Текст книги "Там, где кружат аспиды (СИ)"

Автор книги: Олеся Верева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Сокол не больше голубя стал, когда раздался крик птичий. Резкий, острый, точно когтем по стеклу провели. Из белоснежного облака цветов яблоневых одна за другой тени чёрные вылетали. Ястребы! Лёля прижала руки ко рту, сдерживая крик. До того чужими птицы дикие в саду этом мирном выглядели. И в этот момент на Похвиста напали.

Самый крупный ястреб когтями вцепился в спину сокола. Полетели перья. Второй ястреб атаковал крыло Похвиста, яростно терзая его крючковатым клювом. Рядом с воплями носились ещё с десяток хищных птиц.

– Похвист!

Раздирающий сердце крик Ульяны звучал громче клича ястребов. Русалка бросилась к дереву. Она свела ладони, и из ручья появились два водных шара.

– Похвист! – снова выкрикнула она, как будто на тот момент для Ульяны не было слова важнее.

Оба шара взлетели на невиданную высоту со скоростью, не уступающей ястребиной. Один попал в самую гущу врагов и взорвался миллиардами капель, второй всей своей мощью обрушился на вожака стаи. Старший ястреб рухнул вниз, выпустив жертву.

Похвист взлетел выше и спикировал на ближайшего ястреба, целясь в шею. Ульянины шары один за другим пронзали небеса, распадались жалящими каплями, разили хищников наравне с острыми когтями и крепким клювом Похвиста. Да только всё больше и больше ястребов вступали в бой, оберегая покой неприступной Сирин. Воздух полнился птичьими криками, и хотелось уши зажать, в траву упасть да в комочек свернуться, но Лёля стояла. На трясущихся от слабости ногах, со сведённой от боли шеей, она стояла и смотрела на жестокую битву.

Ульяна и Похвист действовали слаженно. Русалка разбивала водными шарами пытавшихся собраться в стаю для атаки ястребов, а Похвист после её удара нападал на самых пострадавших, вынуждая их покидать поле боя из-за полученных ран. И всё равно, силы были неравны. Похвист уставал, был ранен, его движения делались медленнее, скованнее. А Ульяна всё чаще промахивалась. Но не оттого, что сражение её вымотало. Взгляд её не на врагов был направлен, а на любимого, каждый взмах крыльев которого становился тяжелее.

– Теперь и мой черёд пришёл! – тонким голоском прокаркал Аука и стрелой сорвался с Лёлиного плеча.

– Постой, куда ты? – Лёля ринулась вслед за отважной пташкой, но, конечно же, не успела и пальцем её коснуться.

Аука летел вдоль ствола с обратной стороны, пользуясь тем, что Похвист и Ульяна отвлекают противника. Чёрной вертикальной линией он взмывал вверх, пока не исчез в коварных белых цветах, прячущих в себе ястребиные гнёзда. Лёля затаила дыхание. По левую руку от неё яростно боролись в общем бою бог и нечисть, а по правую – другой друг исчезал в неизвестности над её головой.

Лёля хотела верить, что Аука прорвётся, долетит до Сирин, но боялась худшего. И худшее случилось.

Лёля упала на колени. Она не смотрела на сокола и прикрывающую его русалку. Она не шевелилась. Два ястреба вылетели из облака белых цветов. На фоне чистого голубого неба неба они рвали, дробили клювами кости почти невидимого в их лапах грача. Лёля не слышала, но представляла, как в крике открывается крошечный клювик того, кто по доброте своей помочь им решился. И она ненавидела себя как никогда раньше. За бессилие, за беспомощность. Что ей сделать, как помочь? Сейчас Лёля всё отдать была готова, лишь бы силой Ульяны или Похвиста обладать. Если бы она могла, она вырвала с корнем эту яблоню, разорила каждое ястребиное гнездо. Да только не оставалось ей ничего, кроме как в небо смотреть, в очередной раз бесполезность свою проклиная.

– Ульяна… – простонала Лёля, не веря, что русалка услышит. Ком в горле громче позвать не давал. Но услышала её подруга верная.

Следующий шар из воды попал в двух беснующихся ястребов и снёс одного из них. А после прозвучал соколиный возглас. Похвист промчался среди противников, мимо ствола, что и тридцать человек обхватить не сумели бы, и вцепился клювом в шею последнего удерживающего Ауку ястреба. Ястреб заклекотал, его когти раскрылись. Чёрный комочек полетел вниз. Аука даже не пытался распахнуть крылья. Лёля успела лишь подумать, что надо на ноги встать и поймать грача израненного, а к нему уже Ульянка бежала. Она изловчилась и подхватила Ауку почти у самой земли.

– Как он? – Лёля потянула дрожащие руки, безмолвно умоляя отдать грача ей.

Ульяна осторожно вложила в Лёлины ладони судорожно вдыхающую птицу. Блестящие глазки-бусинки закатились, грудь вздымалась с перебоями, крылья вывернулись неестественно, обнажая синие перья – отметины утопленника. Лёля склонилась над страдальцем, чувствуя, как по щекам бегут слёзы. Снова слёзы. Опять её близкие страдают, пока сама она целёхонька, боли не знавшая.

– Что делать, Лёлюшка, что делать? – в голосе Ульяны, обычно спокойном и уверенном, царила паника. – Нечисть он, умереть не сможет, покой не обретёт. Страдать будет, пока не исцелится, а на это не одна година уйдёт. За что ему такое, мало в жизни своей настрадался?

Ульяна ударилась в рыдания. Она рыдала, не таясь и не скрываясь. Своей слабости русалка стеснялась, а из-за Ауки рыдала так чистосердечно, будто у неё самой каждая хрупкая косточка сломана была.

– Как он? – на ходу спросил запыхавшийся Похвист, подбегая к ним уже в обличье человека. Он тоже упал на траву, исцарапанный, всклокоченный, уставший.

– Простите меня, – клёкот из горла Ауки напоминал бурление воды, кипящей в котелке. – Я видел её, видел Сирин. Но не долетел… Из-за меня несолоно хлебавши уйдёте…

– Глупенький! Какой же ты глупенький! – Лёля целовала бедную птицу, покрывая слезами. – Что нам какая-то Сирин? Ты нам дороже всех птиц волшебных, вместе взятых. Самый волшебный ты у нас.

– Самый-самый, – поддакнула Ульяна, шмыгая носом. – Грубиян ласковый, поедатель запасов наш главный. Нам бы тебя сначала исцелить. Мы придумаем что-нибудь, и без Сирин справимся.

– Правда? – Аука попытался приподнять голову, но бессильно опустил её вновь на Лёлину ладонь. – Не бросите меня, чужеяда? Какой вам от меня прок?

– Да разве должен быть прок от того, кого любишь? Есть ты на свете этом, нам и достаточно, – всхлипнула Лёля.

– Найдём мы способ на ноги тебя поставить. Если надо, я Явь облечу, везде вызнаю, а источник воды живой для тебя отыщу, – пообещал Похвист, сжимая потрёпанную рубаху на груди. – А потом мы снова поиски Велеса продолжим.

– Не врёте? – Аука прикрыл один чёрный глаз. Лёля и её друзья единогласно замотали головой. – Коли не врёте, коли и правда нужен я вам такой… Можно, я поплачу немного? Сил нет больше боль терпеть.

Не плакал тогда только Похвист. Он обнимал Лёлю и Ульяну за плечи и смотрел на Ауку сочувствующим взглядом. Лёля хотела обнять, прижать к себе, пожалеть самоотверженного грача, но боялась причинить ему ещё большие страдания. Она не знала, совершенно не знала, как им быть дальше. Что делать, когда тщательно продуманный план провалился? К кому идти, кого просить о помощи? Наверное, у всех в тот момент были такие же мысли. Иначе, чем объяснить, что ни Лёля, ни её скорбящие товарищи не расслышали лёгкий шелест крыльев?

– Отчего птичка эта плачет? – спросил глубокий женский голос.

***

– Что значит, не можете друга своего исцелить? – Сирин склонила голову набок. Юную девичью голову с мудрыми, внимательными глазами. Ниже, от шеи и до птичьих ног, покрывали тело Сирин голубые перья с редкими красными. – А Берегиня вам на что?

Лёля почувствовала, как на неё пристально смотрят три пары глаз. Смотрели бы и четыре, но Аука во время их сбивчивого повествования забылся тревожным сном. Когда каждый из них осознал, что на ветке ближайшей яблони сидит сама Сирин, спустившаяся с вершины своего дерева-гиганта, чтобы пожалеть раненого грача, то наперебой засыпали дивную птицу сетованиями на ястребов, покалечивших бедную пичугу. Даже у Ульяны страх перед Сирин пропал. Русалка больше всех её корила за то, что таких жестоких стражей себе выбрала.

– Так разве дар исцеления мне дарован был? – удивилась Лёля. – Я умею только у Царь-древа молитвы заученные читать, да и то… – она покраснела, – давно я Роду Великому не поклонялась. Забыла о нём, суетой жизни в Яви поглощённая.

– Не обидчив Род да и за детьми своими наблюдает. Коли веришь ты и не напрасно жизнь твою Сварог ему отдал, проси у Рода то, что на сердце лежит. Не нужно слов, что в разум твой родители вложили. Как чувствуешь, так и молись. А дружка своего при себе держи. Сможешь ли?

Сирин раскинула, а затем вновь сложила крылья, ожидая ответа. Лёля переглянулась с Похвистом и Ульяной.

– Может, и правда попробовать? – сказала она. – Я стараться буду. Не ради себя, ради него. – Лёля подняла выше руки с уснувшим там, как в колыбели, Аукой. – Вы от ястребов его отбили, а я хоть что-то сделать, но должна. Если не получится… Сама виновата буду. Запамятовала о долге своём.

– Я с тобой буду. Приду на выручку, если понадобится. – Похвист поднялся сам и помог подняться Лёле, придержав её за локоть. – К дереву же нам нужно, как в Прави? Под ним же ты молишься?

– А мне можно с вами? Пожалуйста, – жалостливо попросила Ульяна, глядя заплаканными глазами. – Я просто рядом постою. Род меня и не знает, русалку, обеты брачные нарушившую, но если мой голос хоть чуть-чуть, да донесётся до него… Дозволите?

Вопреки обещанию русалки не касаться, Похвист притянул её к себе и поцеловал в лоб, на линии роста волос, а затем так же поцеловал и Лёлю. И не было поцелуя более целомудренного. И более любовью и страданием общим наполненного.

Лёля с трепетом встала на колени у журчащего ручья. Она вспомнила такой же ручей в Прави, серебряную траву, листья Царь-Древа, звеневшие колокольчиками. Как счастлива она была там, дома. И за целую жизнь в Прави не пролила Лёля столько слёз, сколько за неполные два месяца в Яви. Но за время это изменилась она. Больше не было в пустой голове её мыслей об играх, шалостях и о том, как куколку новую обозвать. Сейчас к Роду она с желанием жгучим пришла – спасти того, кого сама она спасти не в силах.

Похвист и Ульяна преклонили колени там же, по обеим сторонам от неё. Лёля хотела бы взять их за руки, но ладони её истерзанным тельцем заняты были.

– Род Великий, Род Всемогущий, – привычно начала она, – храни души, взывающие к тебе. Храни отцов, храни матерей, храни детей малых, что под крыльями твоими покоятся…

«Были бы у меня мамка с папкой, я, может, и не утоп бы…» – вспомнилось ей. И такая любовь вдруг Лёлю наполнила, что слова сами рекой полноводной, сильной полились.

– Род Всемогущий, прости за то, что говорю с тобой редко. Прости за то, что о себе думаю больше, чем о людях Яви, о которых молиться мне до́лжно. Но сейчас, Создатель, прошу у тебя милости для твоего создания. Исцели тело страждущее и душу одинокую того, кого пред древом твоим приношу. Ты можешь всё, нет тебя сильнее, тебя милосерднее. Не оставь нас на пути нашем, озари светом своим и спаси Ауку. Пожалуйста, Род Великий, спаси его, он заслуживает спасения. Мы обязательно подарим ему жизнь, которой у него не было… – шёпотом умоляла Лёля.

– Род услышал твою молитву, – громко провозгласила Сирин, и сад залился нежным, мягким светом.

Глава 11

Лёля видела свет даже за закрытыми веками. А затем пришла боль. Резкая, нежданная. Боль пронзала грудь, не давала дышать, огнём горела. Но Лёля не разомкнула глаз. Никогда в жизни ей так больно не было. Но и никогда ещё она такую связь с Родом не ощущала.

«Род Великий, – Лёля уже не могла говорить вслух. Она мысленно умоляла своего создателя, с которым её объединила невидимая нить: – Исцели моего друга страдающего. Верни нам нашего Ауку милого, не заслужил он доли такой. Прошу тебя, Род, услышь зов мой, не оставь нас без помощи твоей, когда так нужна она».

От боли слабели руки, слезы текли по щекам. Но Лёля держалась. Уронить сейчас Ауку означало потревожить каждую из переломанных птичьих косточек. И поняла вдруг Лёля, чью боль чувствует. Так, должно быть, кости раздробленные в плоть впиваются концами острыми. И в ту же секунду дрожащие ладони её снизу рука тёплая поддержала, передавая свою силу.

«Похвист», – благодарно подумала Лёля.

В каждым вздохом, глубоким, протяжным, справляться с болью от переломанных рёбер Ауки становилось легче. Нет, боль не утихала, просто сил у Лёли будто бы больше делалось. Она плотнее зажмурила глаза и сосредоточилась на руке, пришедшей ей на помощь. И у Похвиста была своя боль. Тоска, сжимающая сердце, слёзы невыплаканные. Как своё собственное, ощущала Лёля желание Похвиста коснуться той, что так дорога ему была. Коснуться, как не раз касался он её прежде, когда никто их видеть не мог. И желание это утрамбовано было на самом дне души его, прижато тяжестью долга бога, страхом смерти его любимой, отчаянной надеждой брата отыскать.

Лёля приняла и его страдания, их к Роду вознесла вместе с телесной болью Ауки. Затем, с нежностью Похвиста, коснулась души Ульяны. Прочла Лёля в ней любовь светлую, радостную, всему миру открытую. А боль русалка прятала. Прятала, как происхождения своего стыдится, как слова родни Похвиста её ранили. Как обижает, что тот, кого любить она не думала, а полюбила, нечистью её считает, женщину влюблённую в ней не видит. И всё же Ульяна счастлива была. Она любила, и любила искренне. Желание её самое заветное исполнилось, и исцеление Родово не нужно ей было. Не повернулся у Лёли язык молить Рода Всемогущего о том, чтобы Ульяна Похвиста позабыла да другим увлеклась. В Похвисте, пусть и таком, по мнению Ульяны, недоступном, счастье её заключалось.

Оттого Лёля оставила душу русалки и вновь впустила в себя боль Ауки и сердечную тоску Похвиста. Она не знала, что делать, знала лишь, что всё отдаст, только бы помочь. Мысленно Лёля вобрала пульсирующий вокруг свет, прочувствовала его благодать и, как могла, постаралась им с Похвистом и Аукой поделиться. Обняла друзей духом своим, белым покрывалом света укрыла, боль их в сердце спрятала… Кольнула её чужая боль спицей раскалённой, до кончиков пальцев ног проняла. Лёля крикнуть от боли той хотела… Но кончилось всё.

– Услышал Род твою молитву, – повторила Сирин, – Берегиня истинная.

Лёля открыла глаза. Она знала, что-то случилось, но всё равно с трудом поверила собственному зрению. Аука дышал легко, изломанные, вывернутые крылья встали на места, и грач в забытье подтянул их к себе, сворачиваясь в уютный комочек перьев. Самый дорогой, самый драгоценный для Лёли комочек.

– Лёлюшка, неужто вышло? – прошептала Ульяна, щурясь на свету. Наверное, и она всё это время не размыкала глаз, бормоча Роду свои молитвы.

– Похоже на то, – ответила Лёля, внимательно разглядывая Ауку, его блестящую под солнцем голову, мерно вздымающуюся грудку. – Чудеса…

– Какие же чудеса в том, что Создатель всех трёх миров одну пичужку исцелил? – улыбнулась с ветки Птица Сирин. – Другое мне чу́дно. Отчего забрели в сад мой, что только чистому сердцу показывается, Берегиня, бог ветра северного, водяница и дух умершего ребёнка? Столько лет живу, а такой разношёрстной компании не видела.

– Брата мы моего разыскиваем, всевидящая Сирин. – Похвист поднялся, встал перед Сирин и уважительно склонился.

– Которого? Насколько знаю я, у нас другого такого семейства плодовитого нет, как Стрибожьего, – Сирин с насмешкой взглянула на Похвиста. – Ежели перечислять буду, где братья твои носятся, так до вечера провозимся. А они к тому времени уже в другую часть Яви улетят.

– Не в Яви брат мой, – смущённым, но твёрдым взглядом Похвист заглянул в лицо божественной птицы. – В Нави затерялся.

– А, ты про этого. – Ни единый мускул Сирин не дёрнулся. – А вдруг ему там и место? Род Догоде силы великие доверил, самый важный для людей, ветер южный, тёплый под начало дал. А Догода его же против люда, против природы явьской обернул. Кто ему теперь здесь рад будет?

– Я буду! – произнесла Лёля быстрее, чем подумать успела. Щёки разгорелись, стыдно ей порыва своего стало, да не смолкла она. – Мне Догода нужен! Батюшка у меня все воспоминания о нём отобрал, я новые создать хочу.

– И мне… мне он нужен, – робко присоединилась Ульяна, не смея на Сирин смотреть. Вместо того она сочной траве зелёной с ягодками земляники речь вела. – Коли говорить дозволишь, чудо-птица, и в дела божественные вмешиваться… Из-за Догоды терзаются сердца тех, для кого я только радости желаю. Не думаю, что ради недостойного кого-то стали бы они мучиться. А потому мечтаю я Догоду из Нави вернуть, пусть даже жизни мне это стоить будет.

– А я и так уже мертвяк, – Лёля вздрогнула от неожиданности, заслышав тонкий птичий голосок со своих рук. Должно быть, разбудила она Ауку, когда чересчур эмоционально убеждала Сирин, как Догоды ей недостаёт. – Да только за всю жизнь никто ко мне так добр не был, как эти трое. А если их четверо станет – это же даже лучше! Ещё больше добра мне достанется. Оттого и мне Догода нужен, кар!

– А тебе? – Сирин склонила голову, вглядываясь в Похвиста. – Тебе он зачем?

Похвист заламывал длинные пальцы и неловко переминался с ноги на ногу, будто не решаясь ответить. Все молчали, никто не торопил бога ветра. Наконец он сглотнул и заговорил.

– Я трус, – горько признался Похвист. – Не знаю, как труслив может быть тот, кого Род силой одарил, но всё же… Догода всегда в поединках мне уступал. Ко мне он и пришёл, когда решился наказ деда нарушить, Лёлю с сёстрами из лап Скипер-Змея вызволить. Я согласился, она и мне не чужая. Откуда Догода путь в Навь узнал – я не спрашивал, но тогда война между царствами шла, прорех среди миров много было. Мы встретиться условились… А я… Я не пришёл. Страшно стало. Страшно, как представил я, что чудища навьские сотворить со мной могут. Страшно к Роду на тысячу лет уходить… Что там? Ежели пустота одна?.. – Похвист болезненно поморщился.

– А теперь, значит, сам в Навь рвёшься? – На красивом лице Сирин впервые появилось что-то, похожее на удивление. – Ничего же не изменилось. Навь и сейчас чудовищами полнится, как во времена былые.

Блестели глаза Похвиста, но слёз в них не было.

– Совесть меня долго томила… – начал он.

– Совесть – голос Рода, знать, не безразличен ты ему… – перебила Сирин.

– Нет Роду до меня интереса. Но когда душа совестью извелась окончательно, жить спокойно я уже не мог. Я в Правь пробрался, Лёлю отыскал. И после встречи с ней, с Ульяной, с Аукой… Я больше не трус одинокий. Теперь они семья моя, и пусть каждая секунда жизни мне дорога, я готов собой рискнуть. Сейчас не только вина мной движет. Хочу, чтобы и брат мой младший мир этот другими глазами увидел. Чтобы частью семьи нашей стал. Чтобы жил.

– И чтобы жители Яви в тепле его отогрелись, – добавила Лёля. – Совершил Догода ошибку единожды, да без ветра южного нет людям и нечисти явьским счастья. Ждут они его. Голодают, мёрзнут, но ждут, когда тёплый ветер к ним вернётся.

– Желания ваши похвальные, да редко когда мечтам нашим сбыться получается. Нити судьбы вьются, сплетаются, рвутся, если время приходит, – грустная улыбка тронула уста Сирин. – А ко мне зачем пришли? Покой мой нарушили, стражу искалечили.

– Подскажи нам, птица Сирин, что между Правью, Явью и Навью летает, как Велеса отыскать? – спросила Лёля. Она, бережно передав Ауку Ульяне, поднялась с земли и подошла ближе, чтобы чудесную птицу лучше видеть.

– В Навь попроситься вздумали? – Сирин усмехнулась. – В Навь попасть несложно, а вот выход найти… Но коли твёрдо решили вы ради Догоды в мир мёртвых сойти, я проход для вас открою. Отчего рты раскрыли, не знали, что могу так? А как, по-вашему, я меж мирами путешествую?

Сирин крылом махнула, и воздух под гигантской яблоней завибрировал. Посреди пятна того воздушного свет дня пропал, цветы исчезли, ягоды земляничные. Чёрное что-то виднелось нечётко, теплом и сухостью веяло. Не холодом, как Лёле Навь представлялась. Да и мрак внутри прохода не кромешный был. Если в Прави звёзды небосклон покрывали, то в Нави небеса всполохи оранжево-красные пронизывали, отчего жутковато становилось, но всё же не так страшно, как Лёля думала.

– Вдоль реки Березины ступайте, как раз к причалу Велеса и выйдете. В безопасное место вас выпущу, только покой Нави встретите, умиротворение её. А вот с обратной дорогой помочь не смогу. Придётся врата искать. Но то дело не хитрое, Морена али Чернобог вам подскажут. И ещё… – Хотя лицо у Сирин девичьим было, она по-птичьи спрятала голову под крыло, а когда обратно выпрямилась, с губ её перо синее сорвалось. – Это для Велеса. Знак, что благословила я поход ваш. Иначе живых он в лодку свою не возьмёт.

– Сирин Великая, уж не знаю, как и благодарить вас! – Лёля подхватила в траве бархатистое перо цвета неба явьского и прижала к груди. Не верилось ей, что путь почти к концу подошёл. Вот же Навь долгожданная, вот же Догода – руку только протяни!

– А меня благодарить и не надо. Я желание ваше чистосердечное исполнила, ни больше ни меньше. Помните, куда вы идёте. Навь – мир у корней Древа Мироздания. Хоть и покой там превыше всего, но и тьмы, в тенях сокрытой, хватает. Хотела бы я сказать, что легка дорога ваша будет… Но одно напутствие дать могу: найдите Догоду, он вас уже заждался.

***

Навь, как Лёле казалось, чем-то очень на Правь походила. Часто, думая о судьбе Морены, полюбившей властителя Нави, Лёля сестру жалела. Ещё бы, после Прави с красотой её дней серебряных, беспечных, оказаться в мёртвых обители… Но, как и в Прави, в Нави властвовала не смерть. В Нави царил покой. Покой для душ, покой и для очей тоже. Не было в Нави многоцветья Яви, но так же росла под ногами тёмно-синяя трава, а вместо голубых вод река Березина воды чёрные несла. Так же пели птицы, но тихо, ровно, сплетаясь голосами в нежный тонкий хор. Всё в Нави будто бы существовало, размышляя о прожитом, ушедшем, увиденном, услышанном, прочувствованном когда-то давно.

То, что Ульяна переживала и нервничала, за семь вёрст видно было. Если для Лёли и Похвиста все три мира равными казались, ибо такой естественный порядок, Родом заведённый, смертная Ульяна принадлежала только Яви. Ей, чаду мира жизни, другие два мира не более, чем легендами красивыми, виделись. И вот она там, куда живым хода нет. Лёля понимала подругу и потому под руку её держала всё то время, как в Навь они вошли.

Врата, открытые Птицей Сирин, сразу же закрылись за их спинами. Последний луч Ярило-солнца пропал, остался в яблоневом саду. И Лёля старалась как могла гнать от себя мысль, что свет этот она больше не увидит. Кто знает, что с богами в Нави происходит? Что-то ведь не давало Догоде уйти, вернуться к семье, вернуться к ней…

Как было бы проще, если бы он все эти годы её ждал! Лёля горестно вздохнула и улыбнулась Ульяне, которая вопросительно посмотрела на неё. Как чудесно было бы, если бы на берегу того озера не только Похвиста она встретила, но и Догоду с ним. Конечно, они и тогда спасли бы Ульяну, забрали её с собой и путешествовали по Яви вчетвером, а после и Ауку в лесу отыскали бы. Вдруг и Похвист, не страдающий муками совести из-за потери брата, смог бы принять свою любовь? Так же, как приняла Лёля свою.

Проникнув в сердце Ульяны, Лёля осознала что-то очень важное. Она почувствовала то светлое умиротворение, которое царило в русалочьей душе, почувствовала её трепет. И догадалась. В сердце Лёли давно уже поселилось то же самое трепетание. Она не сразу его заметила. Оно прорастало ростком поначалу слабым, но каждый рассказ о Догоде, каждый сон о нём, каждое мечтание дождём падали на благодатную почву. И теперь знала Лёля, что и она влюблена была. Влюблена в того, кого не помнила.

И сейчас она не меньше Ульяны волновалась, не меньше Похвиста напугана была. А что, если Догода не тем окажется, о ком она думала? Что, если не таким он предстанет перед ней, каким рисовало её воображение? Как смириться с разочарованием? Или же вдруг холодом при встрече их первой потянет? Вдруг не будут его глаза такими же восторженно голубыми, как в мечтах? Вдруг он её лишь равнодушием наградит за долгую к нему дорогу сквозь миры? И можно тысячу убеждать себя, что это все глупые помыслы девичьи, что важное самое – вернуть Догоду в Явь, по завету Мокоши людям помочь, да только… Зачем это всё, если не посмотрит Догода на неё так же, как Похвист на Ульяну смотрит?

– Кажется, вижу! – обернулся к ним Похвист, который всё это время шёл впереди с Аукой на плече.

Лёля с Ульяной снова переглянулись. Ульяна закусила губы и старалась выглядеть храброй. Хотя кого угодно ужаснула бы мысль встретить привратника Нави – Велеса. И не просто встретить, а в лодку его напроситься. Переправиться через Березину, отделяющую настояющую Навь от этой зыбкой границы, откуда ещё назад поворотить можно, а дальше… На то Сирин указаний не давала. Дальше они сами по себе.

– Вот, смотрите, огонёк, – Похвист указал на слабый жёлтый отблеск в тёмных водах Березины.

В огненных всполохах в небесах река не казалась глубокой. Лёле даже удалось углядеть камни, выглядывающие из густой, как патока, воды. Можно ли, минуя привратника, перейти по камням на другой берег? Наверное, можно. Но кто знает, чем обернётся сомнительная лёгкость этой затеи? Не зря же Велес устроил переправу ниже по течению. И не зря Сирин направила к нему, не пожалев пера своего.

– Ой, жуть, как боязно! А вдруг восвояси нас отправит? – шёпотом причитала русалка. – Надо было вам вместо меня мавку подобрать, утопленницу, глядишь, за свою бы здесь сошла.

– А ты и так мавка! – прикрикнул на неё грач с плеча Похвиста. – Неча тут бояться! Сколько идём, а ни одной живой души не встретили.

– Конечно, не встретили, дурья твоя башка крошечная! Мы единственные живые, кто бродить вдоль речки вздумал! – взвилась Ульянка, прижимаясь к Лёле так плотно, что ей даже страшно сделалось, как бы в воду от такого напора не сорваться. – Вдруг на берег тот уже мертвецами приплывём?!

– Если страшно тебе, так здесь нас обожди. Велес тебя не тронет, защитит, – не оборачиваясь, ответил Похвист.

– Что значит – обожди? А вдруг из речки этой погань какая выпрыгнет? Я чувствую, здешняя вода меня за хозяйку не считает, не станет слушаться! Не отбиться мне тогда!

– Тогда пусть Лёля с тобой остаётся. На обратном пути мы с Догодой вас заберём.

– Не хочу я оставаться! – возмутилась Лёля. – Почему я позже тебя должна с Догодой встретиться? Это вообще меня Мокошь за ним отправила. И с Мореной мне повидаться хочется. Вдруг подскажет она, как быть?

– Подскажет? Да как же! Радуется, поди, что брат мой из рода для вас вражеского где-то в Нави заплутал.

– Тогда тем более поговорить мне с ней нужно! Я её убедить смогу, что по своей воле за Догодой пришла. А тебя на другом берегу оставить нужно, чтобы обвинениями зазря не бросался!

– Так его, Лёлюшка! Тоже мне, герой выискался! Готов посреди Нави нас с тобой бросить, мол, разбирайтесь сами, как знаете!

– Вовсе я не это имел в виду! О вас же забочусь…

– Да что же вы орёте, глуподырые! Глотки дерёте так, что ухи закладывает!

– Нет такого слова «ухи»!

– Не воспитывай меня, мавка облезлая!

– Это кто облезлая? Похвист, дай его сюда, я ему снова крылья пообламываю…

– Вот дела творятся ныне в Нави. Ну-ка, Яшка, поучи гостей правилам приличия…

Громкий рык расколол тишину Нави. Прокатился по долинам, вдоль реки, по верхушкам деревьев прошёлся. Лёля замерла. Ульянка, потянувшаяся было за Аукой, так и оцепенела с поднятой рукой. И только Похвист среагировал, быстро встав на середину тропы. Но даже из-за его спины Лёля видела огромного белого медведя, оскалившего острые зубы.

– Спасибо, Яшка, успокоил галдёж воробьишек залётных.

Положив ладонь медведю на голову, второй рукой незнакомец держал большой фонарь. Не самый яркий, но Лёле пришлось проморгаться, чтобы рассмотреть хозяина дикого зверя. Она видела седые волосы, край белой одежды, расшитый узорчатой вышивкой, видела меховой воротник и амулет с рунами, покоившийся на груди таинственного старца.

– Велес Великий, – Похвист снял с плеча Ауку, опустился на одно колено и преклонил голову.

– Ве… Велес? – пискнула Ульянка, падая на колени возле Похвиста.

А Лёля осталась стоять. Не оттого, что непочтительна была. Просто опустил Велес фонарь, и поверх голов спутников Лёля посмотрела в глаза третьего величайшего бога – брата Рода и Мокоши. И такой покой на неё нашёл. Так мирно стало, словно деда, которого у неё никогда не было, Лёля повстречала. Седовласый Велес глядел на Лёлю весело из-под густых бровей. Его пальцы поглаживали медвежью шерсть, а среди полукруглой, такой же седой бороды пряталась улыбка.

– Ну здравствуй, Берегиня, – тепло прозвучал его голос. – Не ожидал, что встречу тебя в Нави. Твоя доля – в Прави жить, Рода славить и горя не знать. А тебе хитрости хватило из Прави выбраться, удачи – Явь пройти. Не боишься, что в Нави везение твоё закончится?

– Не ради развлечения я здесь, дедушка Велес. – Лёля к Велесу доверие чувствовала и такое расположение, что никак иначе, как дедушкой, не обратилась бы. Она шагнула вперёд, обходя коленопреклонённых Ульяну и Похвиста. – Если вы так всеведущи, как про вас говорят, знаете, зачем мы пожаловали.

– Знаю, – блеснули задорно чёрные глаза, такие же, как воды Березины, обрамленные белыми ресницами. – Птица моя уж донесла. Правда ли, что пером она своим вас одарила?

– Правда, – Похвист вытащил из-за пазухи сине-голубое перо, слишком цветное для этого тёмного мира, и протянул его Велесу.

– Одно благословение есть, – Велес забрал перо Сирин и взглядом указал на монету Мокоши, которую Лёля не снимала и которая никак не хотела прятаться под платьем. Поначалу Лёля потерять её страшилась, а потом привыкла. Поверила, что подарок Мокоши сам оставлять её не хочет. – А вот и второе. Тогда и моё, третье, получите. Перевезу я вас в Навь, платы не потребую. Обычно на реке забвения люди умершие воспоминаниями дурными расплачиваются, чтобы покой обрести. Или есть у вас что-то в памяти, что добровольно вы отдать хотели бы? Облегчите душу, я приму.

Лёля повернулась к Похвисту и Ульяне. Она испугалась, что кто-то из них двоих может пожелать с чувствами своими расстаться. Но оба стояли недвижимо, взоры долу опустив. Даже грач в руках у Похвиста затих. А ведь и ему, если подумать, несладко в жизни короткой пришлось. Много зла сирота повидал, да и он с тем, что в сердце носил, расставаться не спешил.

– Ну, на нет и суда нет, – пожал плечами Велес и поднял фонарь, чтобы тусклый жёлтый свет падал на протоптанную тропу. – За мной следуйте. А ты, Берегиня, под руку старика возьми, составь мне компанию.

Лёля послушно скользнула рукой под меховую накидку Велеса и устроила ладонь на его локте. Следом за Велесом с лёгким рыком двинулся медведь Яшка. А последними Похвист с Ульяной ступали.