Текст книги "Там, где кружат аспиды (СИ)"

Автор книги: Олеся Верева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Ну что же, на рынок так на рынок, – забавно утерев хлюпающий нос рукавом, подвела итог Ульяна.

****

– И как, удобно? – озадаченно полюбопытствовал Похвист, стоя возле прилавка кожевенника.

Лёля вытянула ногу, не в силах налюбоваться на коричневый полусапожок, который сидел на ней, как влитой. Тёплый, мягкий, а вышивка какая! Цветы красные среди листьев зелёных до самого невысокого каблучка тянутся! Ульянка в своей обновке усвистала по рынку гулять, а у Лёли нога такой маленькой оказалась, что только у одного мастера сыскалась пара, ей подходящая.

– Ты правда их купишь? – Лёля с надеждой посмотрела на Похвиста, даже не пытаясь скрыть, как по нраву ей сапожки пришлись.

– Ну… – Похвист заглянул в кошель, притороченный у пояса, – куплю, отчего же не купить. Уступишь пару монет? – обратился он к бородатому мужику, огромному настолько, что даже высокий Похвист парнишкой худосочным рядом с ним казался.

– Ага, карман шире держи, – нагло усмехнулся продавец. – А то я не вижу, как глазки её блестят, когда на работу мою смотрит. Не позорься перед дивчиной, цену сбивая.

– Легко вам говорить, а у меня их две таких, – пробормотал Похвист, с обречённым вздохом выкладывая на прилавок десяток мелких серебряных монет.

Лёля поняла, что теперь эти полусапожки узорчатые её стали, и, не сдержав радости, на ноги вскочила и обняла Похвиста у прилавка жадного торговца. Как старшего брата заботливого, как защитника своего нежданного, как друга любимого, обняла. Наверное, не только в голове у нас память живёт, но и в сердце тоже. Совсем Лёля этого парня не помнила и вспомнить не могла, как бы ни силилась, а верила ему, как родным братьям своим. И оттого стыда не чувствовала, когда вот так, посреди рынка многолюдного, к нему прижималась.

А рынок и правда людьми был запружен, как сети рыбой после хорошего улова. Гомон, крики со всех сторон. Где куры кудахтали, где овцы блеяли. Хлебом пахло, мясным чем-то. Ох, как непохожа была суета эта на размеренную жизнь в Прави! И боязно Лёле было, что затеряться она может среди толпы, и страх как интересно, сколько сокровищ невиданных на каждом из прилавков её ждёт!

– Эй, милый, купи зазнобе своей платок шерстяной! Не пожалеешь, греть будет пуще твоих объятий. А то совсем негодяй этот Похвист распоясался, нигде покоя от ветров его нет! – крикнула в их сторону пышнотелая торговка с соседнего ряда, чей стол был укрыт волнами разноцветных платков кружевной вязки.

Похвист закатил глаза и за руку потащил Лёлю в сторону.

– Видишь, творится что? – жаловался он, пока Лёля крутила головой, пытаясь ничего занятного из виду не упустить. – Клянут меня почём зря. Я, можно подумать, виноват в чём! Натура у меня такая – никаких других ветров, кроме холодных, не выходит! И куда русалка эта несносная запропастилась?!

– Да здесь я! – раздался задорный голос сбоку. Похвист резко остановился, а Лёля, пялясь на загон с худыми пятнистыми телятами, с разбега вписалась в его плечо. – Соскучился уже? – игриво усмехнулась Ульяна, облизывая юрким язычком блестящие губы. В руке у неё бликовал на солнце сладкий карамельный петушок на палочке аппетитного золотисто-жёлтого цвета.

– Где конфету взяла? И не говори, что у торговки зазевавшейся стянула! – Похвист упёр руки в боки, отпустив Лёлю. Лёля сглотнула: до чего же хорош был петушок! Вкусен, наверное, м-м-м… В Прави такое не готовили.

– Делать мне нечего, торговок грабить! – кокетливо махнула ресницами Ульяна. – Парень угостил. Вот тот, что у лавки с пушниной мнётся. Выменял на то, чтобы имя моё узнать.

Она обернулась и послала улыбку светловолосому юноше, зардевшемуся под её взглядом. Он неловко переступил с ноги на ногу и задел локтем висящие рядком рыжие лисьи шкурки. Шкурки посыпались на землю, неуклюжий парень кинулся их поднимать, а Ульянка звонко расхохоталась.

– Вот что ты зубы скалишь, колдунья? Мне людей от таких, как ты, оберегать надобно, а я с тобой вожусь! Пошли, поможем ему и деньги за сладости вернём, нам чужого не надо. Лёля, жди нас и с места не сходи, мы мигом!

Похвист обхватил запястье заходящейся весёлым смехом Ульяны и, точно барка, лесом груженная, с лодчонкой на буксире, через толпу двинулся. Лёля хихикнула, вслед им глядя: бог ветра и водяница, что за компания? Топнула ногой в сапожках новых и решила, что негоже ей посреди потока людского стоять. Пока Ульянка глазки парню вконец раскрасневшемуся строит, а Похвист прилавок с пушниной чинит, одновременно русалку приструнить пытаясь, она и одна по базару пройтись сможет. Сыщутся, не такой уж рынок этот и необъятный.

Лёля обошла деревянную телегу без коня, груженную жёлтыми головками сыра, круглыми, с восковыми печатями. Многие мимо сыров ходили, смотрели жадно, да ценой никто не интересовался. Видно, дорогое это удовольствие ныне в Яви. На второй телеге ряд бочек лежал, плотно меж собой связанных. За соседним прилавком покупательница развернула длинное льняное полотенце, изучая бахрому на его концах придирчивым взглядом. Где-то заржала лошадь, прозвучал басовитый смешок, а затем два мужика в богатых кафтанах по рукам друг друга хлопнули, точно союз какой заключая.

Старичок в простой, но аккуратной одёжке торговал глиняной посудой, и за край длинного платка матери, склонившейся над плошками, держался мальчик, взирающий на происходящее восторженными глазами. Должно быть, решила Лёля, и у неё вид сейчас такой же. Не поверил бы никто, если бы узнал, что она, девица восемнадцати лет, впервые на рынке оказалась.

Лёля остановилась, блеском небывалым привлечённая. Никогда в Прави родители её украшениями не баловали, воспитывали в скромности, а здесь… Прямо перед ней, на полотне белоснежном, ровные ряды убранств девичьих лежали, взгляд притягивали, отойти не давали. Серьги, искусной работой свитые, гривны шейные с бусинами, перстни размеров неброских или с камнями такими, чтобы зависть одним только видом своим вызывать. И всё то медь жёлтая или золото, а не серебро, к которому Лёля с детства привычна была.

– Ну, краса, приглянулось тебе что? – радостно приветствовала её девчонка с такими же, как у Лёли, косами по бокам и веснушками по всему лицу. – Зови батьку, сейчас подарок тебе подберём.

– А батьку зачем? – поинтересовалась Лёля, разглядывая лежащий перед ней клад. Не то, чтобы она охоча была до украшений, но что за девушка пройдёт мимо и не рассмотрит каждую серёжку, каждый перстенёк?

– Как зачем? А деньги у кого? – изумилась девочка.

– У неё и свои есть, – произнёс глухой голос из глубины прилавка.

Лёля вздрогнула от неожиданности и вскинула глаза на юную торговку.

– А, там папка мой сидит, караулит меня и товар, не пужайся. Он всё добро это и выковал. – Девочка облокотилась на прилавок. – Ну так что, подобрать тебе что-нибудь? Серьги эти агатовые диво как хорошо с волосами твоими огненными смотреться будут.

Она подхватила длинные золотые серьги, украшенные чёрной и красной бусиной. Красивые, но такие больше матушке её пошли бы, Ладе Великой. Лёля улыбнулась и помотала головой.

– Яркие больно, не привыкла я к такому. А можно перстенёк тот глянуть? – Лёля указала на маленькое колечко в углу.

Откровенно говоря, не само кольцо внимание её привлекло, а крошечный жёлтый камень, в металл вправленный. Точно Ярило-солнца кусочек на землю с небес упал, и в колечко его заточили.

– Это? – разочарованно протянула торговка. – Медяшка простая с янтарём. Цена ей семь монет. Слушай, ты ведь не из бедных, возьми, что понаряднее, а? Медь – это для крестьян, чтоб украшаться на гуляниях, а вам, боярам, такое носить – подружки засмеют.

– Да что ты, вовсе не богата я. У меня и семи монет нет. Прости, что потревожила, – извинилась Лёля, от стыда опуская глаза. – Камушек мне полюбился больно. Никогда прежде не видела таких.

– Хочешь, за одну монету кольцо отдам? – Из полумрака задней части прилавка поднялся невысокий грузный мужчина, заросший чёрными волосами и бородой. – За эту, – указал кузнец на грудь Лёли. – И ещё любые три украшения в придачу бери.

– Да что на тебя нашло, папка?! Хватит добро наше разбазаривать понапрасну! – воскликнула девочка, пытаясь прикрыть руками товары. – Не видишь, что ль, монета с дыркой, серебра там, как леший наплевал!

– Цыц! А ещё дочка кузнеца! Не можешь чистый металл от дешёвого на глаз отличить? Не так я тебя, Марьянка, воспитывал! Ну так что, меняться будешь? – отчитав дочь, кузнец перевёл взгляд прищуренных глаз на Лёлю.

– Нет, эту монету отдать не могу, для меня она всех сокровищ дороже. – Лёля прижала руки к груди, пряча драгоценный подарок, и на шаг отступила от прилавка. – О доме мне напоминает.

– О доме, значит, – суровый кузнец улыбнулся, пряча улыбку в кустистой бороде. – Это хорошо. О доме всем помнить надобно.

– Если получится, я вернусь, – пообещала Лёля. – Сильно мне колечко ваше понравилось. Даст Род, свидимся ещё. А пока – удачи вам, и пусть торговля процветает.

Лёля поклонилась, и кузнец довольно крякнул в ответ, прежде чем исчезнуть в темноте своего убежища. Его дочка, Марьянка, помахала Лёле на прощание и принялась переставлять украшения, чтобы ярче сияли под солнышка лучами. И казалось Лёле, что самым ярким и солнечным там перстенёк её был, в углу припрятанный. Ей даже чудилось, будто чувствует она, как колечко это палец её обвивает. Эх, вот бы раздобыть где-то семь монет. Всего семь монет – и как она была бы счастлива!

– Ух, вот ты где, насилу отыскали! – Из толпы вынырнул Похвист, и в его серых глазах отразилось облегчение. – Держи, поешь. – Он сунул ей в руку сероватую булку и сладкого петушка на палочке, такого же, прозрачно-жёлтого, с застывшими в глубине крохотными пузырьками воздуха, какой был у Ульяны. Лёля радостно схватила желанное лакомство, а потом заметила, что отчего-то кафтан Похвиста помят, а ворот у рубахи набок сдвинулся. – Умотала меня русалка эта неугомонная. И зачем только подобрали её? Помощи никакой, одни проблемы.

– Ой ли, – подошла к Лёле с противоположной стороны Ульянка. – Я тебя не просила в сцеплялки-совалки ввязываться. И другого нашла бы, кто ради меня в кулачный бой полез. А так смотри, Лёля, какой лентой обзавелась.

– А почему это ради тебя? Мне, может, взгляд того патлатого не понравился…

Не слушая Похвиста, Ульянка покрутилась, хвастаясь широкой лентой цвета малахита, что украшала её толстую косу. Чудо как хороша русалка была в платье зелёном, сапожках новых чёрных, с волосами, в косу гладкую убранными. И никто нечисть заприметить бы в ней не смог – обычная девушка, что побродить по рынку с подружкой вышла.

– Похвист тебе ленту выиграл? – спросила Лёля, кусая булку кисловатую, зато обильно присыпанную хрустящим терпким маком. Она уже начала привыкать к вкусу явьского хлеба. Далеко ему было до хлебов Прави, ну и пусть, не только в хлебе радость.

– А то кто же? Он самый, – Ульянка подмигнула, косясь на безразличного Похвиста. – Ловкий друг твой, сильный и красавцем уродился. Ну мечта, а не парень, – лукаво заключила она. – Ой, пряники!

И Ульяна умчалась к очередному прилавку со сладостями. Лёля успела углядеть, как легонько дёрнулись вверх кончики губ идущего рядом Похвиста, но уже через секунду на лице бога ветра было то же беспристрастное выражение, что и обычно. Отломав большой кусок маковой булки, Лёля отправила его в рот. Видела бы Нянюшка сейчас дочку меньшую Сварога, точно отругала бы, да после похода по рынку у Лёли разыгрался небывалый аппетит.

– Похвист, скажи, а откуда вы в Яви деньги берёте? – задала волнующий её вопрос Лёля, на ходу расправляясь со своим обедом.

– По-разному, – Похвист хмыкнул и дёрнул плечом. – Чаще всего на капище Стрибога люди оставляют, чтобы нас, богов, задобрить. Ну а самый верный способ – заработать. В Яви всегда кому-то помощь требуется.

– Чудно так. В Прави мне всё за просто так доставалось, в Яви за каждую вещь платить надобно. А ты помнишь Правь? Нашу Правь, где мы втроём были.

Теперь Лёля старалась на лицо Похвиста не смотреть. Боялась того, что увидеть может.

– Помню, конечно. Даже не верится, что ты позабыть смогла. Мне кажется, мы с Догодой тебя не забыли бы, хоть нас пытай. – К радости Лёли, в голосе Похвиста не было гнева, лишь затаённая грусть. – Мы ведь всегда с братьями росли. Слышала поговорку: «Стрибожьи внуки – семидесяти семи ветров боги»? Преувеличение, конечно, да не суть. Среди нас только мальчишки, ни одной девчонки не было. А тут ты, сестрица, пусть и не родная. И после того как отец твой нас прогнал… Я-то ещё бодрился, вида не подавал, что скучаю, а Догода… Ночи не проходило, чтобы рыданий я его приглушённых не слышал.

– Мне так жаль… – Лёля опустила голову, чувствуя, как вновь возвращается её запрятанная за новыми впечатлениями совесть. – Я бы, наверное, возненавидела тех, кто со мной так поступил. Если по правде говорить, я думала, вы меня не примете, не простите…

– А я уверен был, что ты нас презираешь, богоубийцами зовёшь. Жесток твой отец, научил и тебя родом Стрибожьим гнушаться. Потому боялся с тобой заговорить, даже после того, как в Яви ты оказалась. Всё момента подходящего ждал. Может, до сих пор со стороны поглядывал бы, если бы не Ульяна эта клятая.

– Эй, Похвист! – Рядом, будто услышав своё имя, появилась русалка. Она лаской вилась возле своего благодетеля, заглядывая ему в лицо широко распахнутыми пленительными глазами. – Будь добрым богом, дай монетку на пряник расписной. Я с русалкой на глазури сахарной видела! Упросила купца мне три таких за одну монету отдать. А так цена им шесть монет, ты представь, удача какая!

– Дожили, пряники по цене сапог продают. Вот, держи, утроба твоя ненасытная. – Похвист вытащил из кошеля монету и вложил Ульянке в ладошку. – Исчезни уже с глаз моих, нечисть болотная!

Ульянка рванула было к лавке с выпечкой, но остановилась вполоборота и улыбнулась Похвисту устами алыми так, что, если бы и существовал поцелуй на расстоянии, он бы это и был. А после растворилась в толпе. И не было уже никаких сомнений, что на сей раз нежный румянец почти незаметный щёк Похвиста не обошёл.

– Чуть не забыл! Пойдём! – скомандовал он, твёрдым шагом направляясь к очередному прилавку. Лёля заторопилась следом и поняла, что они оказались возле той самой женщины, продающей шерстяные шали – лучшую защиту от разбушевавшихся северных ветров. – Выбирай, какая люба!

Лёля окинула взглядом шерстяное изобилие. Вот бы Нянюшке платок из Яви в подарок привезти. Пусть и не было в Прави холодов, как старушке приятно стало бы, наверное, узнай она, что это Похвиста дар. Думая о няне, Лёля указала на бежевый платок, самый, как ей казалось, мягкий, самый пушистый.

– А ну-ка, дай на тебя приложу, красавица! – Женщина-торговка одним движением обернула Лёлю в вязаный кокон. – Ой, ну как хороша, загляденье! Носи на здоровье, милая, и пусть ветры злые тебя стороной обходят.

– Ничего, потерпит, ей теперь от них не отделаться, – обиженно буркнул Похвист, высыпая на ладонь оставшиеся монеты. – Ещё одну дайте, вот ту, зелёную, – попросил он, как показалось Лёле, намеренно стараясь не встречаться с ней взглядом.

Забрав у женщины тёмно-зелёную шаль и быстро спрятав покупку за пазуху кафтана, Похвист, казалось, снова обрёл присутствие духа. По крайней мере, он не прятал весело блеснувших глаз, когда помахал в воздухе пустым кошельком.

– Ну что, хотела узнать, как деньги в Яви заработать? Вот сейчас и будешь учиться, – усмехнулся он и огляделся по сторонам. – И где эту нахлебницу носит? Тремя парами рук быстрее управимся!

Глава 7

Лёля на коленях стояла на берегу реки и из последних сил била деревянным вальком по разложенным на камнях скатертях. Это всё Похвист, нашёл работёнку в ближайшей корчме! Зато, помимо трёх десятков монет, обещаны им были ужин бесплатный и две комнаты для ночлега, оттого и старалась Лёля, хлеб свой отрабатывая. И всё равно, неправильно это как-то! Богиня же, а скатерти грязные стирает, все в следах от объедков человеческих! Не помнила Лёля, чтобы Род учил настолько сильно людям Яви угождать.

Она поудобнее перехватила ручку валька. Первые три скатерти дело не шло совсем, а к четвёртой Лёля худо-бедно научилась орудие своё держать. Исступлённо водила она по ткани ребристой поверхностью, особенно там, где виднелись въедливые коричневые пятна от мясной похлёбки, да толку было чуть. А ведь она ещё и в растворе щелочном не меньше часа бельё выдержала под строгим надзором хозяйки.

«Так ли вам работа необходима, молодой господин? – вопрошала их дородная владелица корчмы, когда заявились они всей троицей на её порог. – Иль забавами такими от безделья маятесь?»

Да только замолчала она, когда Похвист кафтан богатый скинул, топор рукой одной подхватил да так по пеньку рубанул, что щепки во все стороны полетели, как пчёлки потревоженные. А хозяйка не промах – кликнула мальчишек дворовых, те Похвисту столько полешек натаскали, что рубить – не перерубить.

– Устала, поди, Лёлюшка? Хочешь, отдохни, а я вместо тебя встану? – Возле Лёли нарисовалась разрумянившаяся от тяжёлой ноши Ульянка и обеспокоенным взглядом посмотрела на корзину ещё не выполосканного белья.

– Да ты же сама под присмотром слуг росла, тебе ли стиркой заниматься? Всё хорошо, мне даже нравится, – соврала Лёля, пытаясь разогнуть сведённую спину и при этом сохранить кроткое выражение лица. – В доме батюшки мне и салфетку выстирать не доверили бы, а тут ворохом целым одарили.

Лёля с грустью глянула на широкую, плетённую из лозы корзину, доверху заполненную скользким от щёлока бельём. Крепко сбитый тазик, в котором лежали три уже выполосканные скатерти, выглядел пустым и бедным рядом с корзиной той.

Русалка вызвалась натаскать воды из речки в огромные бочки у стен постоялого двора, а после огород полить. И хоть Лёлина спина ныла от непрестанной стирки и заходилась острой болью при любом движении, Лёля со стыдом думала, что работа ей самая лёгкая досталась. Сиди себе на месте да вальком по камням поколачивай.

– Не переживай, скоро я с делом управлюсь, подсоблю тебе! Только ещё немного мимо Похвиста побегаю. Ух, как хорош он, когда топором на солнышке орудует! Была бы моя воля, я сутками напролёт на него смотрела бы. – Ульянка подмигнула Лёле и хлопнула в ладоши.

Вода из реки тут же собралась двумя большими шарами, от глади водной оторвалась и прямиком в вёдра Ульянкины бухнулась, да вровень со стенками вёдер встала – ни больше ни меньше. Дивилась Лёля, когда в первый раз ворожбу Ульяны увидела, а та потом объяснила, что все водяницы повелевать водой умеют. Чай, не русалки какие-нибудь.

«Русалки – дух мёртвый, – рассказывала Ульяна, когда впервые мастерство своё Лёле явила. – А я живая. Албасты – русалки древние, мудрые – растят Водяниц из жемчужин, в месте таком глубоком, что самый сильный и выносливый из людей донырнуть до нас не сможет, на жемчуг позарившись. И всё равно, мало кто из водяниц до расцвета своего доживает, больно раковины хрупки. Настоящие водяницы – редкость, для водяных нет жены желаннее: красивы, покорны, воду любят пуще всего. А я, видно, с пороком каким уродилась. Хоть и сосватали меня здешних рек хозяину, не могу вообразить судьбу хуже, чем подле Водяного во тьме речной жизнь провести».

Ульянка закинула на плечи коромысло с двумя полными вёдрами и грациозно поплыла во двор корчмы. Лёля обернулась ей вслед. Заметила она, как бросила русалка фразу игривую в сторону Похвиста, как посоветовал он ей не отвлекаться, а то они и до зари не управятся. Да только когда развернулась Ульяна, чтобы на огородах за домом скрыться, не воротился Похвист к работе, а руки на поясницу положил, якобы спину разминая, а сам глаз не сводил от стороны той, где прелестница черноволосая скрылась.

Похвист, в одной только рубахе, подпоясанной синим поясом, высокий и худощавый, пригож был, да не знала Лёля, отчего Ульянка любоваться на него день и ночь готова. Встречались в деревне парни и не хуже. Лёля отложила очередную постиранную скатерть в деревянную кадушку и потянулась за следующей. Солнце клонилось к закату, освещало реку и траву за ней мягким золотом. И так уютно от света этого делалось, словно Явь вся – дом один, большой, прекрасный. Дивно так: руки мыло щиплет, спина болит, пальцы от воды речной мёрзнут, а она красотой вокруг наслаждается. И боль от этого меньше не становится, зато сердце меняется будто бы, шире делается.

***

– Ох, сестрица, – выдохнул Похвист, промакивая Лёлины ладони чистым полотенцем. – И как я сразу не подумал, что не для тебя работа эта.

Лёля закусила губы, чтобы не вскрикнуть, и тупо посмотрела на свои распухшие, покрасневшие руки. Возле ногтей ссадины кровоточащие появились, а между большим и указательным пальцами виднелась влажная мозоль от валька, которым махала она почти до самого вечера. А может, и до ночи махала бы, если бы Ульянка на выручку не пришла.

– Завтра отдых у вас. Я сам о деньгах заботиться буду! – решительно заявил Похвист, глядя на Лёлю и Ульяну, которые сидели перед ним на завалинке у корчмы.

– Глупостей не говори, ветряной бог, – Ульянка фыркнула и потянулась. – Скажи ещё, что во дворце твоём божественном прислуги не было. Ничем ты Лёли не лучше, такой же белоручка. А строишь из себя главного добытчика.

– Ой, а сама-то, нечисти царица! Неужто не утомилась воду таскать? Думаешь, меньше нас устала? – Похвист с решительным видом стукнул кулаком по ладони. – Не бывать такому, чтобы внук Стрибога о двух девицах позаботиться не мог! Сказал же – я теперь работать буду!

– Кажется, поняла я кое-что. – Лёля прервала бессмысленный спор, вытянув перед собой покрытую ссадинами ладонь, чтобы лучше её видеть в свете заходящего солнца. – Помнишь, Похвист, женщину, что в деревне мне помогла, на ночь меня приютила? Она добра была, а я брезговала смотреть на руки её, красные и трудами израненные. А теперь совестно мне. Такими руками гордиться надо, а своих, изнеженных и слабых – стыдиться. Поэтому от работы я не откажусь. К тому же это даже не больно, – улыбнулась она, думая о том, что по сравнению с зудящей спиной пересохшие от мыла и воды руки – пустяк сущий.

– Больно, не больно, а чтобы завтра на базаре масло изо льна купила да смазала ладони хорошенько! Нам только хворых в дороге не хватало! – За суровым наказом Похвиста прятался мягкий участливый тон, и Лёля кивнула.

– А, кстати, про базар, – встряла Ульянка. – Когда заработанное мне отдашь, бог-скупердяй?

***

Наутро, после сытного завтрака, Лёля стала обладательницей аж десяти монет. Покрытые царапинами и следами от чужих пальцев, такие непохожие на девственно чистую монетку Мокоши, они были для Лёли настоящим сокровищем. Ещё бы, любая из этих монет стоила той боли в пояснице, что и сейчас каждый шаг Лёли сопровождала. Сколько прожила, и никогда ещё она такой разбитой себя не чувствовала. Впрочем, и такой счастливой тоже.

– Эй, день добрый, девушка с перстеньком! – замахала Лёле из-за прилавка улыбчивая конопатая Марьянка. – Снова на колечко пришла взглянуть али просто поболтать? Я и тому и другому рада буду! Заходи!

Забрав у Похвиста честно заработанное, Лёля за компанию с Ульянкой направилась на рынок, чтобы закупиться необходимым в дороге. Ульянка, завернувшаяся в подаренную Похвистом шаль, выглядела истинной барыней важной, и люд простой раздавался, путь уступая, когда гордо она с Лёлей под руку шествовала и одаривала крестьян благосклонной улыбкой. И жаль, что не видел никто поутру, как, точно девчонка, прыгала та барыня по комнате своей, как примеряла обновку и к груди прижимала нежно. Лёля даже усмехнулась: неужто дешёвому платку шерстяному радуется русалка, по взмаху руки которой слуги Водяного ринулись бы за лучшими самоцветами и тканями Яви?

После Ульяна по мастерским отправилась, а Лёля строгий приказ Похвиста помнила и пошла в ряды торговые, масла льняные или тыквенные искать. Вот только ноги-предатели сами к знакомым недавним вывели – к Марьянке и батюшке её, кузнецу-ювелиру.

– Ну что, примерить хочешь? – Марьянка достала из-за пазухи тот самый перстенёк, что накануне заприметила Лёля. – Я его спрятала, кабы не позавидовал кто, знала, что придёшь ещё.

– А можно?

Лёля протянула ладонь. Почему бы и не примерить, если в рукаве припрятаны десять монет, а Марьяна за колечко всего семь просит? Ещё и на масло останется, Похвист браниться не будет. Лёля вспомнить не могла вещь, которую хотела бы так же сильно, как кольцо это с крошечным камушком янтарным. Купит его и никогда-никогда не снимет!

– Держи, краса-девица. – Марьянка бережно положила кольцо в середину Лёлиной ладони. – Если на средний палец правой руки наденешь, знак это парням будет, что к замужеству ты готова.

– А если не готова? – весело спросила Лёля, глядя, как жёлтыми искрами покрывается кожа её ладони там, куда падали отсветы от полупрозрачного янтаря.

– Тогда на безымянный надень, и пусть думают, что есть у тебя наречённый! Убережёшься от тех, кто тебе не люб. А коли кто подходящий на горизонте появится, так ты перстенёк сними и в рукав спрячь! Хитрость женскую тебе раскрыла! – залилась смехом Марьяна.

– Ох, дочь моя, с такими хитростями ввек тебя замуж не выдам, – пробасил со своего любимого места в глубине Марьянин отец.

Лёля рассмеялась вместе с Марьяной и её отцом-умельцем. И день-то какой чудесный, и люди вокруг замечательные! И как Ульяна изумится, когда кольцо новое Лёлино увидит! А когда в Правь она вернётся, останется кольцо памятью о первых деньгах, ею заработанных. Ох, как возмущаться станет Нянюшка, когда узнает, что воспитанница её, дочь Сварога, своими руками бельё стирала! И матушка с батюшкой заругают, наверное, но потом с улыбкой вспоминать будут, что младшая их учудила.

Неожиданно на шумном базаре стало слишком тихо. Точно кто-то радость из воздуха похитил, смех выкрал. Остались лишь шепотки недовольные и чересчур густая, неприятная тишина. Лёля обернулась.

Она не видела таких людей раньше. Слишком тёмными были они среди русоволосых и светлоглазых обитателей Яви, каких Лёле встретить доводилось. Посреди рынка шла черноволосая женщина с кожей цвета землистого, нездорового. Голову её укрывал неровно повязанный рябой платок, а за юбку широкую цеплялись двое детишек в оборванной одёжке. И поразил Лёлю взгляд чёрных глаз детей тех – взгляд такой, точно настороже они постоянно, точно ожидают слово недоброе али поступок злой в любой момент.

– Кто это? – прошептала она Марьянке, глазея, как тяжёлым шагом проходит мимо женщина в рябом платке и дети её.

– Сэрвы, – зашептала в ответ Марьянка, – неприкасаемые то бишь. В полях живут, в кибитках тряпичных. Не любят их у нас, да отчего – не знаю. Ты сама посмотри, зловещие они, страшные, что ночь тёмная.

Лёля посмотрела. И ничего страшного в сэрвах не увидела. Да, отличались они от людей местных и отличием этим пугали, да разве же повод это сторониться их? Отступать, как от собак лишайных? А затем Лёля с замешательством поймала себя на том, что и сама от путников на полшага, но отошла.

– Ищут, что поесть, – продолжала шептать Марьянка, приблизившись к уху Лёли. – Говорят, мужчины у них работать не желают, вот женщинам с детьми приходится самим о себе заботиться. А коли не принесут ничего, так их в кибитку не пустить могут, на улице ночевать оставят. Рано они сегодня, обычно ввечеру приходят в мусоре ярмарочном копаться. Видно, совсем изголодались. А кто им поможет, когда такой неурожай?

Хоть и замерла Лёля посередь рынка и толпы людской, но стояла у неё перед глазами картина другая. Старушка, рыдающая в тёмном уголке. Чувствовала Лёля, что нити этой женщины и двух её детей на веретене у Недоли сплетены. Видно, судьба им такая Родом писана. Но должна ли она, Берегиня, смириться с волей Создателя и смотреть, не делая ничего? И пусть из сердца её воспоминания выкрали, но умом понимала Лёля, как память о светлом чём-то жизнь раскрасить может. Она положила колечко, обожаемое, желанное, тысячу раз мысленно своим названное, обратно на прилавок, достала из складок рукава деньги и медленно вслед сэрвам пошла. А потом и побежала, не в силах взгляды, на неё направленные, выносить. А много таких взглядов её сопровождало, словно не было сейчас зрелища интереснее.

– Постойте! – задыхаясь от бега, выпалила Лёля и дёрнула за рукав изнурённую или просто голодную женщину, которая переступала неровно, точно через силу. В толпе кто-то ахнул, кто-то осуждающе забормотал. – Это вам! – Лёля протянула все свои деньги, а когда женщина отпрянула, она силой вложила их ей в ладонь, стараясь не думать о том, что держит неприкасаемую за руку под пристальным вниманием пяти десятков человек. – Купите себе что-нибудь, что давно хотели. Что-нибудь, о чём вспоминать потом будете.

Женщина посмотрела на Лёлю на удивление красивыми на измождённом лице карими глазами и быстро залопотала на языке чуждом. А затем зарыдала. Вторя матери, завыли в голос и оба ребёнка. Лёля не знала, поступила она хорошо или плохо. Не знала, стоять ли дальше рядом с плачущим семейством или бежать обратно к Похвисту, под его защиту. И вдруг её потеснили.

– Хлеб вот, вчерашний, да съедобный ещё. – Старушка в белой косынке всучила в грязные руки старшего мальчика две буханки. – Забирай, не то на выброс пойдёт, – сказала она, отводя взгляд.

– У меня тоже репа пропадает, – нарочито безразличным голосом произнёс торговец с соседнего ряда. – Ежели кто унести захотел бы, я бы мешочек-то наполнил.

– А свёклу мою в мешок свой закинешь? Тоже лишняя уродилась, а куда её девать? – отозвался кто-то, кого Лёля не видела за спинами других людей. Кто-то, кто явно лукавил. Не те времена были ныне, чтобы урожаем хорошим хвастаться.

Лёля ощутила лёгкое прикосновение к плечу. То была Марьяна.

– Папка говорить с тобой хочет, – тихо произнесла она, глядя на сэрвов, которым продавец репы всучил серую матерчатую сумку с овощами. Женщина всё ещё утирала слёзы, а дети успокоились, прижимая к груди подаренные кем-то брусочки яблочной пастилы.

– Всё ведь отдала, что было? – Кузнец уставился на Лёлю из-под широких бровей, когда она с Марьянкой вернулась к прилавку с украшениями. Лёля впервые так близко видела Марьяниного отца и смогла рассмотреть впадину от ожога недалеко от уголка его правого глаза. – Ты ведь не пересчитала, значит, вытащила всё, что в рукаве прятала?

– А что, неправильно я поступила? – Лёля пыталась казаться такой же уверенной в себе, как Ульяна. Только на самом деле очень боялась, что кузнец суровый глупостью движение души её назовёт.

– Да нет, всё верно ты сделала. И кто надоумил тебя против толпы пойти? Мы ж народ незлобивый, не прижимистый, да как слух прошёл, что неприкасаемые они, никто не решался первым на помощь прийти. А тут ты, девчонка заезжая. Забирай. – Толстым пальцем отец Марьяны подтолкнул в сторону Лёли перстень с янтарём. – Заслужила.