Текст книги "Воин-Врач VIII (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

В Ставке сидели после застолья по-старому. Патриарх с Буривоем внимательно слушали Гната, что водил по карте перед ними карандашом, докладывая о результатах южного похода. Ставр время от времени добавлял пару слов, но на воеводу поглядывал с гордостью, плохо скрываемой за мнимым пренебрежением к молодёжи. Гарасим стоял при входе, справа от двери. Слева стоял Вар.

– Одно к одному, отцы. Одно к одному, – довольно потёр руки великий князь, когда Рысь откинулся от стола, завершив доклад, а волхв и отец Иван внимательно смотрели на карту, оглаживая бороды совершенно одинаковыми жестами.

– К какому именно одному? – прищурился Ставр, подняв глаза от карты.

– До приезда ромеев успеем Кубок провести! – улыбнулся Чародей. – Глебка счастлив будет. Выгодное дело: шарфы, варежки, знамёна. Кроме ратников можно будет ещё ледняков из разных отрядов вы́резать.

– Ты, гляжу, вовсе спокоен, княже? И в том, что ромеи пакость какую не учинят, уверен? – поднял седые брови патриарх.

– Кому? Нам? У нас дома? Вы видали, что произошло? Все до единого союзники примчали сюда, едва узнав о том, что подмога нужна! Вот это силища, отцы, вот это вера! Я о таком и мечтать-то не мог, – качнул головой Всеслав, указывая на верхний этаж-поверх, где за несколькими стенами продолжали, наверное, застолье гости.

– А ты уверен, княже, в том, что они примчались потому, что помощь нужна была нам? – прищурил единственный зрячий глаз на Чародея великий волхв.

Всеслав и Рысь повернулись к нему одинаковыми рывками, уставившись на старика так, что кто другой наверняка испугался бы. Очень.

– А кому ещё? – в голосе великого князя не было интонаций, ни одной, даже ожидаемой вполне вопросительной.

– Тут, в Полоцке, самое безопасное место по всей земле русской и союзной, – начал патриарх. – То, что все властители очутились тут сами или прислали наследников, может в равной степени говорить и о готовности прийти на помощь…

– … и о желании обезопасить себя. Или наследника, – закончил мысль коллеги Буривой.

Логика в их словах определённо была. А вот о том, кому из союзников могла или грозила такая опасность, что уберечься от неё можно было лишь за стенами стольного города Чародеева, не было ни мыслишки.

Глава 14
Тем временем дома

– Рысь, Ставр. С нашими из охраны друзей поговорить. Неприметно, без нажима. Я должен знать уже завтра, кому из них и что грозит или может грозить, – во Всеславовых словах эмоции появляться и не думали. А кроме него за столом никто не говорил. – Проверить все ве́сти за две луны, до Рождества Христова за пару седмиц начиная, с тех краёв. Звоновых подтяните, у Третьяка узнайте, пусть по своим торговым поспрошает. Город тремя кольцами рогаток окружить. Чтобы мир да лад нам тут никто, даже очень сильно захотев, испортить не смог.

– Добро, княже. Всё сладим. Только вот… – Гнат переглянулся с безногим и замолчал.

– Только вот «что»? – склонил голову к правому плечу великий князь.

– Только вот с четырьмя остальными кольцами чего делать велишь? Разобрать что ли? – недовольно буркнул Ставр. – Семь кругов-то обережных у нас. По старине сладили, на Руссе и Ладоге так давно было, вкруг Киева со времён Святослава Храброго так велось.

– Разбирать не надо. Намёк ваш об том, что учёного учить – только портить, я понял. Как и про то, что каждый своим делом заниматься должен. Благодарю вас, дру́ги верные. Про Кубок через пару дней объявим. Завтра на площади у Софии расскажем, как сходили. Леся с Кондратом обещали к утру с рисунками закончить. Придумайте, где вернее будет встречу с посланцами ромейскими подгадать. Чую, в Полоцк их тянуть нет нужды. Ладно, цели поставлены, задачи определены. За малым дело. Не запороть всё по пути. Но это вряд ли.

Фраза «народного кукурузника», «развенчателя культа личности» из моей памяти Всеславу давно нравилась, вот и случай воспользоваться представился. А его авторское завершение этой фразы пришлось по душе всей Ставке, судя по хищным улыбкам на их лицам.

После встречи на берегу, после прохода в вопившем на все голоса восторженном и радостном коридоре полочан до терема, была встреча с семьёй. Которая, признаться откровенно, удивила не меньше, чем столь расширенный состав встречавших на берегу.

На высоком крыльце родного дома со счастливыми улыбками встречали возвращение великого князя княжич Глеб, державший за руку румяную Одарку в рыжей лисьей шубке, матушка-княгиня Дарёна Васильевна с ярким и нарядным свёртком-коконом на руках, откуда угукал что-то Юрка-Егорка. Рядом с ней стояла в длинной куньей шубе княжна Леся Всеславна, бывшая древлянская сирота, державшая за руку нарядного Рогволда. Он был одет, как заправский витязь: сапожки, вышитый кожушок, шапка с меховой опушкой. За вторую руку его держала одетая в белоснежные горностаевые шубу и шапку Сенаи́т. Нежданно добытая в Казани чёрная жемчужина. И, судя по тому, что смотрели все дворовые исключительно на вернувшихся, к ней тут, кажется, за это недолгое время вполне привыкли.

– Ты гляди-ка, как горелая устроилась! – хмыкнул Рысь, прищурившись. И сдвинулся чуть правее из-за плеча великого князя, цепко оглядывая подступы и крыши. И успокоился только тогда, когда сам Лют, стоявший на ступенях чуть ниже княжьей семьи, незаметно показал два-три коротких жеста на их тайном языке Янки Немого.

– Думаю, Дарёна не стала бы так близко плохого человека подпускать, – задумчиво предположил Всеслав. Тем самым их еле уловимым шёпотом.

– А я думаю, это что ж такого надо было совершить, чтоб она не глаза повыцарапала, а дала время рассказать и доказать, что ты хороший человек, а не горелая баба с чужого, как ты говоришь, бардака, – в тон ему отозвался Гнат.

– Чувствую, братка, они нам новостей приготовили как бы не поболее, чем мы им, – согласился Чародей. И не ошибся.

Когда из-за спин домашних и родни показалась сперва заметная в любых обстоятельствах фигура Ждана, старшины копейщиков, не удивился никто. Его богатыри стояли по всему двору, как колонны-опоры, на каких крыши домов и своды соборов держатся, несокрушимыми скалами среди людского моря, что плеснуло щедро на княжье подворье. Таких в буерак двоих посадить – он по самые кромки бортов в снег уйдёт. И ещё повезёт, если полозья при этом не отвалятся. Потому и оставили гвардейских великанов дома, на самом важном посту, на предпоследнем рубеже. Последним были Лютовы. А вот когда из-за широкого крутого плеча сотника показалась Домна – затихли негромкие голоса в строю прибывших домой воинов и вождей.

Когда мы уходили, она только-только вставать начинала, и была бледной и непривычно тихой, с огромными тёмными глазами на белом лице. Теперь же нас встречала та самая зав столовой, что так ярко и фактурно запомнилась Всеславу в самый первый день знакомства, когда люд киевский погнал с Подола Ярославичей, а его самого́ вытянули из-под земли руки друзей. Тех самых, что стояли рядом и сейчас, глядя на Буривоеву правнучку с радостными и счастливыми улыбками. Совершенно одинаковыми, добрыми и чистыми, так редко посещавшими твёрдые, будто из дуба или камня высеченные лица. По которым, случалось, проходилась та самая зав столовой мокрой тряпкой, а то и твёрдой узкой ладонью, когда владельцы тех лиц позволяли себе лишнего. Она за удивительно короткое время стала одновременно дочкой, мамкой или сестрицей всей дружине, всей стае князя-оборотня. И переживали за неё поистине как за родную.

– Говорил же, много кого счастливыми сделаешь, – откашлявшись, прошептал еле слышно Рысь. И голос его звенел.

Мы с Чародеем только кивнули молча, улыбаясь в бороду, глядя на то, как лежали сложенные руки в тёплых варежках под грудью Домны. И как весомо-невесомо лежала на плече её широкая, тяжелая жилистая, изрубленная в боях ладонь Ждана.

Кажется, «отпустило» Всеслава только сейчас. Когда спустилась со ступеней лёгким шагом, больше подходившим спешившей на свидание девчонке, чем мужней жене, великая княгиня. Когда подала с поклоном вернувшемуся с победой мужу резной ковш с любимым его брусничным морсом. И когда смотрела ясными серо-голубыми глазами за тем, как принял он с поклоном и выпил всё до последней капли. Не сводя со своей Солнцем озарённой совершенно счастливого взгляда.

– Примите поклон мой, уважение и благодарность, вои добрые, вои верные! За службу честную, за дружбу крепкую, за победу великую!

Матушка-княгиня поклонилась до земли ратникам во главе с Рысью и Ставром, снова сиявшем на груди Гарасима диковинным орденом. С лёгким шелестом склонилась в ответном поклоне вся дружина Всеславова. Двигавшаяся по-прежнему слаженно, едино, как пальцы на руке. Благодаря за слова добрые, верные, вечные, какими привечали вернувшихся воинов жёны вождей со времён незапамятных. Я чувствовал жар, пламень, полыхавший в груди Чародея. Не имевший ничего общего с лютой боевой яростью. Великий князь бережно прижимал к сердцу сына. Юрка хлопал длинными ресницами вокруг восторженных серо-зелёных глаз. А губы его будто шептали: «Мама!». И дикая холодная воинская ярь ни в какое сравнение не шла с жаром той любви, что расходился по сосудам, по мышцам, по каждой клеточке нашего со Всеславом общего тела.

Утро следующего дня я встречал на коньке княжьего терема. Глядя за белыми столбами дыма, что держали над Полоцком только начинавшее светлеть небо. Расходившимися в вышине, окрашиваясь в золото и пурпур. Будто это одетые в латинские или ромейские доспехи Ждановы разгоняли тьму над Русью.

От Софии доносились перестуки топоро́в-мо́лотов, негромкие по утреннему времени песни Кондратовых мастеров, что завершали приготовления к митингу-концерту, который мы вчера коротко обсудили со Ставкой. Среди прочих новостей, вроде тех, как хорошо и цепко устроились на новых местах многочисленные родичи Абрамки, энергичные и неуёмные. Некоторых и впрямь приходилось унимать Лютовым – не верили носатые в то, что в союзных землях русы, а в особенности те из них, кого величали нетопырями, и впрямь знали обо всём и всё. Вообще всё. Но когда хмурые вои приходили в дома, проникая за высокие заборы и закрытые на засовы двери, садились за столы и доносили несколькими скупыми фразами волю великого князя – начинали проникаться. И переставали совать любопытные носы и загребущие руки туда, куда было прямо и честно запрещено с самого начала. У каждого из старейшин на видном месте дома, рядом со святыми свитками, покрытыми древним крючковатым письмом, хранились грамотки от Чародея. И там были разрешения, предписания и запреты. К чести иудеев, они довольно быстро поняли, что играть на этой земле можно было только по тем правилам, что передал им её хозяин. Нарушая же их, сыграть выходило только в одном направлении. Вниз, под землю.

У Генриха и впрямь выходило всё очень печально, ещё «кислее», чем было задумано. Кто бы мог подумать, что нежданные требования кредиторов из Венеции и стран Магриба смогут так сильно повлиять на мир и благосостояние западной Европы? Ну, мы со Всеславом могли. Мы и подумали. А вот папе Григорию и императору Генриху пришлось думать о том, как выйти из сложившейся ситуации, в которую мы их и уложили, с наименьшими потерями. Первый уже не грезил походами на Святую Землю и возвращении святынь, о попрании богомерзких сарацин. Потому что «торчал» им, богомерзким, неприлично много золота. Второй был вынужден отказаться от планов по возвращению под руку империи всяких славянских смутьянов, вроде чехов, моравов, пруссов, поморян и ляхов. Потому что для тех планов нужно было, как известно, золото, золото и ещё раз золото. А у Священной Римской Германской империи его и один-то раз не было, не то, что три.

Раскинувшаяся по рекам и полям сеть дальней связи посредством скорых буераков доставляла известия быстрее, чем об этом можно было мечтать. А с учётом доклада возниц-водителей о нашем спешном походе, обещала вот-вот стать ещё оперативнее. Вскоре должны были появиться от Кондратовых и грузовые «двоераки»-катамараны, на которых до самого ледохода можно было бы быстро перевозить гораздо больше грузов. Наша торговля, наши и союзные вооружение и ратные силы позволяли вполне уверенно рассчитывать на то, что проблемами Рима и Аахена, как и Царьграда, мы в этом году вполне сможем воспользоваться в свою пользу. По лицам советников было понятно, что они не могли доселе и близко подумать ни о чём подобном. А теперь вот приходилось. И не просто думать, а составлять и реализовывать планы и схемы операций. И Богам было угодно сделать так, чтобы все те, кому подобные задумки и решения были под силу, оказались в одном городе и даже за одним столом.

Оставив тот самый стол и гудевших над ним шмелями стариков, к которым присоединились и Третьяк, и Шило, и даже Абрам с Абдуллой, под руководством-председательством бледного, но собранного Глеба, Всеслав ушёл к жене. Где мы успели узнать ещё несколько важных новостей, о которых занятые внешней и внутренней политикой присяжные заседатели Ставки не ведали. О том, что Сенаит оказалась ещё загадочнее, чем казалось нам со Всеславом вначале. О том, что наставник Кузьма на Красную Горку собирался жениться. И о том, что княгине-матушке пришлось вмешаться даже в вопросы промышленности, в каких она не смыслила ровным счётом ничего. Но вышло удачно.

За время перехода от Казани до Полоцка чёрная наложница бывшего эмира бывшей Волжской Булгарии худо-бедно освоила несколько десятков русских слов, поэтому по прибытии доложилась высшему руководству в лице Дарёны вполне уверенно и понятно. А потом едва не началась суета. Про её познания в учёных трудах взахлёб поведал старый Абдулла. И «горелую» едва натрое не порвали отец Иван, Буривой и, неожиданно, Абрам. Который, что выяснилось ещё неожиданнее, оказался как-то заочно знаком через каких-то далёких третьих людей с наставником из Булгарского медресе. Матушке-княгине пришлось прибегнуть к непопулярным и нелюбимым ею методам. Но вполне действенным, надо признать. От той истерики, что закатила на ровном месте воеводина дочь, деды́ вылетели из терема в положении «полулёжа назад». А когда перестали креститься-молиться каждый своим Богам, отправились прямиком в корчму, налаживать кардиограммы и горизонтальные связи в научных и идеологических кругах. Волшебным образом успокоившаяся Дарёна кликнула Одарку, которая знала по-ромейски, и разговорилась с Сенаит уже предметнее. А потом они все втроём, подобрав подолы, рванули в лазарет, к Домне. Леся, завидев рысившую матушку-княгиню, не знала, чего и подумать. Не знала и после, когда чёрная как сажа девка, сверкая глазами, ощупывала замершую зав столовой, заглядывая за оттянутые нижние веки точно так же, как давеча батюшка-князь. А потом извлекла откуда-то из-за пазухи золотую коробочку малую, открыла с напевными словами на незнакомом языке и достала из неё что-то, похожее не то на каштаны, не то на какие-то «говёшки сушёные», как смущённо рассказывала княгиня.

Удивление не думало заканчиваться. Чёрная девка испросила у Люта нож. И тот, поразив, кажется, себя самого́, выдал. Да вежливо, с поклоном. Сенаит искрошила два кругляша едва ли не в пыль, не переставая напевать что-то такое, от чего у баб и девок аж мурашки побежали под рубахами. По её просьбе Одарка принесла две корчажки малых тёплого молока, в котором чёрная жемчужина размешала получившийся порошок. И велела позвать сердечного друга, потому как питьё лекарское принимать нужно было им обоим, чтобы любовь людская колдовскому снадобью помогла. Так, дескать, вернее выйдет. Тут уж себя саму́, как и всех остальных, впрочем, удивила и Домна. Попросив Люта кликнуть Ждана. Который прибежал, как на пожар, тут же, едва не уронив дверь в палату. Вместе со стеной.

Снадобье они пили три дня. Сенаит рассказала Дарёне и Лесе, что кругляши те звались мохилхи́н или гифенскими орехами, и что лучше лекарства в мире ей известно не было. А через седмицу подтвердила то же самое сиявшая от счастья Домна.

С промышленностью вышло гораздо проще.

Двойняшки-сёстры, жёны наших Свена и Фомы, первых металлурга и слесаря-инструментальщика, опять взъелись на своих «непутёвых» мужиков за то, что те, мол, снова принялись ли́шку времени возле печей да станков своих бесовских проводить. Об этом Одарка узнала от девок из «заводской столовой», которым скандальные киевские бабы житья не давали, подозревая во всяком непотребстве. Ну не могло же быть такого, чтоб мужики на работе работой занимались⁈ Значит – что? Значит, изменщицы подлые завелись! Ну а как же иначе?

И вновь пришлось матушке-княгине пользоваться теми самыми методами. Отхлестав звонких баб по румяным пухлым щекам, враз ставшим ещё более румяными, оттаскав их обеих от всей широкой великокнягининой души за патлы, отлаяв такими словами, что и Лют, кажется, засмущался и оробел, Дарёна вскинула вверх правую руку, сжала кулак и крутанула пару раз запястьем, от чего звякнул на нём подарённый мужем, соколом ясным, браслетик. Тем же жестом собирал, бывало, воев и сам Чародей. Вскинула гордо голову и прошествовала с прямой спиной прочь от Ковалёвой слободы к терему, в сопровождении точно так же задравших носы́ Леси, Одарки и продолжавшей пугать всех местных чёрной Сенаит. Лют повторил жест матушки-княгини, шепча: «Во дают бабы!», и поспешил следом. То же самое вполголоса говорили друг другу и его нетопыри, появлявшиеся в неожиданных местах.

– Ты меня больше так надолго не оставляй одну, Славушка. А ну как, оборони Боги, привыкну да во вкус войду? – винилась Дарёна мужу, гладя его по руке. А у самой в глазах знакомые чертенята плясали.

– И что, прям вошла во вкус? – с притворной опаской уточнил великий князь.

– Ты знаешь, почти. Прям не возьму в ум, что и сделать, – с не менее притворным раскаянием, призналась она.

– Есть у меня задумка одна, Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, – задумчиво проговорил Чародей, пряча искры под ресницами. – Глянь-ка, Юрка заснул ли?

Сын, нагулявшийся за день, насмотревшийся и наслушавшийся всякого-разного, наигравшийся фигуркой здоровенной горбатой кобылы со странным названием «верблюд», вырезанной искусно из драгоценной слоновой кости, что батька привёз ему из похода, крепко спал в Рогволдовой бывшей люльке. А я тут же взмыл на конёк крыши княжьего терема над спавшим городом. Где впотьмах радостно обсуждали что-то гулким шёпотом здоровенные тёмные фигуры Ждановых. Им с гульбищ и крыш вторили протяжно Яновы, которых было еле видно. И Гнатовы, которых привычно видно не было вовсе.

Глава 15
Магия слов и музыки

К заутрене вышел весь город, как и вечером навстречу победителям.

Было ещё совсем по-зимнему темно, когда потянулись к Софии люди. Шли они неспешно, неторопливо, выходили заранее, зная, в какое время открываются врата храма. Открываются настежь, для всех и для каждого. В Полоцке сроду не бывало такого, как в Киевской Софии при ромейских митрополитах: здесь крепкие священники с чёрными глазами и лицами бандитов не принимали щедрые пожертвования для того, чтобы провести за руку воздавшего подаяние ближе к алтарю, ближе к великокняжеской семье. Народ сам знал, что всех вместить приделы церкви не могут. Знал и то, что слова проповеди отца Ивана будут слышны не только тем, кто стоял поблизости и видел его своими глазами. Речь его, как и слово Божие, была доступна и понятна всем и каждому, и внутри, и снаружи. А с посещением служб всё как-то само собой установилось по-старому, по-правильному, едва только завидели люди при первой давке, возникшей на ступенях дома Нового Бога тех, кто всю немыслимо долгую жизнь служил Старым. Говорили, сам Велимир Старый, главный старейшина этой земли, тот самый, что помог нам со Всеславом в тот раз изловить лихозубов в Полоцке, был тогда на площади. Вроде как сам он и велел людям следить, чтобы ходили от каждой улицы, от каждого конца, с каждой слободы горожане во храм по очереди. И сами за той очередью следили, сами о ней помнили. С той поры так и повелось. И ни единого раза не бывало ни ссор, ни скандалов. Тех, кто хотел попасть в церковь вне очереди, «зайцем», свои же соседи разворачивали обратно. И две полных седмицы не пускали на порог вовсе. Мужикам ещё и наподдать могли, для убедительности.

Службу отстояли чинно, прослушав молебен отца Ивана во славу русского оружия и воев Всеславовых. Были там и моменты, касавшиеся мировой политики, западных и южных «партнёров», что вконец оскотинились и отчаялись по-людски жить да воевать, раз подсылают к детям да жёнам бесов лихозубых. Раз их же нанимают для того, чтобы самого́ князя-батюшку извести́ тайно, подло, негодяйски. Когда в толпе прихожан один за другим стали раздаваться бабьи всхлипы и плач, Чародей качнул бородой, давая понять патриарху, что пора закругляться. Тот возвестил о том, что волею Господа нашего и Богов Старых не бывать никогда такому, чтоб на Руси зло побеждало, и отпустил всех с миром в ясный белый день, на бодрящий морозец, на площадь перед Великой Софией. Где давно уже не раздавался перестук топоров, не звучали песни мастеров. Где вовремя сладили всё для привычного уже пира на весь мир. На которых сиживали за длинными столами, лучами Солнца расходившимися от высоких белых ступеней, мужья и жёны, старики и дети, полочане, киевляне, новгородцы, латгалы, древляне, степняки… Все, жившие на землях русских и союзных, обведённых на громадной карте стенгазеты алым и зелёным. И друзья с тех краёв, что были за теми лентами. Пока за.

Толпа нарядно, празднично одетых горожан покидала приделы храма. Кланяясь стоявшему ближе к выходу Буривою. Великому волхву, стоявшему во храме Белого Бога, одном из трёх крупнейших на Руси. Названных в честь римской мученицы Софии.

Я посмотрел как-то давно в памяти Всеславовой историю той женщины, что приехала в Рим то ли в гости, то ли помолиться, с тремя дочками, Верой, Надей и Любой. Не знаю, чем уж не угодили они императору Адриану, как вообще вышло так, что попали они на глаза ему и его людям? Что было в голове того са́мого императора, которого современники и потомки-историки называли одним из пяти хороших императоров величайшей из держав мира? Как и всегда в историях, очевидцем которых не был, выводы я делать поостерёгся. Хватало и выходившего в сухом и непредвзятом остатке.

Властелин мира велел мелко нарубить, а после изжарить трёх девочек, девяти, десяти и двенадцати лет от роду. После того, как те отказались отринуть веру во Христа, в какой воспитала их мать*. Которая погоревала некоторое время на маленьких могилках да и померла вскоре. А добрый и мудрый римский народ, падкий до сенсаций, как и любой другой, в любом известном мне времени, решил почитать покойниц великомученицами и святыми за кротость, крепость веры и такое актуальное непротивление злу насилием.

* для тех, кто не в курсе – Страдание святых мучениц Веры, Надежды и Любви, и матери их Софии:

https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/796

Как и следовало ожидать, у Буривоя было своё ви́дение вопроса. С его слов выходило, что погрязший во блуде и разврате «хороший император» воспылал страстью. К кому именно – история, слава Богам, молчала, а старый волхв только плевался и ругался нехорошими словами. Но поведал, что разумница Милослава, жена Боригне́вова с земель Поднепровья, жила во граде латинском после того, как умер там от старых ран муж её, верой и правдой служивший Траяну, повелителю прежнему. Земляки предлагали вдове вернутся на отчие земли, да отказалась та, решив, что ровные и чистые каменные светлые улицы лучше для дочек, чем родная глушь. А ещё тёплое море рядом. Старшая её, Верея, плохо зиму и холод переносила, кашляла, задыхалась, астма, видимо. А у Любавы, младшей, короста по телу без морской воды начиналась – экзема, псориаз, диатез – поди знай теперь? И ладно бы жила, растила б дочек, кабы не взялся смущать её поп один тамошний…

Мы тогда со Всеславом на привычном ночном «надкроватном» заседании порешили ничего про эту историю не думать. Принять на веру и запомнить до поры. А то и сына́м при случае рассказать, как очень по-разному могла звучать в устах, исповедовавших разные учения, одна и та же сказка. Про женщину с тремя малыми дочками. Про четверых мёртвых иноземок, силе и стойкости которых поражались современники. И которых, не в силах предать забвению, возвели в ранг святых последователи тех современников. Сделав так, чтобы в честь них, замученных и поруганных, взялись строить дети и внуки величественные и чудесные храмы Белого Бога. Чтобы в них прославлять Его премудрость.

Мысли об этой старой, бесконечно старой истории, давно курсировали где-то на очень заднем плане. Но воспоминания о плаче вдов и сирот на недавней службе заботливо выставляли их всё ближе и ближе. И твердели скулы великого оборотня-князя. И крепче сжимала его ладонь в своей Дарёна, всё чаще заглядывавшая с тревогой в потемневшие осенним хмурым небом родные серо-зелёные глаза.

– Слушай меня, добрый люд славного и вольного Полоцка. Хотел я похвалиться вам победой нашей давешней. Хотел рассказать ладно да красно о том, как наказали мы супостата, в который раз. Как повергли во прах города его, дома высокие-каменные, мосты широкие, лабазы да склады, хранилища военные, как потопили кораблей без счёту, – начал Всеслав. Когда за спиной в третий раз, как третий звонок, покашлял начинавший волноваться за хмурого друга Рысь.

– Но не стану. Передумал. Слава воина – в верной службе, в выполнении приказа, в том, чтобы жизни, живота своего не жалеть за землю родную, за тех, кто остался на ней за его спиной, – наши со Чародеем голоса сливались и разливались бурными весенними потоками. Теми, что несут прочь с полей и из лесов всё лишнее, накопившееся за долгую морозную тёмную зиму. Для того, чтобы вечные реки унесли эту их ношу за окоём-горизонт, за самый край земли́.

Многотысячная толпа онемела.

– Слава вождя в том, чтобы не отдавать приказов, обрекающих на смерть его воинов и тех, кто остался ждать их дома. И счастлив тот край и тот вождь, что никогда таких приказов не отдавал. Да только нет тех краёв, как нет и вождей тех. Мера власти – кровь-руда. Своя ли, друзей ли верных, врагов ли лютых.

Гудевшие, дрожавшие от наполнявшей их силы и веры слова Всеславовы летели над площадью. Отражались от белых стен Святой Софии за его спиной. Пари́ли над заснеженными крышами. Упирались вместе с тяжким взглядом Чародеевым в картину на экране стенгазеты. Где зрели-наливались чёрно-бордовым три прежних нарыва-гнойника. Или опухоли, грозившие всему телу матери-Земли. И все три они были уже обвязаны лигатурой, обработаны и подготовлены к иссечению.

И в потемневших, как едва покрывшееся первыми всходами вспаханное по весне поле перед большой грозой, глазах Всеславовых не было ни горечи, ни страха, ни неуверенности. Мы оба с ним свою работу знали. И памяти наши, предка и потомка, разделённые тысячелетием, враньём летописцев и учёных разных эпох, давно слились воедино. А понятия, принципы, то, за что и ради чего стоило жить и умирать, у нас с ним были одинаковыми с самого начала.

– Мир, люди добрые, лежит позади вас на рисунке и вокруг вас наяву. Каждый из вас видит и знает, как велика и обильна стала за год минувший Русь-матушка. Как друзьями да союзниками приросла и продолжает шириться. И каждый из вас знает – не бывает такого без потерь вовсе. Всегда что-то забирают Боги. Оди́н кротость и смирение испытывает, другие честь да силу проверяют, достоин ли взыскующий того града, какого ищет. Я рад бы, как на духу клянусь, никакого града не искать, ибо по нраву и по́ сердцу мне родной Полоцк. Да, сами уж видали, не всё в моих силах и воле моей подвластно. Хотя и многое.

Последние слова прозвучали с равной степенью удовлетворения и угрозы. Адресованной врагам дальним. Но вздрогнули даже друзья ближние.

– Каждого… Каждого, люди добрые, кто пал за Русь, моим словом и моей волей бой приняв, я помню. Родичи, соседи и друзья не дадут соврать мне здесь, у ног Святой Софии стоя – ни один из родни́ павших богатырей ни в чём нужды не имеет. И будет так впредь. И тех двенадцати героев, что на южных Днепровских берегах погибли смертью храбрых, до самой Кромки не забыть мне. И после неё не забыть. Коли Боги доведут – сам рядом с ними сяду. А до той поры, пока говорить рано о том, ибо не велено нам предками прежде смерти помирать, всё сделаю для того, чтобы жёны их, дети, родители беды́ и недостатка не знали никогда. И в том слово моё порукой!

Клятва, данная прежде Рыси, повторялась. Чуть другими словами. Для других слушателей. В другом месте. Но не меняя ни смысла, ни той предельной искренности, с какими была произнесена изначально, тогда, в подвале, в Олешье. Хотя, скорее её не проговорили, а прорычали два голоса одного тела. Всеслав не знал про бакинских комиссаров, про героев-Панфиловцев, про ребят из девятой роты на высоте 3234 и про псковских героев и чудо-богатырей шестой роты на 776-ой высоте. Я не знал многих и многих других из его памяти. Но сомнений друг в друге у нас не было и тени.

– Не для того, люд Полоцка, люд русский, гибнут отцы, дети, мужья и братья ваши, чтобы вон та ленточка алая, кровью их нарисованная, шире тянулась! А для того, чтобы дети, дети!.. Ваши, их, мои – все дети на Руси могли как можно дольше не брать больше в руки секиры да меча! Не брать лука и стрел калёных! Не брать заступа, чтоб ямы под домовину рыть друзьям да братьям!

У обычных людей голос давно бы взлетел ввысь, да там и оборвался, «дав петуха». У нас со Всеславом Полоцким с каждым словом он опускался всё ниже и ниже, не теряя силы и редкого, искреннего, нутряного надрыва. «Давая волка». Если не медведя.

В толпе плакали. Даже мужики.

– Винюсь! Винюсь перед вами, люди добрые! Перед тобой, землица родная, Русская! Будут битвы впереди. Будут павшие воины…

– Клянусь! – и тут, кажется, лязгнули в унисон с нашими голосами колокола Софии, древние дубовые плахи по лесам заповедным и все би́ла и звонницы на Руси. – Клянусь! За каждую жизнь друзей и братьев моих, отцов, братьев и детей ваших, возьму я сторицей! Тысячекратно возьму! Чтоб самая последняя падла в самом дальнем краю мира зареклась даже смотреть в нашу сторону!

Всеслав рванул во́рот на рубахе, из-под которого шёл пар, окутывая его призрачными, жутковатыми клубами на морозном воздухе. И клубы те вырвались из-за во́рота, от чего вид Чародея стал и вовсе невероятным. Человек, рвавший душу, стоя на ступенях Святой Софии, клялся родной земле. И жар, пал, огонь, что жёг его изнутри, невозможно было ни подделать, ни скрыть. А удар кулака в грудь, будто поставивший точку в этой клятве, поднял ввысь с деревьев и крыш воро́н. И закружились они чёрным хороводом над рыдавшими людьми внизу, разрывая чистое, безоблачное голубое русское небо надсадным хриплым карканьем.