Текст книги "Там, где кружат аспиды (СИ)"

Автор книги: Олеся Верева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

– Ганна, – тихо позвала Ганну Ульяна. Она уже пришла в себя настолько, что смогла сесть, но Похвист всё ещё поддерживал её обеими руками. – Ганна, это ты здесь?

– Мавка! Мавочка… – бросилась к ней плачущая Аука. – Он умирает, ещё чуть-чуть – и совсем помрёт.

– Милая моя. – Русалка прижала к себе ребёнка, осмотрелась по сторонам и остановила на Догоде взгляд широко распахнутых в ужасе глаз. – Выходит, не привиделось мне. – Страх в её глазах сменился скорбью. – Я всё слышала, что ты мне сказал. Нам уж свидеться никогда не доведётся, но я скучать буду, братец мой солнечный. Вовек не забуду, что сделал ты для меня.

– И я не забуду, брат. Благодарю, что смысл жизни мне подарил. Ты уж возвращайся поскорее. Я ждать тебя буду. – Похвист протянул Догоде руку.

– Забери ветры мои, – Догода обхватил руку брата, и жёлтые свечения побежали от его плеча, вливаясь в тело Похвиста. – Раньше не совладал бы ты с ними, а теперь она такой жар в сердце твоём разожгла, что подчинятся тебе ветры южные. Позаботься о Яви, обогрей за меня.

– Не волнуйся, – Похвист улыбнулся впервые за многие дни. – Покуда жив я, люди о боге южного ветра слова плохого не скажут. Служить стану исправно, каждый день напоминать им о тебе буду дуновениями тёплыми. Сердце только моё болит из-за того, что не увижу тебя так долго, но знай, ради Лёли я так же поступил бы.

Лёля утёрла одиноко скатившуюся по щеке слезу. Какие же они сильные, братья южного и северного ветра! Прощания достойнее видеть ей не доводилось. И Лёля чувствовала, что Похвист не врёт. Для неё от тоже жизнью пожертвовал бы, лишь бы не видеть страданий родного брата.

– Ну и вы меня простите, боги сильнейшие, Яви и Прави властители. – Догода обернулся к молчаливому Сварогу и Стрибогу, сейчас больше походящему на усталого старика, чем на великого бога. – Простите, что мы без вашего благословения с Лёлей сошлись, что не успел я посвататься к ней, как подобает, не успел браком сочетаться. Да только честен я с ней был. Если захочет, пусть другого мужа ищет, гибель моя её освободит, да и клятвы мы друг другу не давали…

– Да что же ты говоришь такое, глупый! Подумаешь, клятвы! Я люблю тебя с момента первого, как увидела. А может, и раньше полюбила, но без воспоминаний о том осталась! – Лёля обхватила лицо Догоды и поцеловала его мягкие, ласковые губы, как дозволено лишь супруге законной. – Слово даю, все тысячу лет, каждый день, я о тебе думать буду и ни о ком другом!

– А я тысячу лет с тебя взгляда не сведу, Берегиня моя. Выполни просьбу последнюю – сохрани Явь для меня. Хотел бы я вновь её повидать, да вот, не добрался, – Догода виновато улыбнулся, и Лёля улыбнулась, отвечая ему.

Ей пока ещё слабо верилось, что они расстанутся. Она не знала, как поведёт себя в тот самый, последний момент. Одно Лёля понимала точно – она не хотела бы предстать пред Догодой слабой и разбитой. Она воздух его, поддерживающий огонь в затухающем сердце.

– Не бойтесь, дети мои. – Величественная Мокошь встала между ними. – Кровь Лёли ещё в детстве вас обвенчала, а кровь Догоды сейчас завершила обряд. Сколько бы раз вы ни перерождались, ваши нити всегда друг к другу притянутся и в одну сплетутся. И глупцы те, кто попытаются этому помешать. Слышишь ли ты меня, могучий Сварог?

– Слышу, Великая Мокошь. Я… – Кузнец переложил молот с одного плеча на другое, помялся, закусывая губы, но продолжил: – Я не могу сказанное и сделанное воротить… Коли была бы моя воля, я никогда не проклял тебя, сынок, никогда бы не изгнал из Прави. Ошибку я сделал и с ней всю жизнь жил… Друга верного лишился. – Сварог поднял голову и опустил тяжёлую ладонь Стрибогу на плечо. – Но мы все исправим. Поверь слову моему, Прави властителя: когда вернёшься ты, врата Прави для тебя, как для самого дорогого гостя, распахнуты будут.

– Как и Нави врата, – тихо промолвил появившийся из глубины скорбно молчащего воинства Чернобог. – Если ты муж Лёли, сестры супружницы моей, так и мой брат теперь.

– Папочка! – кинулась к отцу и прижалась к его ноге заплаканная Гана.

Чернобог погладил дочь по спине и глубоко склонился, выражая свою признательность.

– Я вас четверых благодарю, что отстояли моё царство. Не разглядел я предателя в Кощее, а то бы и мне головы не сносить, пал бы, сражённый ударом в спину, а Скипер-Змей мою дочь и жену забрал. Примите благодарность мою и всего моего воинства.

Чернобог опустился на колени. За ним поочерёдно на колени встали и его воины, затем к ним присоединилась бойцы Прави в белоснежных, перепачканных в крови одеждах. Опускались на землю и низко склонялись лесные духи, широкие подолы платьев лесавок и полуденниц раскидывались кругом, когда те присаживались в изящных поклонах. Даже Мокошь грациозно наклонилась, приложив руку к груди. Непреклонно остались стоять только Стрибог и Сварог.

Но затем и Стрибог сделал три шага вперёд и колени склонил, да не так, как другие. Его поклон не всем четверым адресован был, а лишь Ульяне одной.

– Дочь моя, – произнёс он скрипучим голосом, так непохожим на тот, которым властный Стрибог выгонял их к свиньям в амбар, – ты создание Яви, и жизнь у тебя одна. И самое ценное, что имела, ты отдать хотела ради царства нашего. Прав Догода, внук мой, – Стрибог повернулся к Догоде и по-отечески коснулся своим лбом его лба, а затем снова посмотрел на смущённую и испуганную Ульяну. – Лучше тебя подруги для Похвиста упрямого не сыскать. А тебя, дочь Сварога, я благодарить не перестану, за то, что верила, что искала Догоду, когда даже я сдался. – Лёля тут же вспыхнула, не ожидая, что гордый Стрибог сможет вот так, при всех трёх царствах, признать их обеих. – Для моего дома честью станет, коли под крышу вы его войдёте как часть семьи нашей.

Лёля видела, как расплылись в улыбках лица богатырей, среди которых она знала лишь Встока, Варьяла и Сарму, но догадывалась, что и остальные – часть братства ветров. Даже Всток, однажды ранивший Похвиста из-за Ульяны, и тот улыбался искренне, открыто. И Лёле вдруг стало гораздо легче. Она думала, уход Догоды обернётся похоронами её сердца, а он сделался празднеством новой жизни – жизни, в которой сгладились былые обиды, в которой каждый произнёс нужные слова, в которой все три царства стояли на одной стороне, на той самой, что заповедал им Род. Да, Догода заплатил за это тысячей лет, которые они в эгоизме своей любви могли бы провести вместе, но он был так богат широтой души, что мог позволить себе такую жертву.

– Ты этот мир изменил, – шепнула она ему, придвигаясь ближе, потому что видела, как тускнеют его голубые глаза. Догода и так продержался долго, и Лёля представить не могла, каких усилий это ему стоило. – Даже если бы до дня сегодняшнего я тебя не знала, то полюбила бы сейчас только за это.

– Без тебя я бы аспидом, запертым в тёмного своего дурного сердца, остался. Не моя то заслуга, а твоя. Это ты изменила наш уклад привычный. – Догода покачал головой, и Лёля заправила ему за ухо прядь волос, чтобы до конца, до последнего мига любоваться его лицом. – Не думай, что зря путь ко мне прошла. Ты скольким помогла, стольких изменила. Ты истинная Берегиня, хранительница Родова света. Я чувствую, что Род меня зовёт, – Догода посмотрел на небо, а затем снова на Лёлю. – Помни же, мы всегда найдём друг друга.

– А ты помни, что ты моя единственная любовь…

Рука Догоды в руке Лёли стала мягкой, а затем она и вовсе ощутила пустоту. Тело того, кого она любила, распалось сотнями серебряных искр. Они покружили вокруг неё, будто заключая в последнее объятие, взвились в небо прекрасным хороводом и растворились в его черноте. Но Лёля знала, куда они ушли. Она вернётся в Правь, вернётся в свою девичью комнату в доме родителей, чтобы ожидание не тянулось так больно. Там, в Прави, она всегда будет видеть душу Догоды, растворенную среди мириад других звёзд. Она будет смотреть на них до тех пор, пока срок его перерождения к концу не подойдёт. Всего лишь тысяча лет осталась…

– Лёлюшка, иди к нам, – тихо позвала её Ульяна.

И только там, среди тех, чьё сердце было пробито так же, как и её, Лёля расплакалась в голос. Она обнимала Похвиста и Ульяну, чувствовала губы бога теперь уже двух ветров на своём лбу, но не могла утихомирить льющуюся наружу тоску. Догоды не было с ней всего какие-то минуты, а она же скучала.

Оторвавшись от отца, маленькая Гана тоже присоединилась к их плачущей компании. Ульяна усадила девочку на колени, а Лёля и Похвист склонились к ним с разных сторон. И хотя вокруг сотни богов и духов стояли, мир сжался будто бы до точки, вмещающей лишь четверых. Четверо их в путь отправилось, четверо и вернутся. И всё же, слёзы принесли лёгкость, утолили печаль. Как когда-то флейта брата, что помог ей из дома бежать, плакала Лёля, да несчастной не была.

– Смотрите же, боги, – торжественно воззвала Мокошь. – Вот на кого равняться вам нужно. Навье дитя, дух водный, явьский бог и Берегиня из Прави. Подлинное единство, Роду угодное. И жаль мне, – её прекрасные глаза поддёрнула мрачная поволока, – что Догода жизнью своей заплатил за то, чтобы увидели вы их сейчас – три мира, в один обращённый…

– Матушка Мокошь, но почему всё именно так обернулось? Может, ошиблись мы где? – Лёля подняла взгляд на верховную богиню, чей горделивый силуэт расплывался в пелене её слёз.

– Нигде вы не ошиблись. Все верно сделали, – мелодичным колокольчиком разнёсся в тишине ответ Сирин.

Голубая птица с девичьей головкой спланировала с вершины каменного пьедестала и опустилась перед Лёлей. Поначалу пристальный, участливый взгляд Сирин смутил Лёлю, заставил сердце бег ускорить, а потом окунулась она в глубину удивительных глаз, переливчатых, таких, что нельзя было цвет их назвать определённо. Дивные глаза эти будто не на Лёлю смотрели, а куда-то вглубь её, и чувствовала Лёля, что прятать ей от Сирин ничего. Она вытерла слёзы и улыбнулась, потому что догадалась, кого скрывало диковинное обличье.

– Ну здравствуй, Род Великий! – Она легонько склонилась перед давним знакомым, молитвами которому полнилась с юношеских лет её жизнь. – А Мокошь говорила, не спускаешься ты на Древо Мироздания.

– Разгадала меня? – хитро прищурилась птица. – Как поняла?

– Брат, да ты что же, всё это время и от меня с Велесом прятался? – возмутилась Мокошь, обиженно скрещивая руки на груди.

– От тебя только, сестрица угрюмая. А уж с Велесом мы всю Явь и Навь вдоль и поперёк исходили, – с весельем в голосе отозвался Род. – Скучно мне в Прави, а Явь я люблю, оттого сад свой там разбил. А вас троих с самого детства избрал в защитники дома моего. Тебя, Лёля, и братьев. Я за вами со звёзд наблюдал: столько в вас было жизни, столько к миру любви, сколько открытости и желания других принять… Вы простите меня, чада мои, но необожжённая глина хрупка.

– Я понимаю тебя, мудрейший Род, – ответил Похвист, прижимая кулак к груди. – Раньше у меня здесь точно тряпки рваные были, а сейчас – камень твердейший. Как плакал я, как мучился последние дни, но теперь… Теперь я знаю, в ком пример мой. Как брат мой смерти не испугался, так и я в себе страх всякий искореню.

– И верным воином моим станешь, – кивнул Род. – Когда возродится Догода, пусть за южной стороной Яви присматривает, а тебе я северную отдам. А пока, уж не обессудь, потрудиться за двоих придётся.

– А мне? Мне что делать прикажешь, Всемогущий? – спросила Лёля, радуясь тому, каким умиротворённым выглядел Похвист, получивший благословение Создателя.

– Ты Берегиня моя, ей и оставайся. Только теперь, когда молиться будешь, в сердце своё меня пускай, не в разум. Глядишь, там чрез меня и Догода до тебя дотянется. Дети мои, то, что вы зло изничтожили, не значит, что не возродится оно. Через тысячу лет, две или три придёт на землю страх, боль, убийства и разрушения. Будут гибнуть дети, такие же, как Аука наша милая, – Род провёл крылом по подбородку малышки. – За злато и серебро люди мать-природу предадут: вырубят леса, реки водой ядовитой наполнят. Загорится земля, содрогнётся от огненных ударов. Но когда покажется, что наступила тьма, придёт рассвет. И чтобы он пришёл, молись, моя Берегиня. Будь смелым и сильным, мой воин Похвист. И не забывайте о доброте и жертвенности Догоды.

– А ты, когда увидишь Догоду, передай, что мы завет его исполним – сбережём Явь, которую он так любит, – попросила Рода Лёля, глубоко вдохнув и расправив плечи, точно скидывая тяжкий груз. – Правда ведь, Похвист? Мы сдюжим? Не сдадимся?

– Конечно, сдюжите, любимые мои! – Растроганная Ульяна прижала головы каждого к своей груди, отчего Гана на её коленях возмущённо пискнула. – Догода на вас с небес смотрит, уж не оплошайте!

***

Мокошь крутанула колесо исполинской прялки, и сотни тысяч нитей продолжили бег. Подперев подбородок ладонью, Мокошь вздохнула и принялась изучать через окно свой лес, служивший ей прибежищем и защитой. Давненько не забегали к ней весёлые Лёлины подружки. А ведь поначалу отбоя от них не было, от жаждущих полюбоваться на ход нитей, поболтать с Долей, издали посмотреть на пугающую всех Недолю.

Мокошь и сама всё чаще стала среди богов Прави появляться. Правь росла, крепла. После того как жизнь в Яви наладилась, как пошли годы урожайные, от благодарности людской боги сил набрались. Благочестивых служителей, ушедших после смерти в Правь, тоже прибавилось. В тереме Сварога достроили этаж верхний, а на нём – комнату супружескую, третью в большом доме.

Но пока пустовала комната, ждала своего нового хозяина. А хозяйка её всё также в девичьей светёлке жила, только причёску сменила – укладывала обе косы своих, снова белоснежных, вокруг головы, как замужняя. Тысяча лет ожидания к концу подходила, а Лёля лишь на пару лет старше выглядела. Пора её расцвета на двадцать лет пришлась, а после она уже не менялась, всё той же красавицей осталась, только взгляд серьёзнее стал, вдумчивее.

А вот друг её, братом ей ставший, Похвист, набрался полной силы только годам к тридцати пяти. Возмужал когда-то худой, высокий парень, настоящим витязем сделался. В любви и мире прожил он со своей русалкой пятьсот лет, прежде чем проснулся один в сырой постели. Ульяна, когда время её вышло, обратилась в воду, ушла не попрощавшись. Пятьдесят лет горевал по ней Похвист, пока не понял, что не расстаться им отныне никогда. Ульяна не просто ушла без возврата, она частью Яви стала – видел её Похвист в каждом озере, в реке, в дожде, в любом колодце и мокром тумане. И оттого с удвоенным рвением облетал он Явь, в каждый уголок заглядывал: ветром тёплым дул али холодным остужал.

Да и некогда скорби предаваться ему было – в Правь залетал он частенько, в Яви за семьей приглядывал. За пятьсот лет родила Ульяна Похвисту пятнадцать сыновей – смертных, как она сама, да только таких, что ни ветров, ни воды не боялись. От них пошёл по земле род героев отважных, тех, что другим помогали, зачастую своей жизни не жалея. Коли услышать доведётся, как кто-то утопающего ребёнка из воды вытащил, старушку из пламени вывел, телом своим другого от стрелы шальной закрыл – можно не сомневаться, это те, в ком кровь Похвиста и Ульяны смешалась.

Но то все дела былые. А пока Мокошь нетерпеливо ногой по полу постукивала, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ускорить ход её колеса. Всему своё время, Родом установленное, но она-то знала, чувствовала, что срок закончится вот-вот. Уже несколько дней пытливо в каждую нить, выходящую из-под спиц прялки, Мокошь вглядывалась. Темно-алая нить Кощея накануне заплелась, значит, возродился бог, обманутый своей гордостью и жаждой признания. Если повезёт, эту новую жизнь он уже бездарно не растратит. Да и Нави нужен её бог, не одному же Чернобогу со всем разбираться. А Навь за тысячу лет новыми душами ой как пополнилась…

Замечтавшись, Мокошь ещё раз закрутила колесо прялки и не сразу заметила, что ей в глаз будто лучик солнца попал. Да только невозможно это в Прави, где солнца никогда не было. Спохватившись, она провела рукой по новым нитям, боясь, что почудилось ей. Да не почудилось. Ярко-жёлтая нить, ещё вершка не длиннее, огнём ярким в пальцах её горела.

– Явился-таки, – прошептала Мокошь, не сдерживая улыбки.

Она знала, что теперь эта ниточка продолжит путь среди тысяч и тысяч других, чтобы лет через двадцать переплестись с красно-рыжей нитью цвета крови. Такой же, как на платке, давшем начало это истории. Двадцать лет… Срок ещё немалый. Но что такое двадцать лет для Берегини, которая тысячу лет своего Изгоя ждала?