даю. Каким же я молодым был тогда – всего три года назад. Но разглядеть ее, конечно, разглядел. Вышагивает в своих сапожонках, но видно, что слабенькая.
Так бы, может, и вообще ничего не было, если бы в сумерки в лесу не напоролись мы на дезертиров.
Было их всего человека четыре, и, как видно, они нас испугались больше, чем мы их, но один из них со страху стал палить и попал, дурак паршивый, мне выше локтя. Сказать правду, мы бы с тобой это и за рану не посчитали, но спутница моя отнеслась ко всему ужасно серьезно. Уж она и примачивала и прикладывала – все так важно, смешно было смотреть.
На ночь костра мы не разводили, просидели до свету под моей курткой. Девчушка, пока перевязывала, так ко мне попривыкла, что теперь привалилась к моему боку и уснула. Так и спала, уткнувшись лицом в карман моей гимнастерки. Помню, все вздрагивала.
И вот я поселил Машу в городе у дальней своей тетки, а сам сразу же уехал в армию. Вернулся через полгода. Жили они без меня плохо, меня, видно, ждали, только обо мне и говорили. Я для них стал вроде каким-то сказочным богатырем. Маша при виде меня и краснела и белела, а потом, гляжу, стала поплакивать. Помню, вывел я тогда ее для объяснения в сад: давай, мол, выкладывай, что с тобой такое. Никак не могла сказать, а потом вдруг взглянула да как брякнет: „Ведь вам на дворянках жениться нельзя?“ – „Почему же нельзя?“ – говорю. Она опустила голову, хочет сказать, губы дрожат, ну никак не может, несколько раз собиралась, пока сказала:
„А ведь я офицерская дочка“.
Потом, помнишь, была Украина, потом польский фронт, потом Булах-Булахович. Я тебе говорил тогда: „Меня невеста ждет“, полушутя, но и полусерьезно.
Я сам ее очень ждал. Почта тогда ходила плохо, писем от них не было, и я не имел от них никаких известий, пока не приехал следом за тобой в наш город уже твоим заместителем. Дело было зимой. С вокзала пошел я к тетке, – оказалось, что она умерла, а куда делась Маша, никто не знал. „Голодали они очень“, – сказали соседи. Я был в исполкоме, и всюду– нигде она не записана, карточки на нее не выданы. Я собирался ее через наш розыск искать – и встретил в сумерках на улице. Господи, как изменилась! Не выдержал я, сгреб ее, мою, мою собственную, и думаю: ну теперь не отпущу. А одета она была – на голове-то треух с ушами, зато ноги стоят в снегу все одно что босые, чувяки какие-то. Снял я свои рукавицы, хочу ей хоть ноги одеть, а она ничего не понимает, „ты, ты“, – говорит. „Ну пойдем, говорю, где живешь?“ А она как-то помолчала и отвечает: „Здесь, у одной слепой бабушки“.
Уж не мальчик я, а ничего похожего не переживал, как была эта весна. Мы встречались то в лесу, то в поле, только домой она меня к себе никогда не звала – неудобно, говорит, и, кроме того, почему-то требовала, чтобы вместе нас никогда не видели.
Оба мы были очень заняты – я в розыске, она работала где придется: то билетершей в кино, то еще где-то, – с работой у нас в городе, сам знаешь, плохо. А потом выступала в клубе, где в ней души не чаяли. Кабы ты знал, какая веселая она была недавно, всего несколько месяцев назад. И кабы ты знал, как ждал я встречи с нею.
Мы ничего не скрывали друг от друга. Она мне про свой кружок, как она там Катерину играет; я ей рассказывал, как мы Сычова брали или кого там. Ох и боялась она, и ужасалась-то, смешно было смотреть. На самом деле-то это было не смешно, но об этом я только потом догадался. А тогда подсмеивался над нею. Наконец появилась Левкина банда. Как я ей про старушку убитую рассказывал, она так побелела, я думал – упадет. Стал ее утешать, уговаривать. Ничего, говорю, назавтра мы в засаду на дорогу пойдем, этих голубчиков поймаем, все будет хорошо.
Ты помнишь, как сидели мы с Борисом в этих засадах и как ничего не высидели. Мне и в голову ничего не приходило. Только раз как-то она спрашивает: сегодня-де опять пойдешь? Я сказал, пойду. Стала она вдруг так упрашивать, чтобы не ходил.
Что ты, говорю, служба, улыбаюсь, да и ничего со мной не будет. „Ах, ты не знаешь их!“ – прямо не сказала, а словно бы простонала она. „Зато ты знаешь“, – засмеялся я и опять ничего не понял. Но все– таки, когда мы и на этот раз просидели зря…
Нет, и тогда я ничего не понял, но стало мне странно, и вот почему. Рассказываю я ей, говорю: „Понимаешь, как мы на дороге – все тихо, а нас не было, они человека ограбили“. Тут она как зальется! Как плакала! Сейчас вижу ее – как плакала!
Стал я задумываться: тоска ее, страх ее, слепая бабушка… Как она живет, моя любимая, ведь я ничего не знаю. Стал расспрашивать – только хуже.
А случилось так, что еще до этого я сказал ей про больничные корпуса, куда мы должны были идти ловить бандитов. Маша знала, что назавтра мы туда идем.
Ну, Денис Петрович, навалилась на меня тоска. Такая это была тоска, ну – камень на сердце. Так я и знал, хотя себе и не признавался, что никого в корпусах не будет.
Когда вернулся я домой, она была уже у меня. Конечно, я мог, ничего не говоря, проследить за нею и узнать все, что мне нужно. Но я не мог бы следить за ней. Я просто спросил у нее.
Мне не нужно было ответа – по лицу ее, по тому, как упала она на постель, по тоске своей понял я, что все пропало. Это значит, что так решила она меня спасать от бандитов.
Я, Денис Петрович, света белого невзвидел. Стоял я, помню, над ней и думал: „Пристрелить тебя мало“, а хотелось ее в одеяло закутать – дрожала она, как мокрый щенок. „Ты же погубила меня, говорю, теперь мне только одна дорога – смерть“. А и в самом деле – разве не так?
Я уже раньше замечал, что с нею неладно. Сперва я думал, тоска, что нападает на нее, это из-за моей работы, – каждый раз, что я уходил на задание, она начинала метаться; я потом даже стал маленько подвирать. Но потом пошло хуже: она сделалась странная какая-то, то веселая, а то просила меня ее оставить. Это стало прямо идея какая-то, что я должен ее оставить. Только потом понял я, что это была ее попытка меня спасти. Раз даже хотела уехать. А с летом какая-то тихая стала. Это только в письме получается так связно, а на самом деле виделись мы урывками, я целыми сутками пропадал.
Я и потом никогда не спрашивал у Маши, как она попала к ним в руки (они звали ее Муркой), – об этом с ней и заговаривать было нельзя. Она не говорила, и я не пытал, но подозреваю, что через отца: ее отец, белый офицер, был расстрелян нашими, и, наверно, Левка знал об этом. Не раз заводил я разговор, что у нас дети за отцов не в ответе, она мне не верила. Впрочем, дело делалось постепенно, мышеловка расставлялась загодя, а захлопнулась она, когда приехал Левка.
Как я потом понял, дело обстояло так: Левка требовал от нее – подумать страшно, что она, такая слабая и несчастная и, что греха таить, немного сумасшедшая уже, была в руках Левки, – чтобы она заставила меня работать на банду, грозя, что убьет меня. И вот глупым умишком своим она рассудила меня спасать и делала все, чтобы я с бандитами не встретился. Но очень скоро она убедилась, что меня– то она спасает, а другие люди от этого гибнут.
Это произвело на нее ужасное впечатление. По– моему, она свихнулась как раз на этом. „Я несу с собою смерть, говорит, теперь и ты должен умереть“. Чем, скажи, Денис Петрович, чем я мог ее утешить? Ведь дело было сделано? Хотел я того или не хотел, вас всех я предал и дело наше предал.
Как же я тогда работал! Думал, бандитов голыми руками брать буду, лишь бы замолить грехи. Да что уж там!
Не стану говорить тебе, как я жил, как встречался с тобою, как в глаза тебе глядел, как приходила ко мне Маша. Видел бы ты ее – махонькая, жалкая такая, как мышка. Я говорю ей: „Уедем, я тебя спрячу, сберегу“, – она в слезы: „Что ты, что ты, голубчик, отвечает, у Левки всюду рука, а под землей ты меня не спрячешь“. И дрожит, себя не помнит со страху. Насильно ее не увезешь, а если и увезешь, думаю, то совсем. безумную привезешь. А иногда ничего словно бы – забывает, молоденькая ведь. Особенно на сцене.
