Текст книги "Там, где кружат аспиды (СИ)"

Автор книги: Олеся Верева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– Отчего же?

– Велесу благодаря. Старец поведал, что любит меня бог наш заносчивый. Любит крепко, но виду не подаёт. Не ведомо мне, что на душе Похвиста происходит, но теперь это знание я в себе ношу, словно клад драгоценный. – Ульяна улыбнулась сладко-сладко, и Лёля вспомнила её поначалу удивлённое, а затем трогательно-счастливое лицо, когда русалка на причале беседу с Велесом вела. – Должно быть, стыдится он любви своей к нечисти, семья никогда его не поймёт. А я понимаю, потому и смирилась. Я просто… Просто буду любить его столько, сколько смогу.

– Он про тебя то же сказал, – призналась Лёля. – Сказал, оберегать тебя до конца дней твоих будет. Даже если просто ветра дуновением, а не оставит.

– Вот такая у нас неправильная, искалеченная любовь, Лёлюшка. Любим мы друг друга, а законы мироздания Родова против нас. – Ульяна оторвалась от окна и с печалью во взгляде посмотрела на Лёлю. – Но твоя любовь другой будет, не волнуйся. Твой-то не такой непутёвый, как мой. Очень уж он хорошим мальчиком оказался. И растёт так быстро.

– А чего это он мой? – Лёля, пытаясь замаскировать волнение, подхватила кружево на рукаве своего нового наряда и сделала вид, что уж больно её обмётка ткани по краю заинтересовала. – И куда ему ещё расти, и так вон большим каким вымахал.

– Так он пять лет жизни потерял. Себя на его место поставь. Уснула бы ты девицей тринадцатилетней, а проснулась девушкой в самом расцвете своей красы. Не тревожно ли тебе было бы?

– Думаешь, тяжело ему?

– Да сейчас уж полегче, – вздохнула Ульяна.

С тех пор как они вернули Догоду, минуло три дня. Морена уговорила гостей в тереме её богатом и просторном остаться, чтобы Чернобога дождаться, огорошить новостью приятной. Так Лёля с мужем Морены знакомство свела. Сестра говорила, что доводилось им уже раньше в Нави встречаться, да и о Чернобоге воспоминания у Лёли украли. Потому очень удивилась она, когда увидела мужчину молодого, высокого, с лицом узким, но приятным, и при этом, имени вопреки, совершенно белого. Длинные белые волосы почти до поясницы, белые ресницы над прозрачно-синими глазами, брови белые, между которыми задумчивая морщинка пряталась. И разглаживалась она, только когда Морена подходила и ласково мужа под руку брала.

– Он теперь мужчина, – продолжила Ульяна. – И сам начинает это понимать. Уж поверь, мы, водяницы, русалки и мавки, чувствуем дух мужской, природа наша такова. С каждым днём всё меньше и меньше от мальчишки в нём остаётся. Так что не ревнуй его к Похвисту, не надо. К кому сейчас Догоде за уроками жизненными идти, как не к брату старшему? – Ульяна вновь с улыбкой повернулась к окну, не дождавшись Лёлиного ответа. – И всё-таки, славный он. Точно день летний ясный.

– А в Яви-то как теплее с его появлением станет! Его ведь так ждут! – воскликнула Лёля, прижимая руки к груди.

– Ох, и не говори! Наведут тогда люди явьские шороху в реках и озёрах. Каждый от зноя охладиться захочет, а мы только к покою привыкать стали, – усмехнулась русалка.

Лёля хмыкнула, но ничего не сказала. И она, и Ульяна молча смотрели на своих любимых. Оба Стрибожьих внука ходили туда-сюда бесцельно, вели разговоры, что три дня не кончались. Братья даже ночевали в одной комнате и, наверное, почти не спали, а обсуждали всё, случившееся за последние пять лет. Со стыдом Лёля поняла, что её снова снедает та самая упомянутая Ульяной ревность. Ну как же так, неужели Похвист не даст ей побыть с Догодой хотя бы немного? Пусть денёк один, половину денька даже, для того, чтобы она лучше смогла Догоду запомнить перед тем, как навсегда покинет он её, в Нави оставив.

В саду появились и Морена с Чернобогом. Шли они рядышком, плечами соприкасаясь, а Лёля думала о том, что одна она в семье в девках засиделась. Сестёр-то быстро разобрали, а она сама только Кощею страшнючему сдалась. Спросить, что ли, у Морены, далече ли отсюда царство жениха её злосчастного? А то ещё встретятся ненароком. Интересно, помнит ли он про неё или позабыл давно?

В голове назойливо крутилась мысль, такая же неуловимая, как коварно жужжащая муха, которая вроде и рядом, а попробуй её поймай. Что-то, с Ульяной связанное. Лёля нахмурилась, глядя на тонкий профиль напротив. Спросить она хотела что-то у русалки, да запамятовала, когда в доме сестры оказалась.

– Эх, пойду я, – нарушила тишину Ульяна и поднялась с лавки. – Я же Морену искала, да вот она. Обещала мне сестра твоя гобелен показать, что сама вышила. Говорит, всю Навь на нём увидеть можно, от края до края. Пойдёшь со мной на чудо это полюбоваться?

– Какими вы приятельницами близкими стали, водой не разлить, – пробубнила Лёля, на коленки свои уставившись. – Не хочу никуда идти, здесь останусь. – И только договорила она, как поняла с горечью, что снова ведёт себя будто девчонка капризная, которой в Прави каждая подружка угодить пыталась. – А хотя нет, обожди, пойдём вместе. Ты прости, не знаю, что со мной происходит. Я словно совсем не я. – Она быстро встала, отвернулась от окна, от которого не отлипала всё утро.

– Это любовь первая, Лёлюшка, – проворковала Ульяна. – Глупостью она одаряет, но и счастьем таким, с которым ничто не сравнится. Догоним Морену? А то снова скроется во владениях своих, до вечера искать её будем.

Ульяна развернулась к двери, тряхнула косой. Перед глазами Лёли мелькнула малахитовая лента с обтрепавшимися концами, выгоревшая на солнце Яви, да Ульяна каждое утро упорно только её в косу вплетала, других украшений не признавая. И вспомнила Лёля, когда в последний раз обращала внимание на ленту Ульяны и что вызнать у русалки хотела.

– Ульяна! – позвала Лёля, и подруга остановилась в проходе, вопросительно улыбнувшись. – А ведь Велес тебе не только про Похвиста сказал. Ещё что-то он шепнул, а ты в тайне от нас до сих пор держишь.

– Да то не тайна, – Ульяна беспечно отмахнулась. – Ерунда какая-то. Он предрёк, что судьба всей Яви в моих руках окажется. Ну разве же такое может быть? Ошибся Велес. Старенький, с кем не бывает, – пожала плечами она. – Ну что, бежим гобелен смотреть?

Глава 14

У крохотного покосившегося причала было как-то слишком уж многолюдно. Их самих на одного человека больше стало, а ещё Морена проводить гостей вызвалась, за ней и Чернобог последовал. А за хозяевами и самые преданные из слуг пришли, да в сторонке скромно встали. И подозревала Лёля, что во внимании таком не её и не Похвиста заслуга. Усопшие души, прислуживающие в тереме Морены, Ульяна с Догодой зачаровали. Добрые, обходительные, для каждого слова ласкового не жалели... Эх, никогда ей такой не стать. А Похвиста с его лицом угрюмым все только сторонились.

– Надеюсь, свидимся ещё! – Морена крепко сжала в объятиях Ульяну, похожую на неё, словно сестра. – Как только нежить пограничная угомонится, мы с Чернобогом в Явь придём и тебя разыщем. И вас, братьев удалых, – властительница Нави подмигнула Догоду и Похвисту. – Хотя, боюсь, дед ваш поганой метлой нас выгонит.

Как не походила эта Морена на ту высокомерную и холодную царицу, которая встретила их по прибытии в Навь. Лёля только изумляться могла произошедшим переменам. Неужели так долго сестра её камень в себе носила, пытаясь день за днём Догоде помочь, да всё без толку? А теперь она будто порхает. К мужу ластится, к Лёле самой, над братьями-ветрами подтрунивает.

А может быть, другая причину Морену веселиться заставляет. Лёля поделилась с сестрой грустной вестью, что Велес им рассказал. Поделилась и решением в Нави на всю жизнь свою бессмертную поселиться. Ничего тогда Морена не сказала. Ну а что ей сказать? Даже её колдовские силы законы мира изменить не могут. Каждый живой должен в Навь с благословения её привратника, Велеса, ступать. И вот теперь старается Морена горькую минуту расставания младшей сестры с друзьями подсластить.

Аука, нахохлившись, точно шарик пернатый, уселся Похвисту на плечо, что было странно, обычно он Лёлю или Ульяну предпочитал. А сегодня вот отчего-то бога ветра избрал в компаньоны. С локтя Ульяны свисала большая корзина, прикрытая чёрным полотном. Снеди им Морена в дорогу собрала, да не только.

«Это вино особое, – заговорщическим тоном прошептала она, укладывая в корзину глиняную бутылку, укутанную в полотенце. Лёля же стояла рядом и, обжигая пальцы, собирала в ту же корзину свежеиспечённые пироги с капустой и странные, черно-серые отварные яйца местных птиц, впрочем, очень приятные на вкус. – Оно на травах Нави настоянное. После смерти тайн не остаётся. Всё Навь читает с души. Дурные воспоминания Березина забирает, а добрые Навь человеку обратно отдаёт. Между теми, кто вино это выпьет, тоже тайн не будет. Сделаю подарок водянице нашей напоследок».

И сейчас тяжёлая корзина оттягивала руку Ульяны. А Морена всё ещё держала новую подругу за плечи, не отпуская от себя.

– Запомни, что я тебе сейчас скажу, – строго приказала она, глядя Ульяне в глаза. – Боги через мост Калинов пройдут без труда, а ты нечисть, пусть и явьская. От нечисти видов любых мост заговорён. Но глаза ему застить ты моим заклятием сможешь: «Своя земля и в горсти мила. Своя земля – свой прах». Крепко-накрепко слова эти в памяти сохрани, иначе здесь сгинешь. А я хочу, чтобы снова ты свет солнца увидела.

– Какое заклятие мудрёное, – захлопала глазами Ульяна и улыбнулась с благодарностью. – Такое не позабудешь. Спасибо тебе, Моренушка, что приютила нас. И тебя благодарю, Великий Чернобог. – Она низко склонилась перед главным богом царства умерших, и Догода с Похвистом её примеру последовали.

– Ты это... извини меня, Морена, – Похвист неуклюже запустил пятерню в волосы, взлохматив затылок. – Многое я наговорил, ну... Понимаешь ты... Зол был... За брата переживал...

– Да иди уж с миром, бог ветра северного, – усмехнулась Морена. – Какие обиды меж нами быть могут? Ты, почитай, на моих глазах вырос, бегал по двору нашему, ягоды из сада таскал. Хоть и невоспитанный, да зато родной.

Похвист робко ухмыльнулся, заалел и попытался спрятать эмоции, склонившись погладить Ауку на плече. Догода улыбался, глядя на эту картину, но молчал. А ведь необычно это. Не ему ли первому нужно Морену благодарить за доброту ее сердечную, за то, что радела о нём, пока он ожогами её покрывал?

Со стороны реки раздался звук ударяющих по воде вёсел. Тяжёлый, гнетущий, по крайней мере, для Лёли. Вот и пробил час тот, когда ей прощание с близкими предстоит. Ульяна наверняка плакать начнёт, Похвист смотреть с сочувствием. Догода... А кто его знает, не успел он ещё к ней привязаться – и седмицы не прошло, как от личины аспида избавился. И то больше с братом время проводил, вот и сейчас подле него стоит. Вздохнула тяжко Лёля и к Березине повернулась.

Как старым знакомым им Велес кивнул величаво. Длинное весло то с одной стороны лодки по чёрной воде ударяло, то с другой, и скользила лодчонка слишком быстро для той, кто садиться в неё не собиралась. Она даже узнать не сможет, что необычного в вине, которое Морена для Ульяны подготовила! И на Калинов мост даже одним глазком ей уже не взглянуть! И так Лёле сдаться захотелось, назад свою клятву остаться в Нави забрать! Аж сердце закололо, до того жить она жаждала. Жить с Ульяной, Аукой, Похвистом и Догодой! Увидеть, какое выражение на лице младшего бога появится, когда в Явь он выйдет, когда впервые за время долгое ароматный воздух вдохнёт! Но взамен этого останется ей терем сестры, оранжевые всполохи чуждых звёзд, волшебные синие деревья с яркими цветами вместо плодов.

– Говорил же, что отыщете беглого вашего. Ну что, младой Похвист, в сборе теперь семья твоя? Душа успокоилась? – спросил Велес, когда нос лодки стукнул о доски причала.

– Благодарю тебя, мудрый Велес, – Догода выступил вперёд и отвесил перед старцем глубокий поклон. – Знаю я, что и ты обо мне заботился, сгинуть в пещере не давал, огнём души своей мятежной поглощённым. Благодарю и за то, что брата моего, друзей его и Лёлю в Навь привёз. Спасибо, что встретиться мне с ними дал. Большего и желать я не мог.

Велес прищурился, обводя глазами всех, застывших на причале. Казалось Лёле, или на ней он взгляд задержал особо? Тягостной минута прощания стала, липкой и тугой, будто паутина. И больно расставаться со всеми было, и хотелось Лёле, чтобы быстрее товарищи её к жизни новой уплыли, а она спряталась бы в горнице своей и выплакала горе на опустевшей постели русалки.

– В Навь вам проход Птица Сирин открыла, а я такими возможностями не обладаю. Так что высажу в двух-трех днях до Калинова моста, чтобы путь сократить. Ну а там в Явь чрез врата выйдете. Помните ли, что только четверых в лодку приму? Решили, кто в Нави остаётся?

Лёля опустила взгляд, увидела, как до белых костяшек сжала Морена руку Чернобога. Нет выбора, сам Род иного пути им не оставил, его не обмануть, не запутать. Набрала она воздуха в грудь и задуманное озвучила.

– Я остаюсь! – прозвучали одновременно с её два других голоса.

Вскинув голову, Лёля уставилась на Догоду. Впервые за долгое время она смотрела на него так открыто и с таким удивлением. Один из голосов точно его был. А второй... Это резкое карканье она ни с каким другим не спутала бы.

– Брат! – потрясённо воскликнул Похвист. – Мы за тобой шли так долго, а ты что же, так к Нави привязался, что Явь родную позабыл?

– Глупости не говори, – весело отозвался Догода, кивком откидывая с лица прядь светлых волос. – Никогда я о Яви думать не перестану. Потому я рад, что вас повидал. Словно дома кусочек вы мне принесли. А ты особенно. – Он подошёл к Лёле, высокий, красивый, возмужавший. Не осталось в Догоде и следа той слабости, что явил он перед Лёлей в пещере. Теперь Догода стал сплошной огонь ослепляющий. – Не ожидал, что хоть раз тебя ещё увижу. А теперь воспоминания эти в сердце сохраню.

—Не можешь ты так с Явью и с братом поступить, – Лёля стояла настолько близко, что заметила вокруг зрачка друга детства, в его серо-голубой глубине, золотистый ободок. – Люди явьские без тепла гибнут, дед по тебе скучает. А Моряна? Он изумительный мальчик, которому старшие братья нужны. Такие, как ты и Похвист. Возвращайся домой. А я здесь и так, считай, что дома, – слукавила Лёля, выдав давно заготовленное оправдание. – С Мореной стану жить, с сестрой родной.

– Почему тебе за ошибки мои страдать приходится? – проговорил Догода так тихо, что Лёля была уверена, никто его не услышал, лишь она одна. – Дай мне хоть раз мужчиной побыть. Позволь от вечной жизни во тьме уберечь.

Лёля не знала, что ответить Догоде. Не потому, что согласна с ним была. Совсем нет! Она готова была спорить, ругаться, силой в лодку его затолкать, но тело её не слушалось. И таращиться на него перед Похвистом, Ульяной, навьскими богами ей ой как не хотелось, но взгляд от лица его юного отвести было тяжело.

– Да что же вы за незораздки такие?! Кар!

– Ай! – вскрикнула Лёля и сразу обрела возможность двигаться, получив укол острым клювом в макушку.

Через секунду её крик повторил и Догода, а Аука взгромоздился на его голову, важно распушил грудку.

– Забирай их, старик, – прокаркал он, задрав клюв. – Пусть валят отседова, глуподырые, видеть их больше не могу! Надоели!

– Ты что удумал? – возмутилась Ульяна. – Похвист, они что, с ума посходили, что ли? Сделай что-нибудь!

Похвист беспомощно взглянул на русалку и развёл руками.

– Я – он откашлялся. – Я считаю, что коли остаться кому-то в Нави надобно, так мне с братом! А девушкам и тем более детям...

– А ты молчи, божедурье! Нашёл дитя малое! Когда меня мнение твоё волновало, божок глупорожий?! – Аука ехидно насмехался над Похвистом и только что рожи не корчил, птица всё-таки. – Слышь, старый, я остаюсь, и нечего нюни разводить!

– Иди-ка сюда!

Ульяна попыталась схватить разбушевавшуюся птичку, но та стремительно взлетела в воздух. Русалка с размаху врезалась в Догоду, споткнулась о его ногу, а он от неожиданности не успел ухватить её под локоть. Похвист ринулся Ульяне на помощь и поймал-таки у самой земли. Морена, не сдержавшись, фыркнула и залилась смехом, а Лёля смотрела на Чернобога, который обозревал всё это действо широко распахнутыми глазами. Ну что за друзья у неё? Сумели испортить даже грустный миг расставания!

– А расскажи мне, чистое сердечко, почему в Нави решил остаться? – Под шумок грач упорхнул к Велесу и сел на протянутое ему предплечье. Старец погладил птицу, а та злобно зыркнула на стоящих на берегу сердитыми глазками. – Неужто жизнь тебе, такому маленькому, не люба?

– А где ты живого увидел, старик? – ответил вопросом на вопрос Аука. – Я давно утоп. Почему тогда здесь не оказался? Мертвякам в Нави самое место.

– Кто знает, кто знает... – загадочно прищурился Велес. – Бранишь ты Явь и жизнь свою прошедшую, а, выходит, стремилась к ней твоя душа, нашла врата и обратно прошмыгнула.

– Я, наверное, это... – Грачик содрогнулся, подобрал перья, и все замерли, слушая тонкий птичий голосок. Даже с лица Морены улыбка сползла. – Я, наверное, мамку искал... Не хотел умирать так, один, без рук материнских... А теперь хочу! – пронзительно вскричал грач, размахивая крыльями. – Теперь я рад, что умер, потому что их спасти могу.

И все молчали. Каждый, должно быть, не хотел принимать, но понимал справедливость слов крошечного духа. Ведь и правда, лучше всех в Нави тому будет, кто и так уже мёртв. Лёля заметить не успела, когда её ладонь в руке Догоды оказалась, но забирать её не спешила. Не сейчас, не тогда, когда внутри гложет что-то. Вроде и славно, что доведётся ей ещё в Яви побывать, но тоскливо жутко, как представишь, что Аука снова один окажется. И как же тяжело детям, что без родителей растут! Хоть и не жалела Лёля, что тайком от батюшки с матушкой сбежала, а поняла сейчас, как ей родных не хватает. Несколько месяцев уж минуло, как расстались они. Как там семья её, волнуется ли, ждёт ли обратно?

– Добрая ты птичка, честная, – улыбнулся Велес, лаская маленькую пичужку. – И храбрая, какую ещё поискать. За то, что собой пожертвовала ради тех, кого любишь, я исполню одно твоё желание. Загадывай, чего больше всего душа алкает?

– Я не знаю, можно ли так, – пискнул Аука. – Слишком сложное это желание, старик. Раз я в Нави один остаюсь, можно мне хотя бы раз, хоть бы разочек крохотный в руках матери оказаться? Запомнить это чувство хочу, пусть греет меня днями одинокими.

Ульяна всхлипнула, у Лёли тоже в носу защипало, и Догода крепче ладонь её стиснул. Велес посмотрел на них, взглядом по каждому прошёлся, а на Чернобоге остановился.

– Чернобог, – начал он, – знаю я, о чём вы с Мореной Рода просите. Давно просите, а ответа не получаете. И не получите. Не дано чаду родиться там, где жизни нет.

– Справедливы слова твои, Велес Всезнающий. Спасибо и за такой ответ, чтобы не пытали мы надежд несбыточных, – Чернобог почтительно голову склонил, а на лицо Морены смотреть больно было. Казалось, ещё чуть-чуть – и разрыдается она.

– Примете ли душу эту, как ребёнка родного? Пусть не крови, так по духу. Нужна ему любовь отеческая так же, как и вам любовь детская, беззаветная.

Морена прижала руки ко рту, будто не веря в том, что перед ней происходило. А Чернобог напрягся, в струну вытянулся, и, казалось, дышать через раз стал.

– Сейчас мы только облик истинный пташке вернём! – Велес взмахнул рукой, грач ввысь вспорхнул.

И вспыхнул яркий свет. Лёля зажмурилась и непроизвольно к Догоде прижалась. А когда смогла она глаза открыть, то чудную картину увидала. Перья мягко на землю опускались, а посреди этого облака чёрно-синего девочка стояла.

– Так девчонка ты?! – выдохнула Ульяна. – Девочка?

По лицу русалки пробежали две слезинки. Чёрненькая всклокоченная девочка лет восьми смотрела на них огромными карими глазами в обрамлении пушистых длинных ресниц. Кто-то другой сказал бы, что глазищи эти были единственным сокровищем худой и оборванной крестьянской сироты, но для Лёли в этот момент пригожее ребёнка на свете не нашлось бы.

– Девочка... – всё ещё неверяще покачала головой Ульяна.

– Мавка, ну ты чего? Чего ты плачешь? – хныкнула девочка жалостливым тоном. – Не плачь, а то я и сама разревусь.

И она разревелась. Громко, испуганно, безутешно, будто выплакивая детство своё несчастливое рядом с теми, кто до сих пор в себя от удивления прийти не смог.

– Маленькая моя!

Ульяна бросилась к девочке, а та побежала ей навстречу, путаясь в подоле залатанного сарафана явно с чужого плеча. Русалка подхватила малютку на руки, и теперь они уже обе рыдали навзрыд.

– Так я с девчонками одними путешествовал всё время, – тихо заметил Похвист, подходя к Лёле со спины.

Лёля кивнула, утирая непрошенные слёзы. Но эти слёзы были не от горя. Они сами наружу рвались и останавливаться не собирались. В Прави познала Лёля слезы боли, в Яви – слёзы страха и сочувствия, и до самой Нави ей дойти пришлось, чтобы узнать, как слёзы радости сладки.

—Пойдём к ним. – Лёля потянула Похвиста за рукав.

Одной рукой она обняла Ульяну, а второй – обхватила подрагивающую худенькую спинку девочки. Маленькой девочки, которая бесстрашно ринулась в гущу коршунов и которая принесла себя в жертву, чтобы они смогли уйти. Как можно крепче обхватила Лёля рыдающую парочку, ощутив, как и Похвист с другой стороны сделал то же самое. Лёля попыталась дар свой Берегини применить, коснуться душ чужих, успокоить, узнать, что они чувствуют, но не разобрала где чья душа. Общей душа их стала в тот момент, счастьем, миром и лёгкой горечью расставания наполненная. Так и стояли они, прижимаясь друг к другу – четверо, в Навь пришедших, но лишь трое, кто покинет её.

– А мне можно? – несмелый голос Морены прозвучал взволнованно-нетерпеливо.

Лёля отстранилась, а Ульяна, всё ещё заходясь слезами, опустила девочку на землю. Хоть и самой простой крестьянской девчонкой курносой она была, а Морена склонилась пред ней так, словно царицу видела.

– Ты и правда ко мне пойдёшь? Дочерью моей станешь? – осторожно спросила она, точно ожидая грубого отказа.

– А ты меня примешь? Не выгонишь, когда надоем? Ты Нави хозяйка, красивая, как ясная ночь летняя. А я кто? – застенчиво ответила девочка.

– Ты дочь наша. – Чернобог положил ладонь девочке на голову, и она вскинула на него внимательный взгляд, прислушиваясь к чуждым, незнакомым словам. – Ты радость наша, Рода Великого подарок.

– И что же? У меня теперь мамка и папка будут? Настоящие? И не врёте?

Лёля вытирала и вытирала слёзы. Рукав её рубахи новой насквозь промок, но ей и дела не было.

– Не только мамка и папка, – с нежной улыбкой Догода опустился перед девочкой на корточки и взял обе её крошечные ручки в свою большую ладонь. – У тебя и дедушка есть, и бабушка. Дедушка твой ух строгий какой, да сильный, а бабушка красы такой, что звёзды меркнут. Уж поверь, я их сам видел. А Лёля – тётя твоя. У тебя семья большая да крепкая. Кстати, а как имя твоё? А то всё Аука, да Аука.

– Да, отчего мальчишкой прикидывалась всё время? Дерзила нам, вела себя отвратительно. Ух, Морена твоим воспитанием займётся, спуску не даст, – пригрозила Ульяна.

– Так разве же девчонки кому нужны? – удивилась безымянная девочка. – Мальчик в семье – радость, а девочка – лишний рот. Я боялась, что и вы меня ртом лишним посчитаете, с собой не разрешите пойти. А имя моё если и было, так позабыла я его.

– Ох, и глупая же ты, – потрепал её чёрные волосы Похвист.

– А ты, божедурье, руки-то не распускай! А то батьке нажалуюсь, надаёт тебе хворостиной да прям по заднице твоей божественной!

– Ну, удачи тебе, Морена, с наследницей такой языкастой, – улыбнулся Похвист, на всякий случай отходя от девочки подальше. – Так как звать-то её станешь?

—Как звать? – Морена задумчиво переглянулась с Чернобогом, а затем перевела ласковый взгляд на застывшую в ожидании девочку. – Ганна, птичка то бишь. Хочешь Ганной зваться, радость моя?

—Ещё бы не хотеть! Ох, мамочка, как счастлива я, что ты у меня теперь есть. И ты, батюшка! – Новоявленная Ганна неловко на месте мялась, переступая с ноги на ноги.

Хмыкнула Лёля сквозь слёзы и в спину девочку подтолкнула. А та будто только этого и ждала. Кинулась к матери своей приёмной и лицо в юбку её пышную спрятала.

– Никогда я дочерью чьей-то не была, мне ещё учиться и учиться, мамочка! – срывающимся голоском проговорила она, обхватывая Морену тоненькими ручками.

– Да и мне матерью оказаться впервые. Теперь мы все вместе, втроём, – она прильнула к Чернобогу, поглаживая дочь по растрёпанным волосам, – учиться будем.

***

Весело трещал разведённый Похвистом костерок. Лёля сама не знала, для чего они его разожгли. Для уюта если только, в Нави ведь холода не знали. Ну и ужинать в темноте никому не хотелось, а корзина, Мореной собранная, яствами до краёв полна была.

Как там сейчас Ганна? Спит, наверное, в постели собственной, а может, не отпустила мать, вместе они уснули в кровати общей. Лёля поймала себя на том, что улыбалась, думая об оставленной девочке. Хорошо, что всё кончилось именно так. Какое же чудо Родово, что однажды в лесу она плач Ауки услыхала, пусть и притворный. И ребёнку помогла в итоге, и сестре собственной. На две души мир счастливее стал. А то и на три, если Чернобога считать.

Напротив раздался заливистый смех. Лёля подняла взгляд. Раскрасневшаяся Ульяна смеялась над какой-то шуткой Похвиста, которую сама Лёля прослушала. Возле русалки лежала откупоренная бутылка вина, и им без стеснения угощалась и она сама, и Похвист. Немного тёмно-красной жидкости плескалось и в деревянной чашке Лёли, но она не решалась пригубить хотя бы малость, помня о предупреждении сестры.

– Пахнет странно, тебе не кажется? – спросил сидящий рядом с ней Догода.

– Цветами, вроде, – принюхалась Лёля. – Интересно, вкусно хоть?

Догода поднёс свою чашку к губам и сделал крошечный глоток.

– Горьковато, – признался он. – Но я вина не пробовал никогда. Дед мигом всё желание отбил бы, если бы увидел, как я по погребу его шарюсь. А они вон половину бутылки уже приговорили, – Догода фыркнул, глядя на брата и его подругу.

Ульяна, сорвав под ногами местную разновидность ромашки с бордовой сердцевиной и голубыми лепестками, пыталась закрепить её Похвисту за ухом, а он деланно сопротивлялся, со смехом ловя тянущиеся к нему руки и удерживая их, пока русалка не вырывалась, чтобы затем снова начать ту же игру.

А в лодке Велеса эти двое сидели ниже травы. Хотя все они тогда больше молчали, чем речи вели. Всё-таки с другом простились, и кто знает, когда снова свидеться смогут. Велес же вещал без умолку, про места, мимо которых они проплывали, рассказывал. Про Навь настоящую по одному берегу и междумирье, что по другому. Из междумирья душа ещё может обратно в Явь вернуться. Иногда живым человеком, иногда духом-хранителем, порой и нежитью, как Аука. Но в Нави и своей нежити хватало. Возникала она из ниоткуда, из тьмы, из сожалений тех, чья жизнь закончилась, из неудовлетворённых желаний. Но после войны со Скипер-змеем Чернобог, Перун и Велес создали заговорённый Калинов Мост. Теперь нечисти с Яви в Навь путь был закрыт, как и навьим исчадиям к людям не пробраться стало. Огнём они горели, едва только лапами нечистыми на священный мост ступали. И очень уж Лёле хотелось верить, что заклятье, Мореной созданное, Ульяну от участи этой жестокой убережёт.

Русалке и так несладко приходилось. Велес на излучине Березины их высадил и тропу к Калинову Мосту указал. Три дня им добираться предстояло, а рядом, кроме чёрной мёртвой воды, иной воды не было. Вся надежда Ульяны на маленькую баночку масла ароматного осталась. Хоть немного, но уберегало оно водное создание от сухости. Да только, похоже, Похвиста её ладони, чешуйками мягкими покрытые, не смущали. Реже и реже из рук своих он их выпускал.

– Скучаешь по деду? – Лёля с трудом отвлеклась от слишком уж смущающей, но одновременно волнующей игры русалки и неприступного бога. Теперь Похвист шептал что-то Ульяне на ухо, что-то такое, отчего та алела, как явьская роза.

– Скучаю, конечно. – Догода сделал ещё глоток, а Лёля опустила свою чашку на землю. Пожалуй, не стоит пить вино это, как-то слишком уж таинственно ухмылялась Морена, когда в корзину его прятала. Свои тайны лучше бы при себе держать. – Стрибог – бог великий. Сильнейший. Но превыше семьи никого для него нет. Ради своих умрёт он и не задумается. Хотел бы я когда-то таким же стать. Хотя умирать боязно, конечно, – Догода стыдливо улыбнулся поверх чашки.

– Ещё как боязно. Неизвестно, что там, за звёздами, – Лёля посмотрела на тёмное небо. – Вдруг Род всю тысячу лет за ошибки упрекать будет? Матушка говорила, что книга у него есть волшебная, все поступки наши дурные туда пишутся. Все-все. Даже каждая слива сушёная, что у Нянюшки я в детстве украла, на учёте стоит.

– О, тогда там ещё яиц три дюжины, не меньше. Помнишь, таскали мы у Дажьбога?

Лёля искусственно хихикнула. Ничего она не помнила и Догоде про это сказать не успела. Он так рад, что снова они втроём, как в детстве, а для неё всё не так. Для неё Похвист и Догода скорее новые друзья, верные, любимые, как Ульяна, но все же новые. Хотя Догода не просто другом ей стал. Да и об этом Лёля умолчала.

Похвист и Ульяна по другую сторону костра уже не смеялись. Лёля не слышала, о чём они говорили, да только посмотрел Похвист на Ульяну долгим взглядом, она на него, а потом вдруг припал он к губам её жадным поцелуем. Лёля глаза так и распахнула изумлённо. Знала она, что не только поцелуями они ограничивались когда-то, но чтобы вот так, прилюдно... И то, как удерживал Похвист затылок русалки, как пальцы его в темных волосах Ульяны путались, как руки её поначалу в грудь ему упирались, а после упали безвольно... Никогда такого Лёля не видела. И жарко ей стало вдруг и... Завидно? Не ожидала Лёля, что такие чувства испытывать будет.

Должно быть, Догода увидел её замешательство. Он легко подскочил на ноги, тонкий и стройный, залпом допил остатки вина и отбросил чашку в траву. Лёля в глазах его, пламя костра отражающих, потерялась, когда он протянул к ней руку.

– Полетаем? – спросил Догода.

***

Он увлёк её в сторону, за деревья, откуда не было видно целующуюся парочку.

– Пусть одни побудут. Сдаётся мне, соскучились они друг по другу сильно.

И показалось Лёле, что в голосе Догоды оттенок неодобрения прозвучал, но она больше другим была заинтересована. Во-первых, впервые они с Догодой наедине остались, и волновало это не меньше, чем наблюдение за влюблёнными Похвистом и Ульяной, а во-вторых... Не шутка ли, что полёт он обещал?

– Ты правда летать можешь? – негромко поинтересовалась она, боясь повысить голос в этой непривычной тишине, укрывающей только их двоих.