Текст книги "Болотные огни (Роман)"
Автор книги: Ольга Чайковская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
В тюрьму пришел приказ, подписанный Кукушкиной, где говорилось, что Прохоров должен быть выпущен за недостатком улик. Заместитель коменданта его немедля освободил.
– Без моего разрешения?! – взревел Денис Петрович. – О чем он думал?!
– Я знаю! – смущенно ответил комендант. – О чем может думать человек, у которого форшмак в голове?
Однако Берестов очень хорошо понимал, о чем думал помощник коменданта: он боялся Кукушкиной.
Себя не помня от бешенства ворвался он в дежурку, где сидела Кукушкина.
– Вы работаете последний день в этом учреждении! – крикнул он.
– Мы еще посмотрим, кто работает последний день, товарищ Берестов, – ответила Кукушкина и снова принялась что-то писать, явно подражая Морковину.
Да, болеть он не мог.
В тот же вечер Берестов отправил в губернию рапорт, где рассказывал случай с Прохоровым, требовал немедленного увольнения Кукушкиной и привлечения ее к суду.
В это время Милка в составе эпидемиологической тройки объезжала деревни, в которых начинался сыпняк. Они увязали в придорожной грязи, ругались с фельдшерами, заставляли жарко топить деревенские бани, где могли устраивали изоляторы для больных и сами мыли полы.
Во всех этих хлопотах Милка впервые обрела душевный покой. Мать уехала. Бандиты далеко, думать о них некогда. Наконец, даже дело инженера стало ей представляться не в таком уже мрачном свете.
Берестов знает, что Александр Сергеевич ни в чем не виноват, думала она, он не допустит беды. Да и не может этого быть, чтобы невинного человека взяли вдруг и расстреляли. Наконец, сама болезнь Дохтурова гарантировала длительную отсрочку.
Теперь, стоило ей хотя бы ненадолго остаться наедине с самой собой, она, как прежде, начинала мечтать, и мечты ее были всегда одни и те же. Она в больнице и ухаживает за Дохтуровым. Вот он в первый раз открывает глаза и узнаёт ее. «Это вы, – говорит он, – а я думал, что это опять сон». – «Спите, спите», – тихо отвечает она и меняет повязку на его горячем лбу. Как-то раз он даже поцеловал ее руку.
И все-таки, когда Берестов предложил ей работать в больнице, она отказалась. Во-первых, ее оскорбил лукавый взгляд Берестова. Но главное было, конечно, не в этом. Она бы самое жизнь отдала, лишь бы ухаживать за Дохтуровым, но для нее это было невозможно. Куда ей, «бандитке», как в сердцах назвала ее одна поселковая старуха (а Морковин, Морковин!), куда ей было думать всерьез о таком человеке, как Дохтуров. Так и будет кто-нибудь целовать ее руку, как же! Можно только помечтать немного – и все.
Однако Милка не знала, что инженер, на беду свою, поправляется очень быстро и что следствие идет полным ходом.
Морковин уже несколько раз был в больнице и знал теперь точно, что Дохтуров не может объяснить, каким образом у него в кабинете оказались деньги, что преступление свое он, разумеется, отрицает, сообщников не выдает, а вместо этого рассказывает какую-то плохо придуманную историю, как два незнакомых парня привели его к железной дороге.
Когда, вернувшись из поездки, Милка влетела в кабинет Берестова, в надежде узнать новости и рассказать о своих успехах, она была поражена видом Дениса Петровича. Он со злобой, как ей показалось, взглянул на нее и тяжело сказал:
– Всё. Через три дня трибунал.
– И ничего… – робко начала Милка («А вы-то говорили, что все будет хорошо», – хотела она сказать, но не сказала).
– Ничего.
Милка поняла: это конец. Никого не будет на этом суде, кроме трех судей, заранее настроенных следствием, ни защитников, ни заседателей, ни народа – никого! Суд военного времени.
– Можно его повидать? – спросила она.
– Нет, он уже в тюрьме.
«А ведь тогда это было так просто! – думала она. – И я сама отказалась. А теперь больше никогда. Никогда».
Она не помнила, как очутилась на улице (неужели просто повернулась и ушла, не сказав Берестову ни слова?!). Неподалеку от розыска ей повстречался Борис. Они остановились.
– Вот и все, – сказал он.
– Где Сережа?
– У Дениса Петровича.
– Он знает?
– Нет.
Милка задумалась, опустив голову. «Она стала совсем взрослая», – подумал Борис. И все-таки у него не хватило духа рассказать ей о том, что произошло на последнем собрании розыска. Кукушкина делала сообщение о ходе следствия по делу Дохтурова – именно Кукушкина, потому что Берестов необходимыми сведениями не располагал. Она стояла, расставив ноги, рука на кобуре, короткие волосы торчат как перья.
– Двоих диверсантов мы упустили, но у нас в руках главный гад, нужно заставить его заговорить и выдать сообщников. Я считаю этот путь самым простым и верным. Что для этого нужно сделать? Я считаю, что нужно в корне менять водный режим (при этих словах сидевший в углу Морковин поморщился и двинул стулом). Наукой установлено, что человек может прожить без воды только четыре дня. Следовательно, если не давать ему воды…
– И кормить селедкой, – дурашливо вставил кто-то.
– Да, быть может, и увеличить несколько количество соли в пище.
– Это называется пыткой, между прочим, – звонко сказал Ряба.
Наступила тишина. Все, казалось, ощущали, как комната медленно наливается ожиданием и ненавистью. Ряба оглянулся, отыскивая глазами Берестова, но того не было. Увидев в этом движении просьбу о помощи, Борис встал, за ним поднялось еще несколько человек.
– Мне все равно, как это называется, – ответила Кукушкина, – если это идет на пользу нашему делу.
– Не идет! – заорал Ряба и замахнулся рукой, как баба на базаре. – Пусть капиталисты устраивают застенки, а я заявляю от имени мировой революции– не позволим!
– Врага жалеешь, Рябчиков, – сказал из своего угла Морковин.
– Себя жалею! – так же махая руками, кричал Ряба. – Их вон жалею, советскую власть жалею!
Никто уже никого не слушал, все порывались говорить и что-то выкрикивали.
– Тихо! – проревел вдруг голос Берестова, и все смолкли, ожидая, что он скажет. Он ничего не сказал, а только кивнул на дверь.
Прислонившись к притолоке, стоял толстенький человек в австрийских башмаках с обмотками и в странном картузе гоголевских времен. Это был комендант тюрьмы. Он сделал шаг вперед, снял картуз, обнаружив лысину, и споткнулся (комендант всегда спотыкался, а споткнувшись, смеялся и говорил, что при его конструкции наврали в расчетах).
– Меня мама, между прочим, не на коменданта рожала, – негромко начал он, – моя мама, чтобы не соврать, имела в виду сапожное дело. Но уж коли я сюда сел, я та же советская власть, а не родимое пятно царского режима. Вы меня поняли: если кто еще скажет при мне про селедку, я тому, извиняюсь, дам в морду немножко, и согласен потом иметь неприятности от нашей красной милиции.
– Не верю! – орал Ряба. – Я вам теперь не верю! Комсомольские патрули в тюрьму, контроль со стороны укома партии!!
– За ради бога! – ответил комендант. – Пусть ваши мальчики сидят у меня на кухне, пусть на здоровье кушают тюремные щи. Пожалуйста.
Но розыск долго не мог еще успокоиться.
– Вот идиотка, – шептал Морковин.
Ряба хватал за рукав то того, то другого, стараясь что-то разъяснить, хотя все и так было ясно.
Этого Борис не рассказал Милке.
Не только он, но и все в розыске (если не считать, конечно, Кукушкиной) ходили как в воду опущенные, и вдруг…
Был пасмурный серый день, когда Морковин – в последний раз – торопился в тюрьму. В руках его была папка из мохнатого картона, горло обложено желтой ватой и обвязано тряпкой: он простудился из-за дождя и целых три дня сидел дома.
Городская тюрьма – старинное низкое здание, как водится, красного кирпича – расположилась на небольшом пригорке и была хорошо видна. Поэтому Морковин сразу разглядел человека, вышедшего из тюремных ворот. Это был Берестов.
Побежденный. Настолько побежденный, что Морковину в первый раз в жизни захотелось с ним немного поговорить. Однако он, конечно, ни минуты не думал, что у Берестова возникнет ответное желание. Они молча шли навстречу друг другу. И, как ни странно, Денис Петрович остановился.
– Горло? – спросил он, кивнув на желтую вату.
– Как видите.
– А куда это вы? Уж не в тюрьму ли?
– Вот именно что в тюрьму, – с готовностью ответил Морковин.
Берестов внимательно посмотрел на него. Потом они закурили.
– Зачем же? – спросил Берестов.
– Да так, – насмешливо ответил следователь, – дела. А вы, наверно, у своего друга были, советы ему давали и наставления? Ну, что же, каждый делает свое. Только мы его все равно расстреляем.
– Извините меня, как вас по отчеству…
– Назарович. Анатолий Назарович, – с той же поспешностью ответил Морковин.
– Анатолий Назарович, ответьте мне, за что вы его хотите расстрелять?
«Ишь как заговорил, – выражала морковинская улыбка. – Что-то раньше мы не вели с вами таких задушевных бесед».
– В самом деле, – продолжал Берестов, – вы верите, что Левка и его парни – это спасители отечества, а Дохтуров – диверсант?
Морковин, сегодня как-то особенно тонкий и легкий, стоял, прислонясь к забору, и благодушно курил.
– Знаете, – ответил он, – по правде сказать, мне это не так уж и важно. Главное, я считаю, что в основе это дело правильно. Ваш спец в душе все равно вредитель, и это понятно. Отними у человека поместье, завод, дом, выгодную должность – он, ясное дело, будет вредить. Этот инженер до семнадцатого небось рысаков держал.
– Скажите, – продолжал Берестов, – а если бы у вас отняли ваш огородик с грядочками…
Следователь бросил папиросу и затер ее каблуком.
– Мне пора, – сказал он, многозначительно взглянув на Берестова.
– Ну, что же…
Денис Петрович повернулся и пошел в тюрьму, следователь шагал за ним, испытывая раздражение и смутную тревогу. Странно, таким тоном побежденные не говорят. Делает вид? Ну что же, ничего другого ему и не остается!
– А что это вы возвращаетесь? Забыли что-нибудь? – все-таки не удержался и спросил Морковин.
И тут Берестов сказал загадочную фразу:
– Нехристь я. Нет во мне любви к врагам моим.
Когда они вошли в проходную, охранник почему-то спросил у Морковина пропуск («Новенький?» – с удивлением подумал Морковин, его в тюрьме хорошо знали), а посмотрев на пропуск, просил подождать.
– Чего ждать?! – закричал вдруг следователь и выругался.
– Спокойно, гражданин, – строго сказал охранник.
«Погоди, тебе начальство сейчас покажет „спокойно“», – злорадно подумал Морковин. Только вот присутствие Берестова смущало его. Появился комендант тюрьмы, почему-то очень веселый. Он семенил к Морковину, улыбался.
– Ай, как некрасиво вы поступаете, – сказал он, – такому лицу, как часовой, даете такой пропуск.
Морковин смотрел на них подозрительно. «Что же это может быть?» – думал он.
– Он же сидел себе дома, – продолжал комендант, – он лечил горло ромашкой. Денис Петрович, расскажи ему, что такое советская власть.
– Решением ВЦИКа, – наставительно начал Берестов, – военно-транспортные трибуналы уничтожены. Во время революции и гражданской войны, как вы знаете, нам некогда было думать о правовых нормах и писаных законах. Враги с нами ох как не церемонились, и мы с ними церемониться не могли. Наш суд был скор тогда, а нередко и жесток. Иначе и быть не могло. Ну а теперь, как вы опять-таки знаете, советская власть стоит крепко, у нее теперь есть время для того, чтобы разобрать спокойно, кто прав, кто виноват. Вот почему ликвидированы все губернские и транспортные трибуналы, вот почему вместо многочисленных судов – особых и чрезвычайных– вводится народный суд. Это называется революционной законностью. Видите, товарищ Морковин, против вас сама советская власть.
Через несколько дней Берестов привез из губернии новую весть: дело инженера решено было слушать в их городе, в выездной сессии губсуда и в присутствии всей общественности. Заседателями в этот раз предполагали вызвать двух ткачих с местной фабрики. Словом, готовился общественно-показательный процесс. «Пускай народ сам разберется, – будто бы сказали в губернии, – пусть политически растет. Пусть скажет свое слово».
– Хорошо это или плохо? – спрашивал Борис.
– Хорошо, хорошо, все хорошо, – раздраженно ответил Берестов, – одно только плохо: мы до сих пор ничего не знаем. Мы не знаем, кто предал Ленку, мы не знаем, кто ранил Павла, мы до сих пор не можем доказать, что Левка – это бандит.
– А кто будет защитником?
Да, среди десятка других вопросов этот был не последним. Кто будет защитником? Сам инженер не настолько еще окреп, чтобы выдержать ту жестокую битву, которой предстояло разыграться на суде. Кроме того, дело было так запутано, а он хоть и был главным действующим лицом, принимал в нем такое пассивное участие и знал о нем так мало, что не мог бы защитить себя. Защитник был необходим. Однако Берестову не хотелось обращаться в губернскую коллегию защитников. Он их не любил.
– Знаете ли вы пятьдесят седьмую статью УПК? – спросил он как-то Макарьева.
– Нет, разумеется.
– А эта статья гласит: защитником обвиняемого могут быть близкие родственники (это значит бабка Софа – не пойдет), уполномоченные представители госпредприятий и учреждений, профсоюзов и прочее. Согласятся ваши рабочие послать вас защитником на процесс?
– Еще бы.
– А не боитесь?
– Конечно, боюсь. Только вы тогда на что?
Тысячи дел требовали присутствия и участия самого Дениса Петровича. Да и у постели Водовозова он должен был дежурить сам, и в тюрьму к Дохтурову должен был сам прийти. «Славно я пристроил моих друзей», – думал он, невесело усмехаясь.
В больнице у Водовозова, где слышалось непрерывное воспаленное бормотание, было все-таки не так тоскливо, как у Дохтурова в тюрьме. Берестов не раз приходил сюда, пользуясь тем, что комендант смотрит сквозь пальцы на его визиты.
– Вы верите в то, что у вас сидит диверсант? – спросил его как-то Берестов.
– Такой приличный молодой человек, – ответил комендант и вздохнул. Денис Петрович понял: он верит в диверсию и стесняется.
С часовым, стоявшим у дверей камеры, дело обстояло хуже. Он смертельно боялся Дохтурова и потому ненавидел его.
– Отойди, гад! – истерически кричал он всякий раз, как Александр Сергеевич приближался к двери.
Денис Петрович, как всегда, переступил порог тюремной камеры с очень неприятным чувством – словно боялся, что и его тоже отсюда не выпустят. Дохтуров полулежал на жесткой койке, в руках его была книга, которую он из-за темноты читать не мог. На столе можно было различить миску из-под еды.
– Как харчи? – весело спросил Берестов. – Повар не пересаливает?
– Это в каком смысле?
– В буквальном. А не то у меня Клавдия Степановна влюбилась, что ли…
– Нет, скорее недосаливает.
По голосу было слышно, что Дохтуров улыбается. По-видимому, он считал, что Берестов занимает его беседою.
– Ничего, – сказал Денис Петрович, – Павел у меня тоже за решеткой. Да еще за какой толстой. И страж к нему тоже приставлен. И тоже с винтовкой.
– Боитесь вторичного покушения?
– Очень.
Они помолчали.
– Что Сергей? – спросил инженер напряженным голосом.
– Уже совсем здоров.
«Совсем здоров? – подумал Дохтуров. – И мне не написал?» «Да, вот записки я не принес, – подумал Денис Петрович, – но написать письмо – дело непосильное для мальчишки». – «Ну да это и понятно, я бы сам не мог ему написать…» – «Вот видите, вы ведь тоже ему не написали».
Так в большинстве случаев шли у них теперь разговоры– два-три слова вслух и длинные молчаливые диалоги.
«Пожалуй, действительно, будьте сейчас пока вы между нами». – «Давайте, лучше уж я».
В камере становилось все темнее.
– Читали сегодня?
– Читал, да как-то…
«Как-то странно читать, когда у тебя нет будущего». – «Ну понятно, читаешь всегда для своей будущей жизни. Но она будет!»
– Ну посмотрим, – ответил Дохтуров, – будем посмотреть, как говорил один наш знакомый немец. Катя его очень любила.
Катя это была жена, Сережина мать. «Хорошо, что ее уже нет в живых». – «Да, сейчас ей было бы трудно. Ну ничего, все будет хорошо, мы тоже без дела не сидим».
– От Митьки Макарьева пар валит, – сказал вслух Берестов, – изучает криминалистику.
– Группы крови, – инженер снова улыбнулся. – Никогда не думал, что кто-нибудь будет так интересоваться моей неблагородной кровью.
Они замолчали, но на этот раз их разделило глухое и неловкое молчание.
– Вы не очень огорчайтесь, если дело не выйдет, – сказал Дохтуров, – вы, кажется, сделали все, что могли.
– У меня было два друга… – глухо сказал Берестов.
«Обоих я чуть было не прозевал. И обоих спасу во что бы то ни стало».
– Я знаю. Но если только это будет в ваших силах, – ответил Александр Сергеевич.
«Во что бы то ни стало», – стиснув зубы, думал Денис Петрович.
В розыске все были в сборе. Макарьев с Борисом сидели в берестовском кабинете над делом Дохтурова. Тут же на диване Ряба чистил наган. Было сильно накурено. Денис Петрович почувствовал огромное облегчение, попав к своим.
– Борис, – сказал он почти весело, – немедленно разыщи своего театрального старикана. Ряба – в больницу за сводкой. А ты, – обратился он к Макарьеву, – садись за изучение этой самой крови. Вот тебе книга – выручай.
– Я и в этих-то бумагах ни хрена не понимаю, – мрачно сказал Макарьев.
«Эх, сюда бы сейчас Водовозова!» – подумал Денис Петрович.
– Давайте обсудим положение, – сказал он, – все зависит от того, какие доказательства представим мы на суд и в какой степени сможем опровергнуть доводы бандитов. Иначе говоря, сейчас все зависит от нас, и только от нас. Пока единственное уязвимое место у них – это выстрел. Бандиты утверждают, что выстрелили в инженера у путей. Поэтому важно на суде (и только на суде, до суда об этом ни слова) выяснить, когда был сделан выстрел, иначе говоря – сколько времени прошло с момента выстрела до появления поезда, машиниста и пассажиров. По показаниям бандитов, должно быть немного, между тем у нас есть медицинский акт, подписанный Африканом Ивановичем, – вот он, – что с момента выстрела прошло не менее полутора часов. Это подтверждает показания инженера о том, что его ранили на болоте, далеко от полотна…
– И вот тут-то, – торжествующе сказал Борис, – тут-то и нужно сказать про кровавое пятно, которое мы нашли. И согласно группе крови…
Берестов помолчал.
– Борис, – сказал он мягко, – такие были дни, я не хотел тебе говорить – больно уж много на нас свалилось всяких бед… Понимаешь, экспертиза показала, что это кровь совсем другой группы и, значит, принадлежит она совсем не инженеру.
– А кому же?!
– Я не знаю – кому.
– Но этого не может быть!
– Увы, это так. Старик, делавший анализ, мастер своего дела, я был у него тогда.
– А не мог он…
– Что ты, честнейший старик. Он сам в отчаянии, он понимает, что от этого зависит жизнь человека, но ничего не может поделать – что есть, то есть. Так что дела у нас обстоят пока не очень важно. А бой будет не на живот, а на смерть: прокурором в наш город назначен Морковин.
Они долго сидели в розыске, занятые каждый своим делом. Потом Борис привел Асмодея, разговор с которым, конечно, сильно затянулся, так как старик не умел разговаривать кратко.
Словом, рабочий день их кончился, когда на улице уже светало. Денис Петрович вышел из розыска и направился к Рябиному дому. Было то безукоризненно умытое утро, когда кажется, что жизнь готова начаться сначала.
Послышались шаги. Он обернулся. По улице шла Кукушкина. За ней на равном расстоянии – не приближаясь и не удаляясь – следовала Нюрка.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Глава I
И вот наступил день суда.
Суд должен был происходить в клубе. Судьи – ткачихи с городской фабрики и один паренек из губсуда – сидели на сцене за столом, где обычно помещался президиум; места сторон представляли собой простые канцелярские столики об одной тумбочке, а скамья подсудимых была действительно скамейкой, сколоченной из мохнатых досок и поставленной к стене.
Стоит ли говорить, что народу собралось очень много, он заполнил не только весь зал заседаний (как мы для простоты будем называть внутренность бывшей церкви), не только все здание, но и почти весь церковный двор. Да иначе и быть не могло. Еще бы: подсудимый был известный и до сих пор уважаемый человек, обвинение же представлено бандитами, которые оказались вовсе не бандитами. Словом, город бурлил.
Много толков было и по поводу судей. Что за человек был парень из губсуда, никто не знал. Зато заседателей знали очень хорошо.
Это были, как говорилось тогда, «выдвиженки», ткачихи с местной фабрики Василиса Степановна, или просто Васена, как называли ее в прядильном цехе, и Екатерина Ивановна, известная на весь город своим утиным носом и многодетностью. Именно потому, что их можно было встретить у колонки за водой или в очереди за постным маслом, особого почтения к ним не было.
– Эти рассудят, – говорили городские скептики.
Вообще казалось странным, что такое сложное дело не перенесли в более высокую инстанцию, а оставили в маленьком уездном городке.
Итак, зал был набит. Приехало губернское начальство, собрались «представители местной прессы». Некоторое время общее внимание привлекал небритый старик в очках, который сидел в первом ряду, подняв острые коленки. Оказалось, что это судебный эксперт. Он сидел и жевал губами.
Прошел взволновавший всех слух, что на процессе присутствует кто-то из центральной газеты. Зал гудел от напряжения.
Наконец вошли судьи. Ткачихи были встречены ироническим ропотом и страшно смутились. За один из столиков сел Морковин, за другой – Макарьев, заметно старавшийся делать вид, что все это ему не впервой. Лицо. Морковина было непроницаемо настолько, что усы его казались наклеенными.
Все заметили, что к Левке, который сидел в переднем углу, сбоку у окна, подошел Николай и что-то сказал, но что, этого никто не услышал. А разговор их был короток.
– Милка все-таки пришла, – сказал Николай.
– Учтем, – ответил Левка. Он был подтянут и весел.
Берестов сидел сзади, близко от прохода, чтобы в случае чего можно было выйти, – хотя при такой давке и это было делом нелегким. К нему протиснулся Борис.
– Как? – спросил Денис Петрович.
– Неважно, – тихо ответил Борис, – говорят, жар усилился.
Судья открыл заседание, и тогда из бывшей ризницы двое милиционеров вывели подсудимого. Все так и впились в него глазами. Милка не отрываясь смотрела на него.
Он был очень бледен, чисто выбрит, совершенно спокоен и – она поняла это, как только его увидела, – совершенно недоступен для нее. Пусть обвинен во всех смертных грехах, пусть судим, пусть даже осужден и проклят, все равно недоступен.
Сережа, зажатый между какими-то мужиками в самом последнем ряду, долго не смел поднять глаз. Наконец он собрался с силами и взглянул. Такой близкий и такой далекий, отец был прекрасен. Сережа боялся увидеть следы болезни и страданий на его лице, однако он изменился очень мало. А держался так непринужденно, словно был не на скамье подсудимых, а сидел на поваленном дереве в лесу около своего моста. «Я уеду, даю тебе слово, – думал Сережа, – ты меня никогда не увидишь. Только останься жив».
Две скамьи занимали жители поселка во главе с председателем поссовета дядей Сеней. Семка Петухов не сидел, а восседал. Софья Николаевна поместилась рядом с тетей Пашей.
– Представьте, – говорила она, – стоит мне дотронуться вот тут (она, пригнувшись, указывала на поясницу), как сейчас же по ногам бьет как будто током. От чего это может быть, как вы думаете?
Тетя Паша смотрела вперед неугасимыми и страшными глазами.
Судья спросил что-то Дохтурова, но зал все никак не мог успокоиться, и поэтому никто не расслышал– что. Инженер ответил. Затем судья вызвал свидетелей. Поднялся Левка со своими парнями, проплыла бабка Софа, вышли Борис с Костей, Кукушкина и другие. Дошла очередь и до Милки.
Не поднимая глаз, прошла она меж скамеек, ни жива ни мертва поднялась на сцену. Занятая мыслью об Александре Сергеевиче, который должен был сейчас ее видеть, она сперва даже и не заметила, что стоит между Левкой и Николаем, а сзади еще двое парней из банды. Конечно, здесь, на виду у людей, ей не грозила никакая опасность, однако она поняла, что кольцо это создалось вкруг нее неспроста, и сердце ее сжалось.
Судья сказал что-то об ответственности за ложные показания; на лицах Левки и его парней, как, усмехнувшись, отметил про себя Берестов, было написано в этот миг живейшее участие, – после чего все они были удалены из зала.
Судья встал (ткачихи остались сидеть. «Глядите, сидят, язык жуют», – явственно сказал кто-то в толпе) и прочел по бумажке, что Дохтуров Александр Сергеевич, тридцати шести лет, вдовый, беспартийный, обвиняется в злостной контрреволюции, выразившейся в том, что он пытался взорвать поезд с советскими гражданами. На вопрос, признает ли он себя виновным, Дохтуров ответил отрицательно, чем вызвал ропот в толпе.
Ему задавали вопросы, он отвечал очень кратко. История, которую он рассказал, звучала неправдоподобно, он, видно, и сам это понимал.
Потом вызвали свидетеля Льва Курковского.
– Имя, отчество и фамилия?
Левка ответил.
– Чем занимаетесь?
– В Москве в институте учусь. Вот справка.
И он протянул судье бумажку.
– Что делаете в городе?
– Приехал отдохнуть на лето.
– На что живете?
– Стипендию получаю. Мать немного зарабатывает.
Левка одет был в косоворотку и держался очень скромно.
– Ну, как было дело… – как бы в замешательстве начал он. – Дело было, значит, так. Была у нас компания парней, не очень чтобы хорошая мы были компания, но ничего плохого мы тоже не делали. Ну вино, конечно, пили, ну там барышни…
– Разлагались, значит? – спросил чей-то злой голос.
– Не то чтобы разлагались, а вообще… Ну, словом, я себя не защищаю, именно себя, потому что большинство наших парней – это рабочий люд. Многие из крестьян. Но веселились мы слишком много, вот что, и пошла о нас дурная слава. Я считаю, что только поэтому к нам враг и обратился.
В зале заволновались.
– Да, – повторил Левка, – я считаю, что в этом наша вина. Есть в нашей компании Василий Додонов, мы его Баяном зовем, очень хорошо на баяне играет. Вот как-то раз он и пришел ко мне – это было за неделю до диверсии, – взволнованный такой, и говорит: был у меня сегодня гад, уговаривал на контрреволюцию работать. Как, говорю, на контрреволюцию, что такое! И рассказал он мне, как пришел к нему инженер Дохтуров и предложил большую сумму денег – он сказал, что никаких денег не пожалеет, если Васька согласится сделать для него одно небольшое дело на железной дороге. Васька испугался, сперва не знал, как себя вести, и сказал, что подумает, а сам побежал ко мне. Однако то ли инженеру помощь была уже не нужна, то ли он кого другого нашел, а может, почуял что-то неладное, только больше он не явился. Стали мы тогда все совет держать: как быть! Думали сперва в розыск обратиться, но не решились: доказательств у нас не было, а так бы нам не поверили, да и слава о нас шла не очень-то… Словом, не решились. Но совесть свою пролетарскую мы не потеряли, нет. Пусть мы вино пили и с бабами путались, пусть мы там продали что-нибудь, что не полагается, но против рабочего класса пойти – этого мы не могли. И мы решили бдительно следить за этим гадом, чтобы он не навредил. Мы что сделали? Мы установили дежурство, так что каждую ночь обязательно кто-нибудь из нас дежурил около дома инженера или в его саду. И стали мы замечать, что вечером или глубокой ночью приходят к нему какие-то подозрительные типы, подойдут к окну – тут только мы поняли, почему инженер по ночам окна не закрывал, – подойдут очень близко, окликнут тихо, тогда их пускают в дом. Пробовали мы к окну подбираться, однако его тотчас же закрывали, и мы ничего расслышать не могли. Но вот наконец нам посчастливилось: в тот вечер, когда все это произошло, Николай Латышев – он потом вам все это сам расскажет – услышал вечером, в сумерках, разговор в саду у инженера и понял, что они готовят взрыв. В это время пробежал инженеров мальчонка – мы тогда думали, что он тоже замешан в отцовские дела, и не знали, что окажется таким замечательным нашим парнем. Словом, узнали мы о том, что инженер хочет взорвать поезд, а что за поезд, почему, этого мы не знали. Сережа поехал в город, а мы побоялись опоздать и потому решили действовать собственными силами. Мы – это вот я и Николай (остальные выпили сильно), а Карпова мы послали остановить поезд на мотоцикле к переезду, – так, значит, мы с Николаем стали в леске, у задней калитки инженерова дома, а когда он в сопровождении двоих каких-то типов вышел из дому, пошли за ними. Но, знаете, был туман, шли мы медленно, стараясь не шуметь, – словом, что греха таить, мы их просто потеряли. Представляете себе, как мы боялись, что опоздаем. Мы пошли по путям, а пока мы шли, они успели минировать в двух местах. Увидев нас, они побежали, мы выстрелили. Тут уж пусть извинят нас товарищи из розыска, только оружие у нас было, один пистолет на всю братию мы все-таки нашли. Конечно, мы понимаем, что это называется незаконное хранение оружия, только на этот раз оно сослужило хорошую службу. Правда, теперь мы его сдали. И вот, значит, Николай выстрелил, инженер упал, остальные двое побежали через насыпь. Николай выстрелил еще раз, но был туман, я уже говорил об этом, и преступникам удалось скрыться. В это время подоспели пассажиры, вот товарищи из розыска… Что еще сказать? Пожалуй, всё.
Левка кончил. Было видно, что его речь произвела большое впечатление, и притом самое благоприятное для него. Слышно было, как кто-то сказал ворчливо: «Видал? А ты говоришь – не виноват».
Ткачихи смотрели на Левку благосклонно, особенно Васена.
Даже Берестов подумал о том, насколько правдоподобно звучит эта история и как хорошо подогнаны в ней все подробности.
– У меня вопрос, – сказал Макарьев.
– Какие тут вопросы, все ясно, – проворчал кто– то в толпе.
– Расстрелять гада – и амба! – выкрикнул кто– то.
Судья встал и пригрозил закрыть заседание. Стало тихо. В толпе послышалось ворчание.
Еще совсем недавно, года три назад, суды походили на рабочие собрания, каждый присутствующий мог встать и произнести речь «за» или «против» подсудимого. Реплики и выкрики с места были делом обычным. К новым порядкам привыкали с трудом.
Теперь внимание всего зала обратилось на Макарьева. Он покраснел и, как медведь лапой, потер лысину. В зале засмеялись.
– Скажите, пожалуйста, – начал он, обращаясь к Левке.
– Пожалуйста, – поспешно сказал Левка, и в зале засмеялись сильней.
– Скажите, пожалуйста, – повторил Макарьев, – в котором часу все это произошло?
– Да минут за пятнадцать до того, как подошел поезд.
Потом он подумал и сказал:
– А может быть, это и раньше было, так – за полчаса. Я бы и тогда не мог времени определить, а сейчас и подавно не смогу.
«А хитрая бестия! – подумал Берестов. – Вывернулся».
– А все-таки, пятнадцать минут или больше?
– Затрудняюсь вам сказать.
