Текст книги "Там, где кружат аспиды (СИ)"

Автор книги: Олеся Верева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Поговорим-ка, поговорим-ка

Мы про прежнюю с тобой любовь.

Что такая любовь злая —

Наглядеться с милым не дала,

Наглядеться, насмотреться

На его бело лицо…

Кабы знала, кабы знала,

Не зачинала бы любить!

И с того горя-кручины

Пойду в зелен сад гулять.

Я сорву ли, я сорву ли

В саду розовый цветок,

Я завью ли, я завью ли

На головушку венок.

Мелодичный голос Ульяны разносился далеко нам лесным озером. Русалка сидела на траве и перебирала ягоды земляники, отбрасывая в сторону те, что были попорчены гнилью или насекомыми. Радостно скачущий рядом грач и такими не брезговал, быстро склёвывая каждую отброшенную Ульяной ягодку. Лёля помогала подруге, отрывая от пахучей земляники зелёные листочки.

– Ульяна, а почему песня твоя про любовь, но грустная такая? – полюбопытствовала Лёля, когда русалка замолчала.

– А любовь, Лёлюшка, часто с болью рядышком ходит, – грустно ответила Ульяна. – Кто знает, что у Рода на уме, когда он сердца влюблённых сводит. Иной раз думаешь, что счастья большего, чем любовь, испытать нельзя, а затем вспоминаешь, как хрупко оно, это счастье, и так тоскливо становится…

– Думаешь, лучше бы вообще любви не было? – Лёлю заинтересовал ответ Ульяны. Она никогда не слышала о том, что в любви страдания есть. Пусть даже Плеяна, подруга её правьская, и умерла за любовь к жениху, да никогда она о поступке своём не жалела.

– Без любви жизнь пуста. Всем нам любить кого-то надобно. Только иногда людям любовь спокойная достаётся, а иногда такая, что кажется – не переживёшь её. Настолько та любовь сильная, что жжёт изнутри, и не ожидал ты, что любить так можешь. И жить страшно потому, что знаешь – закончится она. Пресытятся тобой и оставят. И даже винить того человека не за что, ведь не ровня ты ему, совсем не ровня…

Ульяна посмотрела на Похвиста, старательно вглядывающегося в поплавок. Сидел он на крутом берегу озера и рыбы пытался на ужин раздобыть. Лёля тоже на друга взглянула. Мирный Похвист был, спокойный. Орудовал удочкой, и не без успеха. Ждёт их сегодня знатная уха! И отчего Ульянка речи такие печальные завела?

– А мне Нянюшка сказывала, что, когда любишь, сердце в груди ланью трепещет. Правда то?

– Правда. – Ульяна кивнула. – Да лань эта и затоптать может. Лёлюшка, – русалка повернулась к ней и улыбнулась ярко, но невесело. – Сдаётся мне, что сердечко твоё юное и неопытное уже к любви готово. И коли тот избранником твоим окажется, о ком я думаю, держись за него. Он тебе под стать, и боль любовная тебя обойдёт. – Не дав Лёле ответить, Ульяна отставила туесок с ягодами и подскочила на ноги. – Ох, как купаться хочу! Напои меня, водица холодная, тело омой, обнови!

Она бросилась к берегу, на ходу стягивая платье. Оказавшись совершенно нагой, русалка забежала в озеро возле Похвиста, обдав того брызгами и распугав рыбу. Похвист открыл было рот, но захлопнув его беззвучно, когда рассмотрел нарушительницу спокойствия – стройную, белокожую, длинными волосами окутанную. И даже чешуя, лентами тянущаяся вдоль позвоночника, по ногам и рукам русалки, её не портила, а наоборот, голубыми отблесками придавала коже Ульяны особое сияние.

Таков был бич водяницы. Чем дольше оставалась она без воды, тем проще становилось разглядеть в ней нечисть. Стеснялась Ульяна своей время от времени проступающей чешуи, хотя Лёля с Похвистом не раз убедить её пытались, что им дела нет до русалочьей особенности. Но перед заходом в деревню или путешествием по тракту оживлённому стремились они речку или озеро отыскать, чтобы вдоволь русалка наплескаться могла, а кожа её – водой напитаться, снова нежной, бархатной стать. И тогда ещё три дня ничто в Ульяне дух нечисти не выдавало.

– Нравится, что видишь? – Ульянка обернулась, позволяя длинным чёрным волосам окутать её, словно шёлковым покрывалом. – Со мной пойдёшь? – подмигнула она Похвисту.

– Да иди ж ты, ведьма! Клёв не порть!

Похвист вспыхнул, но отвернулся и нарочито упорно принялся разглядывать поплавок, колеблющийся на потревоженной Ульянкой озёрной глади. Русалка пожала плечами и медленно пошла на глубину. Войдя в воду по пояс, Ульяна остановилась и запрокинула голову. Лёле даже с берега видно было, как упивается Ульяна родной стихией, как разглаживаются морщинки тревоги на её красивом, молодом лице. Эти морщинки, небывалая задумчивость и отрешённость стали частыми спутниками обычно радостной и оживлённой русалки с того момента, как покинула Лёля с друзьями негостеприимный дом Стрибога.

– Далеко не заплывай! – крикнул Похвист, когда Ульяна наконец нырнула и, точно быстрая выдра, вынырнула уже почти на середине озера.

– Странные они. То хорошо общаются, то грызутся, как собаки дикие, – пробурчала Лёля, закидывая в рот ягоду земляники из оставленного русалкой туеска.

– Мавка любит его. Сильно любит, тупоголового недотёпу. – Аука взлетел и опустился к Лёле на колени. Она почесала маленькую головку птички, и та закрыла глаза от наслаждения, точь-в-точь котёнок разомлевший.

– Разве это любовь? Любовь – когда семью заводишь, детей рожаешь. Когда под руку с мужем ходишь, а все склоняются пред вами, приветствуют. Любовь тихая, спокойная, как у моих матушки и батюшки. А эти двое, даже если и коснутся друг друга, так будто искры в стороны разлетаются. Страшно порой стоять между ними в такие моменты.

– Серьёзно ты? – Грач распахнул глаза, и Лёля поклясться была готова, что птица смотрела на неё, как на самую большую дурочку Яви. – Кому из нас восемь лет – мне или тебе?

– Ну а что не так? – удивилась Лёля. – Я тоже Похвиста люблю. И Ульяну. Но я же не ругаюсь с ними в день по три раза. А они постоянно задеть друг друга пытаются. Похвист Ульяну бедную как только не обзывал, а она лишь фыркает.

– Ой, ну какая же ты глупая!

Аука взлетел, клюнул Лёлю в макушку и приземлился среди её волос. Острые коготки неприятно заскребли по коже, но Лёля не стала сгонять птицу, к которой привязалась за последние дни. Несмотря на вредный характер, тот ребёнок, что жил внутри птичьего тельца, пришёлся всем троим по душе. Особенно ласкова с крошечной нечистью была Ульяна, правда русалка часто от Ауки в ответ лишь привычную кличку «мавка» слышала, но не обижалась.

– А Похвист любит её? – спросила Лёля.

– Вот этого не знаю. У него рожа что камень подзаборный. Сам себе на уме этот божок недалёкий. Но знаешь что? Если он мавку расстроит, я его глазюки-то ледяные повыклёвываю, – гордо заявил Аука.

Лёля рассмеялась, представив, как Похвист убегает от рассвирепевшего грача, нацелившегося на его глаз. Да нет, быть такого не может, чтобы Похвист Ульяну обидел. Любит, не любит – в сердце его не заглянешь, но что заботится он о беглой русалке – так это любой бы заметил. Хотя о беглой богине он заботился не меньше.

Грач закопошился среди волос Лёли, и она убрала с плеч мешающиеся косы. Безучастно поглаживая кончик красно-рыжей косы, Лёля смотрела на озеро, над водной гладью которого виднелась голова Ульяны, рассекающей ровную поверхность с отражающимся в ней небом. Лёля почему-то снова думала о Догоде. Она сама себе отчёт не отдавала, но всё чаще и чаще свободное время посвящала размышлениям о том, кого надеялась и одновременно боялась встретить. Лёля корила себя, ругала, ведь понимала, что сама нафантазировала образ того, кто другим совсем оказаться может, но и выбросить из головы мысли о юноше таинственном, который ради неё в Навь пошёл, она не могла. Ведь когда кто-то из-за тебя на поступок такой решается, жизнь свою не щадит… Ну а что, вдруг это она и есть, та самая…

– Ульяна!

Крик Похвиста прервал поток Лёлиных мыслей. Бог ветра, отбросив снасти и опрокинув котелок с уловом, напряжённо всматривался в даль. Лёля проследила за его взглядом с замирающим сердцем. Она не понимала, что происходит. Ульянка то показывалась над водой, то снова скрывалась за взявшимися из ниоткуда волнами. А в следующую секунду Лёля уже была на ногах. Она чётко разглядела две крючковатые, словно изломанные, руки возле русалки.

– Ульяна! Нет!

Похвист кинулся в воду. Лёля не могла даже пошевелиться. Что это? А рук в воде стало много. Целый лес. И среди этого леса жадных рук билась, старалась вырваться из смертоносной ловушки Ульяна. Лёля вспомнила вдруг, как та же самая Ульяна пыталась утащить на дно и её. Грудь закололо, на глаза навернулись слёзы. Лёля задышала часто, будто не могла надышаться. Будто дышала за себя и за Ульяну, борющуюся с водной стихией и её неведомыми порождениями.

– Шишиги! – заверещал пронзительно Аука и взмыл в воздух. – Слуги Водяного!

Птица отчаянно махала крыльями, спеша в сторону берега. Лёля вышла из оцепенения и бросилась вслед за Аукой.

– Куда же ты?! И тебя утянут, стой! – выкрикнула она.

Лёля остановилась у самой кромки. Она не нашла Похвиста. Его не было. Невозможно, он же нырнул, она своими глазами видела. Но его не было! Сердце Лёли заходилось бешеным стуком. Она чересчур отчётливо помнила ощущение, с которым сама прощалась с жизнью, лишённая возможности сделать вдох. Забыв о страхе, об опасности, она вскочила на поваленный берёзовый ствол, лежащий над водой, добежала до самого его края и рухнула на колени.

– Видишь? Видишь что-нибудь? – Аука кругами летал над её головой.

И Лёля видела. Ещё не слишком глубоко, но уже недостижимо для неё, не умеющей плавать, Похвиста удерживала под водой крупная тварь с когтистыми лапами и гладкой чёрной кожей. Бог сопротивлялся, но Лёля заметила, как с каждой драгоценной секундой слабеет в безвоздушном водном капкане тот, кто был созданием воздухом. Она видела его лицо, искажённое болью и ужасом. И ничего не могла сделать.

– Нет… – шептала Лёля, а по её лицу текли слёзы. Потоки слёз, бесполезных, бессильных, которые стекали по щекам, падали в озеро и присоединялись к тем миллионам капель, что сейчас убивали её названого брата. – Похвист, нет…

Лёля попыталась опустить в воду руку, хотя понимала, что это ничем не поможет. Но страх свёл всё её тело, захватил каждую мышцу. Она могла только смотреть. Но видела Похвиста не она одна.

Ульяна смогла извернуться среди десятка рук шишиг. Её беззвучный крик, поглощённый толщей воды, был самым страшным криком, что Лёле доводилось слышать. Глаза Ульяны, подёрнутые мукой отчаяния, били Лёлю в самое сердце. Но, кажется, крик водяницы подействовал на шишиг. Карликовые скрюченные существа зажали уши, скрытые в зарослях спутанных зелёных волос, и отпрянули. Ульяна закрыла глаза. Лёля решила, что русалка потеряла сознание, но та свела руки вместе, ладонь к ладони. А через секунду от её голой кожи полился жёлто-зелёный свет. Яркий, сочный, ядовитый.

Водная нечисть забилась в конвульсиях. Тварь, сражающаяся с Похвистом, отпустила жертву и молниеносно скрылась на глубине. Ослеплённая, Лёля не успела разглядеть, куда исчезли шишиги. В пару мощных гребков Похвист оказался на поверхности.

Он жадно глотал воздух и крутился по сторонам. А затем нырнул к источнику света. Секунда – и он вынырнул снова, на этот раз с Ульяной на руках.

Лёля плакала. Она не переставала плакать и ей казалось, уже никогда не перестанет. Всего несколько минут длилось водное сражение, а Лёля точно дюжину лет прожила. Похвист побрёл к берегу, а она бросилась бежать по стволу ему наперерез. Лёля ревела белугой и тогда, когда бог ветра тяжело опустился на траву, всё ещё удерживая на руках русалку. Ульяна открыла глаза.

– Похвист, – выговорила она с такой радостью, что Лёля больше не сомневалась в словах Ауки. Какой бы ни была её любовь, Ульяна любила Похвиста, да с силой, с которой не всем любить дано.

Лёля перевела взгляд на Похвиста и поняла, что плакал и он. Его тело покрывали капли озёрной воды, потоками стекали с волос и бороды, но он несомненно плакал. Бессмертный бог с лицом камня, как назвал его вездесущий грач, рыдал, склонившись над обнажённым телом простой русалки.

– Зачем же ты, глупый, в воду полез? – тихим голосом произнесла Ульяна и погладила возлюбленного по щеке мягким, осторожным движением. – Не для тебя это. В моём мире воздуха нет.

– Я знаю, – ответил Похвист так, будто каждое слово пронзало его горло раскалённой спицей. – В твоём мире воздуха нет. В моём – нет воды… А мы не поняли. Мы слишком далеко зашли…

– Не надо… – глаза Ульянки влажно заблестели. – Не надо, пожалуйста… Похвист…

Её начала бить мелкая дрожь, а на щеках расплывались дорожки слёз. Лёля уже давно перестала утирать свои. Она просто плакала, зная, что сейчас происходит что-то важное, что-то личное, что-то, смысл чего понимают только эти двое.

– Не могу… Защитить не могу, постоять за тебя не могу… Столько было всего у нас… Больно слишком, тяжело. – Похвист на секунду прижал к себе Ульяну, которая всё сильнее дрожала от озноба, а затем снова отпустил. – Всегда мы по разные стороны будем. Мне даже согреть тебя не дано… Род богом северного ветра меня назначил, холодная кровь в венах моих. – Он посмотрел на Лёлю взглядом, в котором было одно только страдание. – Позаботься о ней, закутай во что-нибудь тёплое.

– Д-да… конечно. – Лёля сорвалась, быстро добежала до места, где перебирала ягоды, схватила свой светлый платок и вернулась к Похвисту. Он уже не плакал. Плакала Ульяна.

– Я хворост пойду поищу, – сухо сказал Похвист. Но очень бережно переложил свою хрупкую дрожащую ношу в Лёлины руки.

Лёля закутала подругу в платок и крепко обняла. На грудь Ульянки опустился и тут же угнездился Аука, будто пытаясь отогреть не только её тело, но и разбитое богом ледяных ветров сердце. Лёля прижимала к себе Ульяну, надеясь, что сможет забрать хотя бы часть её мучений.

– Похвист… не уходи, – простонала Ульяна.

Похвист ничего не ответил. Он встал и скрылся в лесу. Но видела Лёля, как плечи его поникли, точно гору какую Похвист с собой унёс. А Ульяна дрожала и тихо роняла слёзы, которые впитывались в белую шерсть платка.

Глава 10

С того злополучного дня минуло немало времени. Чуть боле седмицы Лёля со спутниками в пути была. Она знала, что Похвист в облике птицы мог бы до сада загадочного в мгновение ока добраться даже с ней на спине. Да только разве можно друзей оставить, которых в дороге они обрели?

Похвист и Ульяна общались, и общались хорошо. Переругивались иногда, ворчали друг на друга, улыбались и шутили. Да ощущала Лёля, как леской невидимой напряжение между ними натягивается. И, к несчастью своему, знала тому причину.

«Отчего ты жесток с ней так?» – спросила она как-то раз напрямик.

Не могла Лёля сдерживаться, особенно после того, как двух друзей своих едва не потеряла. Да разве друзьями назвать их можно? Теперь появился у неё старший брат, сестра старшая и маленький баловник, который волновался за них троих, как за самое дорогое, что было в его короткой жизни.

Больше не ходила Ульяна вместе с Похвистом в лес, компанию Ауки предпочитала, ухмылялась, мол, с нечистью ей водиться привычнее, чем с богами. Но чувствовала Лёля, что руки русалки, взявшей в привычку волосы ей каждое утро причёсывать, все так же ласковы. Видела она, как глаза зелёные с той же любовью на Похвиста смотрят. А когда не смотрели, так Лёля замечала, что и серые глаза бога ветра тем же чувством подёрнуты.

«Не могу я с ней, сестрёнка. Она точно грудь мне исполосовала, сердце напоказ выставила». – Похвист вздохнул, с тоской провожая взглядом Ульяну, с плетёной корзиной на сгибе локтя входящую в ворота рынка.

В корзине, под белым полотенцем, прятался Аука. За время странствований по лесам и трактам выяснилась одна удачная особенность: коли Ульяна за покупками ходила, так на треть дешевле умудрялась провизию достать. С Лёлей волшебство это не работало – узнавал люд простой в ней особу знатную и цену только набавлял. А Ульяна обаянием своим и мужчин, и женщин очаровывала. Похвисту тоже иной раз юные девушки-торговки улыбки посылали, но всё веселье их о его ледяной взгляд разбивалось.

«Когда её тварь та на дно потянула, я разум потерял. Ни о чём думать не мог, как о том, что пропадёт, сгинет она. Не станет на свете тела её белокожего, не станет пальцев тонких, глаз задорных, волос, что свежестью речной пахнут. Её не будет, а я останусь. – Похвист обернулся к Лёле. Он снова не сдерживал слёз. – Понимаешь меня?»

«Я о тебе то же подумала, – созналась Лёля, уступая дорогу ослику, груженному товарами. Купец со своим добром проследовал на рынок, а Лёля продолжила: – Страшно стало, что умрёшь ты. А что мне Догоде тогда сказать? Да и разве справилась бы я дальше без тебя?»

«За меня переживала, значит? – горько усмехнулся Похвист. – Не за неё?»

«Так чего за неё переживать? Ульяна сильная. Она водой управляет, не боится ничего. Она и тогда, в лесу, где мы Сарму, Встока и Варьяла встретили, ушла бы, не испугалась. Одна бы училась среди людей жить и, знаешь, справилась бы».

«Вот сама ты всё и сказала. Она сильнее меня, гораздо сильнее. Где это видано, чтобы девушка парня спасала? А она меня из ловушки вытащила».

«Из-за того ты и осерчал на Ульяну? Гордость мужскую она твою уязвила? Так ведь то не со зла, Похвист, любит она тебя», – Лёля прикусила язык, не зная – раскрыла ли она Ульянину тайну, или Похвисту давно то ведомо было.

Но Похвист даже в лице не изменился. Может быть, только усмешка его стала ещё более горестной.

«Ты молода ещё, да и в Прави всю жизнь прожила, явьских богов тебе не понять, – ответил он, запахиваясь в кафтан, будто прячась от холода. Лёля с изумлением отметила жест друга: на небе не было ни облачка, солнце припекало, даже ветры холодные стихли, прислушиваясь к словам их хозяина. – Мы, те, кто к людям ближе, не так уж от них и отличаемся. Знакомы нам страсти людские, людские желания. Ты… не знаю, уразумеешь ли, что я сказать хочу… У Варьяла, наверное, в каждой деревне по отпрыску от девушек человечьих…»

Похвист замолчал. Лёля тоже молчала. Она чувствовала, как тяжело даётся Похвисту каждое слово. Но чувствовала также, он хочет высказать, что у него на душе. Внезапно и Лёле холодно стало. Холодно и одиноко. Она обняла Похвиста за руку и прижалась к нему, а он погладил её ладонь своей тёплой ладонью.

«Мне было легко соблазнам противиться. Такая у меня натура, так проще северными ветрами строптивыми, мощными управлять. Когда тоски нет, нет жалости к людям, нет любви. Но когда я её увидел, когда услышал, как она, тонкая, маленькая, о свободе рассуждает, как рассказывает, что муж ей не люб… Я представил, как бьётся она под телом чужим, к постели нелюбимого прижатая… Не стерпел я тогда, вмешался в судьбу её. Вот боги высшие мне за это и отомстили…»

«Как?» – едва слышно прошептала Лёля, припав щекой к плечу Похвиста.

«Наказали любовью к той, кто умирает с каждым днём. Лёля, – Похвист утёр слёзы в уголках глаз, но они набежали снова. – Я могу спасать её тысячи раз, могу тысячи раз дарить ей свою ласку, могу сбежать из дома Стрибога и построить для нас с ней собственный, но я не могу сделать ничего, чтобы однажды она меня не покинула. Как жить потом бессмертному богу? Как не умирать от боли с каждым восходом солнца? Может, и прав отец твой – лучше не помнить ничего, чем помнить всю жизнь бесконечную. Всего пару седмиц, как стала она той, кому я впервые сердце своё хладное отдал, а я уже думаю, сколько дней вместе Род нам подарит. Мне страшно, боюсь я чувств своих… Боюсь той боли, что за ними прячется. Пусть лучше так, пусть думает, что высокомерному богу любовь неведома, чем знает, что испугался я любви своей…»

«Похвист… Не ведаю я, как горю твоему помочь…» – но Похвист её будто бы не слушал, когда продолжил рассказ.

«Я ведь такой трус, что даже за тобой с Догодой в Навь не пошёл. Остался. Смерти испугался, чудищ, что встретиться мне там могут, ран, которые мне причинят. С дедом остался, прикрылся запретом Сварогу помогать. Не мне с ней быть, другого она заслуживает. Пусть так и будет. Сколько смогу, столько рядом с ней пройду. А когда пути наши разойдутся, знать буду, что счастлива она с кем-то, её достойным. Может, приглядывать за ней украдкой стану, чтобы обидеть никто её не посмел, вспоминать ночи, когда только моей она была. Ты поклянись, сестрица, что ничего ей не скажешь».

И Лёля поклялась.

С тех пор она часто смотрела на Ульяну и Похвиста и думала о том, как любящие друг друга люди могут быть близко и так далеко одновременно. Не к такому в Прави спокойной и размеренной она привыкла. Но не могла она не думать и о том, отчего всё-таки Догода готов был жизнью ради неё рискнуть. И отчего она из дома родного бежала. Раньше всё ей простым и ясным казалось – найти бога ветра южного, сказать, как сожалеет она о том, что Сварог в гневе своём сотворил. А теперь, когда узнала она, что Догода после изгнания помнить о ней не переставал, в Навь бросился… Жарко отчего-то становилось, кровь к щекам приливала. А сердце билось так, что ещё чуть-чуть – и за трепет лани его стук принять можно будет.

***

– Нашёл!

Ещё в воздухе Похвист через голову обернулся и на траву приземлился в человеческом обличье. Он возбуждённо дышал и довольно улыбался. Лёля с Ульяной кинулись ему навстречу.

– Долго ли ещё? В ту ли сторону идём? Птицу Сирин видел? – наперебой засыпали они его вопросами.

Похвист провёл рукой по волосам, откидывая их со лба. Счастливый, он посмотрел на них, потянулся, как если бы хотел обнять стоящую рядом Ульянку за талию, но в последний момент отдёрнул руку. Вместо этого в его объятиях оказалась одна только Лёля.

– К завтрашнему полудню доберёмся, – радостно ответил он. – Не соврал Маряна, пострел! Белый яблоневый сад. Конец лета, а сад в цветах! Вот диво!

– А Сирин? Что с ней? – Ульяна от нетерпения сжимала кулачки. Аука на её плече потерял равновесие, полетел вниз, но успел расправить крылья у самой земли.

– Потише ты, мавка! – прокаркал грач, возвращаясь на место. Он потёрся головкой об ухо Ульяны и уставился на Похвиста. – Ну так чё, Божедурье, была там птица-то?

– А я почём знаю? – Похвист развёл руками. – Я так далеко не залетал, к вам поспешил новостями поделиться. Найдём мы его скоро, Лёля, отыщем брата моего потерянного.

Похвист подхватил Лёлю и закружил в воздухе. Она смеялась, всё ещё не в силах поверить, что конец их путешествия близок. Догода, её Догода скоро получит свободу и уйдёт с ними в Явь. Вот тогда начнётся настоящая жизнь! Быть может, они все вместе и до Прави поднимутся!

– Пойду ужин пока приготовлю, – печально, но искренне улыбнулась Ульяна. – Быстрее спать ляжем, скорее и путь завтра продолжим. Страх, как хочется на птицу вашу чудесную наглядеться!

– Постой, дурная! А кто костёр тебе разводить будет? Неужто сама? – Похвист отпустил Лёлю и повернулся к русалке. – Кожу твою жар пожжёт, тебе ли к огню приближаться? Давай помогу.

– Ну помоги, ветряной бог, коли не шутить, – хмыкнула Ульянка. Подхватила котомку с овощами и мясом вяленным да пошла к месту стоянки за котелком.

Лёля кивнула Ауке, подзывая к себе. Птица послушно опустилась на подставленную ей ладонь.

– Аука, милый, а сколько водяницы живут? – спросила Лёля, глядя на Похвиста и Ульяну, хозяйничающих у импровизированного каменного очага.

– Да уж поболее людей, – важно заявил Аука. – Жизней пять человечьих проживёт точно.

– Пять жизней… Это много… – протянула Лёля.

Похвист уже разжёг огонь, Ульяна побросала в котёл нехитрые запасы, залила водой, добавила какие-то только ей ведомые травы, найденные в лесу. Передавая котелок Похвисту, она случайно коснулась его пальцев. И мгновение это длилось дольше, чем могло бы. Пять жизней человеческих… Это так много по меркам людей. И слишком мало для тех, кто не умрёт никогда.

***

Лёля догадалась, что они добрались до загадочного сада, по запаху. Сладкому, дурманящему запаху яблоневого цвета. По лицу восторженной Ульяны Лёля поняла, что не она одна уловила чарующий аромат. Его пелена стояла в воздухе, растекалась по лесу, пронизанному солнечными лучами. В предвкушении встречи с чудом Аука летал туда и обратно, вереща и поторапливая осторожно ступающих по сухой лесной траве богов и русалку.

– Ну же, беспелюхи, шевелитесь, шевелитесь! Не станет вас Сирин ждать! Улетит! Один я её увижу!

С такими словами грач вырывался вперёд, а затем снова возвращался с новой порцией беззлобных оскорблений. Понимала его Лёля – дитя малое, как Маряна, милый мальчик, что про птицу Сирин им поведал. Вот и Аука такой же – лишь бы на диво полюбоваться, а что дальше – его не волнует.

Лёля же встречи с птицей Велеса опасалась. Велес – между Явью и Навью проводник. Он перевозит души умерших через реку Березину в новый для них мир. В мир покоя, тишины, как говорят легенды, в Навь. Но те, кто с Навью связан, никогда в народе любовью не пользовались, оттого и наслушалась Лёля от Ульяны, как жутко ей будет с Велесом встретиться, а особенно с Сирин, которой дарована была привилегия меж тремя мирами летать. И никто сказать точно не мог, откуда Сирин на Древе мироздания появилась, какого мира она создание. Думалось Лёля, что птица Сирин такая же древняя, как врата, чрез которые она в Явь попала, такая же мудрая, как письмена загадочные на них.

Наконец открылся перед ними вид волшебный. Не сговариваясь, все трое остановились, даже Аука неугомонный Лёле на макушку плюхнулся и замолк. Неверно было садом то назвать. Скорее, явилась перед ними яблоня в вечном цвету. Бесконечная крона, что поле, цветами белыми укрытое. Ствол толщиной со ствол Царь-древа, где Лёля Роду молилась. Даже подумала она, что Царь-древо и яблоня эта из одного семени, Родом посаженного, вырасти могло. Кто же знает, как Царь-древо не под светом звёзд, а под Ярило-солнцем выглядело бы?

Так же, как и под Царь-древом, струился у подножия яблони-великана ручей с водой чистейшей, точно слеза. Рядом с царской яблоней росли десятки яблонь поменьше, с цветами от розового до белого. Когда же Лёля осмелела и первой в сад шагнула, увидела она меж деревьев кусты цветущие, а ещё ниже, под самыми ногами – россыпь земляники, да крупной такой, что даже вечно голодному Ауке пяти ягод хватило бы, чтобы наесться до отвала. За Лёлей в сад ступил и Похвист, а за ним Ульянка, крепко в руку его вцепившаяся. Лёля решила, что ей самой, в Прави рождённой, привычнее было в присутствии высших богов находиться, потому и робела она меньше. Знала, что бояться нечего здесь, где всё было духом божественным напитано.

Лёля уверенно подошла к подножию Царь-яблони, положила ладонь на ствол, склонилась, приветствуя дерево. Она чувствовала, как пронзают её те же ощущения, что и дома, в Прави. Если и было в Яви место, больше всего к Роду-создателю приближенное, они его нашли.

– А где Сирин? – еле слышно спросил Аука, затаившийся на Лёлиной голове.

Лёля уже забыла про птичку и осторожно сняла её. Посмотрела наверх, но ничего не увидела среди обилия цветов. Только ствол, уходящий в бесконечность. Гладкий, ровный. Первый сук от земли отстоит так высоко, что не допрыгнуть, по стволу не залезть. Муравьишкой крохотным чувствовала себя Лёля под древом сим. Но не сомневалась она, что Сирин где-то на самой верхушке гнездо свила. Там, где Правь ближе.

– Тоже думаешь, что на вершине она? – спросил Похвист тихим шёпотом, оказавшись рядом. Лёля кивнула в ответ. – Ну так это не беда, давай крикнем ей?

– С ума сошёл? – зашипела Ульянка, бледная, перепуганная. – Что за святотатство, в месте таком кричать? Скажи спасибо, что нас за вторжение до сих пор огнём не сожгли.

– Да Сирин не опасная, – отмахнулся Похвист. – Наверное. А что делать? Назад поворачивать? По дому деда моего соскучилась?

Ульянка обиженно нахмурилась и выдернула из руки Похвиста свою ладонь. Она тоже запрокинула голову, изучая белоснежную крону. Малахитовая лента в длинной косе затрепетала на ветру.

– Ничего не вижу, – наконец сдалась и русалка. – Неужто правда кричать ей станем? Птицу Великого Велеса как курицу какую-нибудь призывать?

– А как ещё быть, Ульяна? – Лёля прижала к груди Ауку. Сердце снова расшалилось. Отчего-то думалось, что птица волшебная сейчас Догоду ей на блюдечке преподнесёт, стоит лишь попросить. Она ведь богам отказать не сможет. Она своя, одного с ней и Похвиста духа.

– Не знаю я. Да только кто я, чтобы в дела ваши божественные лезть. – Ульяна закусила губы, опустив взгляд с древа на Лёлино лицо. – Поступайте как нужно. Надеюсь, не осерчает Птица Сирин, что вы нечисть к ней привели.

– Нечисть иной раз чище людей бывает, – проговорил Похвист, ни на кого не глядя. – Бери ребёнка и отойди на всякий случай. Не будем покой сада нарушать. Я за братом своим пришёл, мне к Сирин и подниматься.

– Это что же ты удумал? – подозрительно сузились глаза Ульяны.

– Всё хорошо будет. – Похвист уверенно кивнул. – Отойдите под яблоню ту. Пусть только Лёля останется.

Ульяна спорить не стала. Ауку из рук Лёлиных забрала, на плечо усадила, да под яблоньку пониже отошла. Лёля ближе к Похвисту придвинулась.

– Боишься ведь? – тихо проговорила она, чтобы спутники их не услышали.

– Боюсь, конечно, – так же тихо ответил Похвист. – Про Сирин много говорят как хорошего, так и плохого. Говорят, справедливость у неё своя, сердца она читает, прошлое и будущее видит. А я наворотил всякого – брата бросил, деда разочаровал, Ульяну слабостью духа своего подвёл. Да на месте Сирин я и плевать в сторону такого никчёмного не стал бы.

– Ты не никчёмный. Ты храбрый. – Лёля опять посмотрела в вышину, но не увидела ничего нового. – Нянюшка сказывала, ты единственный, кто между Сварогом и Догодой встал, когда меня ранили. Ты жизнью за брата тогда пожертвовал бы и не задумался.

– Правда? Не помню этого, совсем не помню, – удивлённо распахнулись серые глаза Похвиста.

– Нянюшка приукрашивать бы не стала. Это я трусиха бесполезная. Я в Яви одна не выжила бы. Мне до сих пор стыдно, когда подумаю, как сильно завишу от тебя и Ульяны. Я хожу за вами, как привязанная, да жизни здешней поражаюсь. Я даже себе на хлеб заработать не могу. Только благодаря вам я верю, что однажды Догоду повстречаю, но ничего для этого не делаю. Если Сирин только чистым сердцам внимает, то никого из нас с тобой слушать она не станет, Похвист. Так что же, и не пытаться теперь?

– Спасибо, сестрица. Коли в детстве я смелее был, чем сейчас, значит, отыщу в себе смелость былую. Не осрамлюсь перед Ульяной, пусть не таким меня запомнит. Эх, была не была!

Похвист шумно втянул воздух, разбежался, подпрыгнул легко и грациозно – и вот уже сокол холеный, красивый в небо взлетает. Всё время у Лёли душа замирала, когда видела она Похвиста обращение. Вот и сейчас парил он, набирал высоту, крылья мощные воздух рассекали. Летел он ввысь, туда, где крона заканчивается, где птица Сирин гнездо себе устроила. И ничего он не трус! Пред самой птицей Велеса предстать – это же какую храбрость иметь надобно!