156 000 произведений, 19 000 авторов.

» » Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах » Текст книги (страница 4)
Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 03:13

Текст книги "Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах"


Автор книги: Ольга Мочалова


Соавторы: Алла Евстигнеева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

«Люблю все большое, ничего маленького. И кошек, а не котят. Кошками не брезгую, пускай спят на голове, как они это любят. Удивительна их манера появляться, осторожность при прохождении между вещами».

«Вы говорите – трудно. Трудно было всем. Новалис[211]211
  Новапис (псевд., наст, имя и фамилия Фридрих фон Харденберг; 1772–1801) – немецкий писатель, философ.


[Закрыть]
сидел в окошке, Гете поздравлял герцогинь с днем рожденья».

«Нечего рассматривать ножки и ручки у красивой женщины, важно общее и целое».

«Глаза у Адалис – аллеи, но куда? В дом отдыха!»

«Книга принадлежит тому, кто её больше любит». (Она это иногда доказывала практически.)

«Это у вас гравюры. Я знаю, что такое гравюра».

«После такого обилия талантов – Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилев, Кузмин, Мандельштам, Ходасевич, – все это сидело за одним столом – природа должна успокоиться! Неудивительно, что сейчас нет имен».

Я сказала, что мне нравится её посвящение Маяковскому – «архангел-тяжеловоз»[212]212
  Цветаева М. И. Маяковскому. («Превыше крестов и труб…»)
  (1921). – В кн.: Цветаева М. И. Указ. соч. Т. 2. М., 1994, с. 54–55.
  Для устранения неточности, допущенной О. А. Мочаловой, процитируем две строфы из этого стихотворения:
Превыше крестов и труб,Крещенный в огне и дыме,Архангел – тяжелоступ —Здорово, в веках Владимир!Певец площадных чудес —Здорово, гордец чумазый,Что камнем – тяжеловесИзбрал, не прельстясь алмазом.

[Закрыть]
. М. Ц. с удовольствием пробормотала стихи и прибавила: «Хам. Он в Париже безнадежно был влюблен в хорошенькую, сидел, как медведь, и молчал.

А она? Там во Франции – все на шутке, на улыбке. А вообще – люди, как везде. Приехал в Москву, и опять такая же история. Его самоубийство – прекрасный лирический поступок поэта».

«Я несколько раз выступала в Париже с чтением своих стихов. Был случай – после выступления получила брошь, с нарисованной на ней головой Рафаэля. В приложенной записке одно слово – „Вы“.

Волькенштейн[213]213
  Вероятно, речь идет о Владимире Михайловиче Волькенштейне (1883–1974) – драматурге и театральном деятеле, преподавателе ВЛХИ им. В. Я. Брюсова. В 1911–1921 годах он работал в литературной части МХТ, был автором пьес преимущественно на исторические темы; в трудах по теории драмы пропагандировал античные образцы и возрождение монументально-героической драмы.


[Закрыть]
прочитал мне стихотворение своего 5-летнего сына: „Мост кирпичный, черепичный, пичный, пичный мост“. Мне нравится, передает ритм поезда».

После 1-го посещения я получила от М. Ц. письмо:

«Воскресенье, 8 декабря 1940 г.

Милая Ольга Алексеевна.

Хотите – меняться? Мне до зарезу нужен полный Державин, – хотите взамен мое нефритовое кольцо (жука), оно – счастливое и в нем вся мудрость Китая. Или – на что бы Вы, вообще, обменялись?

Назовите породу вещи, а я соображу.

Я бы Вам не предлагала, если бы Вы очень его любили, а я его – очень люблю.

Есть у меня и чудное ожерелье богемского хрусталя, – вдвое или втрое крупнее Вашего. Раз Вы эти вещи – любите.

Думайте и звоните.

Всего лучшего! Привет Зосе. Она обмен одобрит, ибо кольцо будет закатывать (под кровать), а ожерелье – объест: по ягодке.

М. Ц.»

Обмен совершился в следующий ее приход. Я выговорила право прочесть М. Ц. несколько своих стихотворений. После каждого прочитанного она разливалась потоком попутных мыслей, но в результате прослушанья сказала: «Вы – большой поэт. Я очень редко говорю такие слова. Обычно слушаешь, слушаешь автора и произносишь неопределенные звуки: „Гм, хм, ого, угу“… Но Вы – поэт без второго рожденья, а оно должно быть».

(Рассказ М. Ц. о Бальмонте [приведен] в главе «Бальмонт».)

«Хороша книга Асеева о Маяковском»[214]214
  Николай Николаевич Асеев (1889–1963) – поэт.
  Асеев Н. Н. Маяковский начинается (1940). – Впервые опубл. отдельным изданием (М., 1940). В 1941 году Асеев за эту книгу был удостоен Государственной премии.


[Закрыть]
.

«Ахматова – прекрасный поэт, прекрасная женщина, прекрасная мать», – говорила М. Ц. еще при первом свидании в 1917 году. В этот раз она сказала: «Ахматова на мое письмо ничего не ответила»[215]215
  Опубликованы три письма М. И. Цветаевой к А. А. Ахматовой: от 26 апреля и 31 августа 1921 года, 12 ноября 1926 года. (См.: Цветаева М. И. Указ. соч. Т. 6. М., 1995, с. 200–207)


[Закрыть]
.

Увидала на столе в парижском издательстве плохой перевод стихотворения Пушкина и тут же сделала новый, вызвавший общее одобрение.

«Когда мы уехали из Борисоглебского, все наши книги забрал X. Я встретила его теперь, но на мой вопрос о нашем имуществе он ответил насмешливой шуткой».

Был уже январь, на улице продавались елки. М. Ц. сказала: «Что такое елка без Христа!»

«Много раз приходилось бегать по мостам за какой-нибудь селедкой, но (хихикнув) чистить ее, как настоящая горничная, я не умею».

«Аля такая блестящая». (О дочери.)

«„Вас очень любят“, – говорил мне на днях один из при-литературных людей, знаете, из тех, которые везде бывают. – С другой стороны, мне надо продать вязаную кофточку, я не знаю, куда обратиться».

Когда я провожала М. Ц. обратно на метро, она купила в позднем уличном вагончике батон черного хлеба. Рассказывала, как интересно у ней недавно на улице отмерзла нога: «Трык! И часть тела стала бесчувственной. Мясо осталось элегантным».

В 1941 году переводчица Н. Л. Вержейская[216]216
  Наталья Леонтьевна Вержейская (?—1985) – переводчица, член Союза писателей СССР.


[Закрыть]
присутствовала на собрании ПВО в Доме писателей[217]217
  Вероятно, речь идет о Центральном доме литераторов (ЦДЛ), открытом при Союзе писателей СССР в 1934 году в качестве творческого клуба и культурно-просветительного учреждения. Здание ЦПЛ одним фасадом выходит на Поварскую улицу (д. 50), а другим – на Большую Никитскую (д. 53) и известно в Москве как «Дом Ростовых», описанный в романе Л. Н. Толстого «Война и мир». В 1920-е годы здесь помещался Дворец искусств, а потом Высший литературно-художественный институт имени В. Я. Брюсова. С 1938 по 1947 год организация называлась Клубом писателей, а с 1948 года – ЦДЛ.


[Закрыть]
. Рядом с ней сидела незнакомая дама и с ужасом смотрела на противогаз. Потом сказали, что это Марина Цветаева.

Ив[ан] Ник[анорович] Розанов[218]218
  Иван Никанорович Розанов (1874–1959) – литературовед, автор работ по истории русской поэзии, вопросам стихосложения.


[Закрыть]
: «Как-то в начале войны я встретил в переулках Никитской [улицы] Марину Цветаеву, такую расстроенную, такую огорченную. Я пытался ее утешить, звал к себе, но она отказалась».

Марина Цветаева эвакуировалась осенью 1941 года с группой писателей, забрав сына и золотое колечко. В дороге некоторые из литераторов обещали ей поддержку. Писатели высадились в Чистополе, где у М. Ц. был разговор с кем-то из возглавлявших организацию (Тихонов? Асеев?). «После того, что вы мне сказали, остается только идти и повеситься». – «Идите и вешайтесь». М. Ц. высадилась в Елабуге, где после ряда мытарств нашла место судомойки в столовой [219]219
  Последовательность описываемых событий была несколько иной. В августе 1941 года М. И. Цветаева с Муром пароходом прибыли в Елабугу, вскоре она на три дня уехала в Чистополь с надеждой, что ей разрешат поселиться там. В Чистополе Георгий мог бы учиться в интернате, а она сама рассчитывала устроиться судомойкой в столовую Литфонда. Сохранилось заявление М. И. Цветаевой в Совет Литфонда с просьбой об этом. (См.: Саакянц А. А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., 1997, с. 753)
  Под «организацией» подразумевается Союз писателей СССР (СП СССР), организованный в 1932 году – общественная, творческая организация, объединившая профессиональных литераторов. Секретарем СП СССР в 1939–1944 годах был Александр Александрович Фадеев (1901–1956); Николай Семенович Тихонов (1896–1979) – писатель и поэт, занял пост секретаря СП СССР в 1944 году. Н. Асеев, прибыв в Чистополь, вошел в совет эвакуированных писателей.
  А. Саакянц предполагала, что М. И. Цветаева «прежде всего зашла к Асееву, ведь она доверяла ему» (см.: Саакянц А. А. Указ. соч., с. 752). О диалоге, приведенном О. А. Мочаловой, в фундаментальном исследовании Саакянц сведений нет. Сомневалась в достоверности подобного разговора и А. И. Цветаева: «Если б так сказал ей, скажем, Асеев – разве бы она написала ему перед смертью письмо, ему и его жене и сестре жены, поручая Мура? Трудно поверить в такое» (Письмо А. И. Цветаевой к О. А. Мочаловой от 18 июня 1962 года. – РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 50, л. 2 об.).
  А. С. Эфрон в письме к Б. Л. Пастернаку в самых резких выражениях отзывалась об Асееве, который не пришел на помощь М. И. Цветаевой: «Для меня Асеев – не поэт, не человек, не враг, не предатель – он убийца, а это убийство – похуже Дантесова» (Эфрон А. С. О Марине Цветаевой. Воспоминания дочери. М., 1989, с. 455). В комментарии Л. М. Турчинского к этому письму сказано: «Когда Ариадна Сергеевна вернулась из ссылки в Москву, на нее обрушилась лавина всяких слухов о гибели Цветаевой, и ей трудно было разобраться в том – что есть истина. Многие обвиняли Асеева в том, что он, как и Тренёв, отказался помочь Цветаевой с пропиской в Чистополе и устройством на место судомойки в столовой, что по отношению к Асееву, как выяснилось впоследствии, оказалось несправедливым (Подробнее об этом см.: Чуковская Л. К. Предсмертие. – Горизонт. 1988. № 3, с. 41). А то, что он не выполнил предсмертной просьбы Марины Ивановны и не позаботился о ее сыне Муре, – это осталось на совести Асеева» (Там же, с. 476).


[Закрыть]
. «Я мешаю тебе своим эмигрантским клеймом?» – спросила она Мура, и тот отвечал утвердительно.

Говорят также, что в дороге М. И. сговорилась с женой Григория Санникова[220]220
  Григорий Александрович Санников (1899–1969) – поэт; занимался в литературной студии московского Пролеткульта, был одним из руководителей литературной группы «Кузница», участвовал в создании Всероссийской ассоциации пролетарских писателей, входил в редколлегии журналов «Октябрь», «Красная новь», «Новый мир»; был участником Февральской и Октябрьской революций, Гражданской и Великой Отечественной войн. Некоторые его стихи военных лет, положенные на музыку, стали популярными песнями.
  Елена Аветовна (Аветисовна) Санникова (урожд. Назарбекян; 1891–1941) – переводчица; жена Г. А. Санникова.


[Закрыть]
повеситься в один и тот же день и час. У Санниковой попал в немецкое окружение горячо любимый муж, и она не надеялась его больше увидеть[221]221
  Борис Алперс писал о Е. А. Санниковой, «будто она несла в себе от рожденья изначальный душевный надлом» (Алперс Б. Искание новой сцены. М., 1985, с. 281). В 1941 году ее угнетала тоска о муже, страх за его судьбу и боязнь того, что дети не переживут голодной и холодной зимы в эвакуации.
  О. Дзюбинская вспоминала о встречах с Санниковой в Чистополе, о дружбе Елены Аветовны с Мариной Цветаевой в тот период (см.: Дзюбинская О. Город сердца моего. – В сб.: Чистопольские страницы. Казань, 1997, с. 171); и в частности, об эпизоде, когда Санникова сообщила ей о смерти М. И. Цветаевой: «Из-за угла навстречу мне вышла Санникова, вид ее был ужасен: лапти вместо галош, суковатая палка, черное пальто, застегнутое на все пуговицы: лицо – белое, как бумага. „Оля, вчера в Елабуге повесилась Марина Цветаева“. – И пошла дальше» (Дзюбинская О. Прогулки. – Театр. 1988. № 10). О трагической гибели матери и истории ее взаимоотношений с М. Цветаевой собрал материал и опубликовал статью сын Г. А. и Е. А. Санниковых Дмитрий Григорьевич. Он писал, в частности: «Меньше двух месяцев она прожила после гибели Цветаевой и умерла почти так же, только крюка не было. Поэтому она привязала бечевку от посылки отца к вьюшке печи, а ноги подогнула. Инстинкт жизни был подавлен депрессией» (Санников Д. Г. «Еще меня любите за то, что я умру…» (Марина Цветаева и Елена Назарбекян). – Наше наследие. 1994. № 34, с. 91).


[Закрыть]
.

О Муре Эфроне отзывались как о беспринципном проходимце, мечтавшем стать международным шпионом. После гибели матери цепь его скитаний продолжилась. Известно, что он попал в Ташкент, где ему помогал материально Алексей Толстой, где он блистал превосходным французским языком, пьянствовал, где был у него роман. Оттуда он был призван на фронт и убит в одном из первых сражений[222]222
  После смерти М. И. Цветаевой Г. С. Эфрон уехал в Ташкент. (До этого был короткий период его жизни в Чистополе и в Москве.) В 1943 году он вернулся в Москву, поступил на вечернее отделение Литературного института и одновременно подрабатывал художником-оформителем на заводе. В 19 лет он был призван в армию и через полгода 7 июля 1944 года погиб под деревней Друйка в Витебской области. (См.: Цветаева А. И. Воспоминания. 3-е изд., доп. М., 1984, с. 758–761)
  М. Белкина весьма критически отозвалась о воспоминаниях О. А. Мочаловой (конкретно, о фактах, изложенных в конце главы о М. И. Цветаевой), обвинив автора в недостоверности описанных событий. (См.: Белкина М. И. Скрещение судеб. 2-е изд., перераб. и доп. Глава «Мур». М., 1992, с. 360–361)


[Закрыть]
. Г. В. Адлер, приятель мой, показывал вынутую из кармана убитого записную книжку, подаренную ему товарищем. На заглавном листке – выдержка из сталинской конституции. Георгий Эфрон жил на свете 20 лет[223]223
  Г. С. Эфрон погиб девятнадцати лет. (См.: ЛВ, гл. 19, примеч. № 13)


[Закрыть]
.

Анастасия Ивановна Цветаева попала в ссылку (Нарым?). Как человеку интеллигентному, ей в изгнании предложили счетную работу, но она тоже была лишена всяких арифметических способностей. Пришлось ходить на пилку леса. Норма была велика, сил скоро не хватило, А. И. сделали уборщицей барака. Но после уборки барак запирался, и надо было проводить остальное время под открытым небом. Два молодых человека пилили Асину норму, чтобы обеспечить ей тарелку супа. Так, лежа под навесом барака в дождь и снег, она и умерла[224]224
  А. И. Цветаева с 1937 по 1947 год находилась в лагере на Дальнем Востоке (см.: Цветаева А. И. О Марине, сестре моей. – В сб.: Цветаева А. И. Неисчерпаемое. М., 1992, с. 179, 180). Пробыв в ссылке еще долгие годы (Сибирь, Казахстан), она была реабилитирована и вернулась в Москву.
  Умерла А. И. Цветаева в 1993 году в Москве. (См.: ЛВ, гл. 3, примеч. № 7)
  О годах своего «изгнания» (событиях, описанных О. А. Мочаловой) А. И. Цветаева сообщала ей в письме: «Арифметика – мой любимый предмет был в школе, шла на „5“. Работала и в сметном отделе, и в прорабских конторах, считала и на машинке счетной. Работала по этой части, в срочных случаях и по суткам, без сна (по 36 часов – своей охотой, чтоб не подвести других). Далее: женщин пожилых никто на пилку леса не шлет и не слал, ибо это невыполнимо. Никакие люди не пилили его за меня. Супом (и хлебом) кормят всех, даже совсем неработающих. Никто бараков не запирает, оставляя уборщиц снаружи. Все эти досадные ошибки – от Вашего легковерия» (Письмо А. И. Цветаевой к О. А. Мочаловой от 18 июня 1962 года. – РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 50, л. 1 об. 2).


[Закрыть]
. Писала стихи о том, как было раньше всего много, но тогда блага не ценились, стихи бледные[225]225
  О своем поэтическом творчестве А. И. Цветаева писала:
  «С 41 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва – английские, затем – русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году, я написала „Мне 80 лет“, мое последнее стихотворение» (Цветаева А. И. О Марине, сестре моей. – В сб.: Цветаева А. И. Неисчерпаемое. М., 1992, с. 180).
  Что касается конкретного стихотворения, упомянутого О. А. Мочаловой (в пересказе), то А. И. Цветаева сообщала об этом следующее: «Стихов о том, что еды было много, а она не ценилась – у меня нет и не было. Было одно – с описанием бутырской „лавочки“ с горами еды, приносимой за деньги в камеру. Не имея тогда денег, я только на эти сыры-шоколады и проч[ее] любовалась, платонически и иронически, сказочными их количествами (на человек 150–170)» (Письмо А. И. Цветаевой к О. А. Мочаловой от 18 июня 1962 года. – РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 50, л. 2).


[Закрыть]
. Я видела небольшой очерк Аси с описанием тесной каморки, скудных крох еды, одолевающих болезней и исступленной любви к собачке[226]226
  Видимо, речь идет о повести А. И. Цветаевой «Моя Сибирь» (М., 1988).


[Закрыть]
.

Дочь М.Ц., Аля, появлялась после войны в Рязани в качестве преподавательницы французского языка, но быстро скрылась вновь[227]227
  Пробыв восемь лет в лагере (27 августа 1939 – 27 августа 1947), А. С. Эфрон была освобождена и поселилась в Рязани, где преподавала графику в Рязанском областном художественно-педагогическом училище. В феврале 1949 года Ариадна Сергеевна была вновь арестована и вскоре сослана на пожизненное поселение в Туруханский край, который смогла покинуть только после реабилитации летом,1955 года.


[Закрыть]
.

В 1944 году у меня был Б. Л. Пастернак. Он рассказывал, что до войны он и Ахматова встретились и звали на вечер к себе М. Ц., она отказалась.

«У Ахматовой есть лукавый прищур, а у Марины – напыщенность. Примус в кухне разлился и вспыхнул вокруг сына, она воображала, что это огненное кольцо Зигфрида. Тарелки вымыть не могла без достоевщины»[228]228
  А. И. Цветаева считала, что так высказаться о М. И. Цветаевой Б. Л. Пастернак не мог: «Не его тон, ни язык. И за тоску над тарелками (а она их мыла годами на всю семью) он бы не осудил» (Письмо А. И. Цветаевой к О. А. Мочаловой от 18 июня 1962 года. – РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 50, л. 3).
  Зигфрид – герой немецкого эпоса «Песнь о Нибелунгах» (ок. 1200, опубл. в 1757).


[Закрыть]
.

«Как же вы упустили Марину в эвакуации? – Этот вопрос мне многие задают. Но что я мог? Сами ничего не имели, ели черт знает что. Я искал после ее могилу в Елабуге. Никто не знает»[229]229
  М. И. Белкина, упрекая О. А. Мочалову в недостоверности описываемых событий (см.: ЛВ, гл. 19, примеч. № 33), указывает на то, что Б. Л. Пастернак узнал о самоубийстве М. И. Цветаевой, находясь в Москве.


[Закрыть]
.

Литературные спутники
I. Поэтическая спутница. Варвара Монина

«На поле битв пустынном я оставлю

Жестокую лирокрушенья дрожь».

В. Монина

Мы двоюродные. Наши матери – сестры. Мне было 17, а ей 21 год, когда сдружил нас общий интерес к поэзии. Варя была барышня, слушательница ВЖК, я – несложившийся полуподросток, ученица 8-го дополнительного класса 4-й Мариинской гимназии на Кудринской площади.

У большой семьи Мониных [была] большая квартира на Знаменке в комфортабельном доме, кот[орый] благополучно стоит и теперь. Состав семьи: отец, мать, 8 детей – 4 брата, 4 сестры. Варя – старшая из сестер. Мать – бодрая хлопотунья, румяная, добродушная и простодушная. Она – незамысловата, да и некогда ей особенно задумываться. Отец – тяжелый, с надломленной волей, со склонностью к наукам, в своем кабинете далекий от житейских дел и детей. Дети – одаренные, красивые, но малодружные между собой. До революции еще как-то держалась материальная обеспеченность семьи. В той обстановке, в те годы Варюша писала:

 
«И в этом быте без событий
Плывет тоски моей цветок».
 

(Сборник «Анемоны»)

На даче в Пушкино произошла у нее встреча с Яковом Львовичем Гордоном. Он – синеглазый юноша крепкого сложения, лирический поэт и скрипач. Очень начитанный. Моложе Вари на несколько лет. Но дружба их была дружбой равных. Невеста была до конца дней своих удивительно моложава. Невысокая, тонкая, с пушистой шевелюрой, ясным взором карих глаз, милым овалом правильного личика, похожая на боярышню в терему. Ей не нужно было никаких прикрас. Это была редкостная женщина, абсолютно чуждая кокетства, равнодушная к нарядам и своей наружности.

Она могла ходить в огромных валенках, не интересуясь, как это выглядит со стороны. Правда, времена нашей юности были безодёжны, без званых вечеров, без общества – революция разрушила прежний бытовой уклад. И все же – эта ее черта была необщей. Но Варя и так была хороша. Мелодичный голос, мягкие, гибкие движения, неопределимая женственная прелесть, разлитая во всем существе. «Что в Вас такое особенное?» – спрашивал поклонник. – «Ничего, ничего», – отвечала она. И все же знала свою магическую привлекательность.

«Когда я вижу Вас, у меня к Вам поют флейты», – говорил сослуживец Подпалый. «Звезда» называл ее Василий Федоров, долговременный спутник жизни. «Звезда» в дальнейшем сократилась в «звездь». Некто в Румянцевской читальне, узнав ее имя, прислал восторженный акростих. Встречный на улице упорно делал предложенье руки и сердца. В какое-то лето сестра Мария насчитывала до 10 Варюшиных поклонников: два Петровских[230]230
  Предположительно, речь идет о Михаиле Александровиче Петровском (1887–1940) – литературоведе, переводчике и Федоре Александровиче Петровском (1890—?) – филологе, специалисте в области античной литературы, переводчике.


[Закрыть]
, Розанов, Абрам Эфрос[231]231
  Абрам Маркович Эфрос (1888–1954) – искусствовед, литературный критик, переводчик.


[Закрыть]
, Локс[232]232
  Константин Григорьевич Локс (1889–1956) – историк литературы.


[Закрыть]
, Тарас Мачтет, Георгий Оболдуев.

«Вы похожи на героиню лермонтовской „Тамани“», – говорил один из Петровских. Это, положим, было неверно. Варя была комнатной барышней, с нервами, малокровием, пугливостью, с наследственной надломленностью воли. «В глазах золотые круги плавают», – жаловалась она.

У нее был культ прихоти. «Я хочу из каждого экзамена делать игрушку. И сдавать только то, что хочется». Дерзость, беспечность, неопытность. Иронический тон в обращении. «Это безобразие, что мне ничего не нравится». Но все-таки нравился с детских лет. Какая-то была здесь преемственная связь…

«У Вареньки родинка, Варенька – уродинка». (Лопухиной[233]233
  Варвара Александровна Лопухина (в замуж. Бахметева; 1814–1851) – знакомая М. Ю. Лермонтова.
  Впервые в мемуарных источниках имя В. А. Лопухиной появилось на страницах воспоминаний Акима Павловича Шан-Гирея, родственника и друга детства М. Ю. Лермонтова, где он писал: «Будучи студентом, он [М. Ю. Лермонтов – публ.] был страстно влюблен […] в молоденькую, милую, умную как день и в полном смысле восхитительную В. А. Лопухину; это была натура пылкая, восторженная, поэтическая и в высшей степени симпатичная. Как теперь помню ее ласкающий взгляд и светлую улыбку; ей было лет 15–16; мы же были дети и сильно дразнили ее; у ней на лбу чернелось маленькое родимое пятнышко, и мы всегда приставали к ней, повторяя: „У Вареньки родинка, Варенька-уродинка“, но она, добрейшее создание, никогда не сердилась. Чувство к ней Лермонтова было безотчетно, но истинно и сильно, и едва ли не сохранил он его до самой смерти своей» (Русское обозрение. 1890).


[Закрыть]
.) И у этой Вареньки была под виском родинка. «Зачем природа запятнала такое милое личико?» – думал Иван Никанорович, заметив Варю, шедшую подругой стороне улицы.

Невеста была капризна. «Сельвинский поцеловал мне руку не так».

Синеглазый юноша Яков Гордон был убит на фронте гражданской войны в 1921 году. Помню боль – ослепительную, пронзительную, сшибающую с ног. Мы сидели на арбатском бульваре и рыдали. Были безумные надежды – он вернется. Были «Стихи об уехавшем»:

 
«И казак, подняв твою папаху
С бедной кровью, набекрень надел».
 

«Я не покончу с собой, что за мелодрама: поэтесса повесилась. Но я умру, зачахну естественно, без сопротивленья». Нет, не зачахла. Случилось другое. Медлю подойти к теме: «Сергей Бобров». Лучше – об ее творчестве. Оно было в ней органично, естественно и неизбежно, как дыханье. Оно встречало немало признаний.

Помню вечер ее выступления в Доме Герцена. «Если бы я сегодня говорил, это была бы сплошная патетика», – начал свое высказывание Левонтин[234]234
  Эзра Ефимович Левонтин (1892–1968) – поэт, переводчик, член кружка «Литературный особняк».


[Закрыть]
. Более скупо хвалил Иван Рукавишников, отмечая формальные достиженья. Звучали мнения: «Лучшая поэтесса СССР». «Не утончение, а уточнение», – отзывался привередливый критик Георгий Оболдуев. Ядовитый Иван Аксёнов находил в Мониной доказанное своеобразие. «Лучшее, что в Вас есть – импрессионизм!» – восклицал Пастернак. Такой период был, когда она писала «Crescendo жизнеконцерта». На вечерах Георгия Оболдуева она имела неизменный успех – личный и творческий. Говорил Иван Пулькин[235]235
  Иван Иванович Пулькин (1903–1941) – поэт, репрессирован, погиб на фронте во время Великой Отечественной войны.


[Закрыть]
: «Теплых слов в русской поэзии много, но эта теплота совсем особенная». Похвалы, радуя, не кружили голову поэтессе. Требовательна к себе она была неизменно.

Но требовательна была и жизнь. Родительское благосостоянье рухнуло, а зарабатывать Варя была малоспособна. Кое-кто находил оправданье ее бездействию в лермонтовском четверостишии:

 
«Творец из лучшего эфира
Соткал живые струны их,
Они не созданы для мира.
Как мир не создан был для них»[236]236
  Лермонтов М. Ю. Демон (1841).


[Закрыть]
.
 

Но увы! Страшноват быт «лучших душ» тяжелой запущенностью, упорной беспомощностью. Неоднократно, но мельком служила в каких-то возникающих учреждениях, в каких-то неопределенных должностях. Тогда было общее явленье – служить неопределенно. Серьезно она работала впоследствии в Антирелигиозном музее недолгий срок. Когда в дальнейшем встал вопрос об оформлении инвалидности, достаточного рабочего стажа не оказалось.

И все же – Сергей Бобров.

В юности Варя писала:

 
«Но не умру на этом торге
За поцелуй, за страсть, за брак,
За то, что все зовут восторгом,
А я не назову никак».
 

Она умерла на этом торге. После гибели синеглазого жениха – границы безумия, боли, болезни – ей устроили поездку в санаторий на озеро Сенеж. Там и произошла встреча, определившая дальнейшую судьбу Варвары Александровны. Что это было с ее стороны? Ведь она тогда «и башмаков еще не износила»… Инстинкт самосохраненья, требующий лекарства – какого угодно, но избавляющего от гибельной опустошенности. Бобров подкупил ее и талантливостью, и своей манерой «забавной сказочки», остроумными словечками, приемами опытного сластолюбца, жалобами на душевное одиночество и непонятость. (Хорошо действующее средство.) Несмотря на все отрицательные стороны этой связи, мужем Варвары Мониной за всю ее 48-летнюю жизнь Бобров был единственным.

 
«Я из рода бедных Азров,
Полюбив, мы умираем»[237]237
  Азры – мифическое арабское племя, юноши которого, полюбив, умирали.
  Строки из стихотворения Г. Гейне «Азр» (1846).


[Закрыть]
.
 

Для Боброва Варенька (Вабик в лучшие минуты) была романом в ряду других, происходящих одновременно. Решето полно только в ту минуту, когда в него хлынет полное ведро воды. Да, человек, отдавший свою полноту, не так легко ее заменяет. Тем более она – остро-нервно-восприимчивая. Дальше был уход из родительского дома и возвращенье с зачатым ребенком. Был развод Боброва с первой женой и оформление брака с Варей, потом развод и с ней; были его постоянные измены, постоянное пренебреженье, отказы от всякой помощи, заходы на ночь и уходы на год, вторая дочь, нищета, благотворительность окружающих, одиночество, отчаянье.

Дочери – Марина и Любовь – росли. Одновременно рос Мар, сын от первой жены. Одновременно росла дочь Раиса, неизвестно от кого. Одновременно появилась «настоящая» жена Боброва – М. П. Богословская[238]238
  Мария Павловна Богословская (в замуж. Боброва; 1902–1975) – переводчица.


[Закрыть]
, и с Богословской остался он до конца дней.

Всего не знаю, всего не помню. Но вот Варя полубосая приходит к матери поздней осенью и плачет, что нет обуви. Мать дает ей то, что имеет – тапочки. Вот Варя стоит у бобровских дверей и просит помочь ей в оформлении ее положения при паспортизации. Он грубо прогоняет ее, чуть ли не пинком. В случаях захода он обращается к ней «Вар-вара-корова». «Как же ты ему позволяешь?» – «Так что же я могу сделать?» – беспомощно опускает голову она. Вот в платье из скатерти она идет беременная по улицам. В дневнике сохранилась запись тех лет: «Как свято материнство! Как легкомыслен С.Б.!» Вот на пороге дома сидит дочь Люба и поет: «Мы го-ло-да-ем»… Позднее Бобров платил алименты на детей, но приносил деньги с присказкой: «Это заработок Белочки (Богословской), это ее ночной труд, а ты берешь». Мать говорила: «Он платит деньги на детей, а что же ей?» А ей – никогда, ничего. К ней, голодной, он приходил хвастать дорогой пенковой трубкой. Садистом был всегда. В разгаре последних ласк произносил с мечтательным вздохом имя другой. Несчастная «Варвара-корова» готова была голову об стену разбить. Иногда Бобров снисходительно смягчался: «Я и тебя тоже люблю, но ты родишь вагон детей». Такой недостаток простить, конечно, очень трудно.

«Для кого же ты была невинна и горда?!»

Время шло. Дочь Марина кончила восьмилетку и ей не в чем было идти на выпускной бал. Единственная в классе не могла участвовать в складчине. Дочь Любовь – развинченная, мрачная, с началом туберкулеза. А болезни Вари? То огромный нарыв на затылке, аритмия сердца, легочная спайка, перекосившая фигуру. Но стихи – всегда.

«Никогда не тонула моя лирная скрипка».

Значит, неплохо помогали, если дочери выросли жизнеспособными, приобрели специальности, завели семьи. На старости лет Бобров стал больше интересоваться детьми, благо они уже не нуждались в помощи. Существует великолепное по характерности его высказыванье дочери Любе уже после смерти Вари: «Твоя мать всю жизнь терпела у меня нужду и молчала, а тебе 14 лет, и ты осмеливаешься у меня чего-то требовать».

Как относился поэт, прозаик, стиховед, литературовед Сергей Бобров к творчеству «Варюхи»? Ведь он не мог не быть квалифицированным критиком! Говорил: «Она способная». Всегда выискивал слова и выражения, над которыми можно было бы поиздеваться, это вообще была его манера в отношении ко всему: «Ангел-самозванец». – «Ха! Ха! Где такой прописан?» Предполагаемое названье ее сборника «Книга пик» вызывало хихиканье: «Как смешно – пик, пик, пик!» Предполагаемое названье «Звонок в пустую квартиру» превращалось в «Звонок впустую». Мою тетрадку стихов «Висячий сад» он толковал – «Висячий зад». Теперь, на старости лет, получив сохраненные мною стихи, находит Монину прекрасным поэтом. Раньше он порицал в ней всё. «Женщина должна мило болтать о пустяках: парикмахер плохо завил ей локон, левая туфелька жмет ножку и т. п. А ты говоришь, как мужчина, о стихах, о книгах. Но если уж это так, я найду более интересных собеседников среди писателей, товарищей».

Вспомню, кстати или некстати, еще частушки, бытовавшие тогда в СОПО (Союз поэтов) или по-бобровски «Сопатке».

 
«Сусанна Мар[239]239
  Сусанна Георгиевна Мар (наст, фамилия Чалхушьян; 1900–1965) – поэтесса, переводчица; входила в литературную группировку ничевоков, потом примкнула к имажинистам; была замужем за одним из лидеров ничевоков Рюриком Роком, после разрыва с ним – за поэтом и переводчиком И. А. Аксёновым. В дальнейшем занималась переводами.


[Закрыть]

В жизни – бабочка, в стихах – комар».
 
 
«Тарас Григорьевич Мачтет
Сейчас стихи свои прочтэт».
 
 
«Стихи Василия Федорова оригинальны, как его фамилия».
 
 
«Монина —
Церемонина».
 

Один из членов «Сопатки», серьезный молодой человек, Яков Апушкин[240]240
  Яков Владимирович Апушкин (1899—?) – поэт, драматург, публицист, член кружка «Литературный особняк».


[Закрыть]
, фаворит Аксёнова, делал «Церемониной» предложенье руки и сердца. Помню строчку его стихов ей: «Губ твоих мех соболий…» Но для нее он был ничем.

Минуя тяжелую тему «Сергей Бобров», вспомним других спутников ее жизни. Георгий Николаевич Оболдуев, увлекавшийся и стихами, и автором долгие годы. Василий Павлович Федоров, бродячий чудак, физик, холостяк с неустроенной жизнью. Он следовал за Варей во всех ее переселениях, пытаясь помогать материально и литературно. Он переправил стихи Мониной Эдуарду Багрицкому[241]241
  Эдуард Георгиевич Багрицкий (наст, фамилия Дзюбин; 1895–1934) – поэт.


[Закрыть]
, и тот положительно отзыв[ался] о них. Тарас Мачтет восхищался «исключительно тонкой психологией» поэтессы. Это был горбатый уродец, не лишенный поэтического дарованья, сплетник во всемосковском масштабе, знающий все чужие семейные дела. В годы войны он предлагал Варе выйти за него замуж и вместе спасать Москву. Она смеялась.

Приходили подруги по гимназии и из пишущей братии. Бывала милая, скромная Сусанна Укше[242]242
  Сусанна Альфонсовна Укше (1885–1945) – поэтесса, переводчица, член группы «Литературный особняк»; имела юридическое образование и работала в этой области.


[Закрыть]
, назову Клавдию Проскурину. Юристка Мария Зимелева говорила: «Страшно видеть запущенную тяжелую нужду, тем более что всякое предложенье отвергается». Перестала бывать. Помочь Варе можно было только доставкой денег и вещей. Советов она не признавала. Она не всегда была пассивной. Вдруг талантливо сделает тонкую вышивку, из моего летнего пальто сошьет Марине шубку. Вдруг примется хлопотать в собесе о пенсии соседке-старушке и добьется успеха. В квартире играла административно-хозяйственную роль. В СОПО свергла председательство Брюсова и поставила на его место Боброва. Не раз умела достать в Гослите французские романы для перевода, и они выходили в свет.

Она скончалась 9 марта 1943 года. Не от своих многочисленных болезней, а от внезапно налетевшего туберкулезного менингита. Конечно, этому предшествовало страшное истощенье. Болезнь была короткой. Приходила мать. Заглянул вернувшийся из эвакуации Сергей Бобров. Машина, везшая из морга тело поэта, не была переполнена провожатыми. Она лежала в гробу с потемневшим лицом, в ее позе чувствовалась мятежная неуспокоенность. Она как бы говорила: «Выгнали меня, отвергли меня, и я ушла. Но я вернусь, вернусь, как метель, как ураган, и взыщутся с вас все мои обиды, и страшен будет мой суд».

После кремации прах был заключен в урну, поставлен в хранилище и забыт. Имея пенсию 200 руб[лей] (цена 2-х кг картоф[еля] на рынке), я выкупила его, несколько месяцев спустя. Я видела останки ее сожженных костей и серый-серый прах. «Отчего так долго не хоронили покойницу?» – спрашивала служащая хранилища. «Все уезжали в эвакуацию», – неверно отвечала я. Несколько месяцев стоял прах у меня на печке, пока мы с Мариной не зарыли его на Донском кладбище. Был ясный солнечный день. Рабочий нашел свободное местечко на углу дорожки, ведущей из конторы, под кустом сирени. Могила ничем отмечена не была, и след ее пропал. Дочь Любовь отказалась хоронить мать, занятая своими настроениями и – чем еще? Никто больше не пришел на кладбище, и в землю Варвара Александровна Монина ушла безымянной. Остались стихи и сны. Но если бы всё же в вечном сне привиделся синеглазый жених, какие слова, лучше тех, юношеских, могла бы она ему сказать?

 
«Не плачь, не ревнуй, о, мой милый,
Только с месяцем я говорила,
Только с ветром играла в шалость,
Только с горьким горем шаталась».
 

В заключенье хочется привести одно из ее стихотворений. Несмотря на его несовершенство, оно очень передает ее голос, ее движенье.

Малинный перл
 
В годы те, когда день за днем хорошел,
Камень был у меня – малиновый перл.
Ничего о нем не спросила я,
Редко-редко его носила я.
Розоватое спелое зернышко
Я считала какой-то буренушкой.
И не ветер со скал его скалывал,
Я теряла его, не искала его.
Поздно, поздно узнала, безумица,
Что малиновый камень был умница,
Что никак не могло быть коровушкой
Розоватое скромное зернышко,
Что слегка и чуть-чуть переливчатый
Богом был мой камень обидчивый.
И не холила, не берегла его, —
Накопила с котомку я зла его.
Горе, горе, что я, как всякая,
Ротозейкой была хозяйкою.
А в колечке глазочек простенький
Богом был, стал чертом бесхвостеньким.
В рабство проданный чей-то подданный —
С глаз долой от меня греховодной.
Толи в доме и юность кончилась,
В ночь ушла я из дома отчего.
Омрачился мир, – кто ломал, кто мостил,
А может быть, просто по мне грустил.
А как стала жизнь сжигать на костре,
Так сложился стих – «Малиновый перл».
 

13 сентября 1942 года. В. М[онина]


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю