Текст книги "Воин-Врач VIII (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12
А дома – жена! И не только

– Как только тебя к сарацинам тем, что ещё дальше живут, не понесло-то, сокол мой ясный?

– Сам ума не приложу, радость моя. Повезло, наверное. Нечаянно.

– Всем нам повезло, слава Богам. Как же я рада, что живым-здоровым вернулся, Славушка, и ребят почти всех вернул…

Дарёна пошевелилась, укладывая щёку поудобнее на груди мужа. На том самом шраме, который остался от древней золотой лунницы на шкуре Всеслава. Когда я, говоря романтически, впервые причинил ему боль. Или просто и скучно спас от смерти, если по-нашему, по-хирургически говорить.

До Полоцка летели так, что кабы были кони – загнали всех до единого. По своей-то землице, по родным рекам и просторам, да после пролетевших раньше дозорных, что метали стрелы в щиты на пристанях не останавливаясь и мчали дальше. Стрелы те вынимали старши́ны стражи, старосты и городские головы, открепляли бересту, читали про то, что со дня на день помчит домой стая волчья самого́ князя-батюшки, и тут же начиналась суета и беготня.

Ежели ближе к середине русла была начищена площадка для ледни, сбивали ледяные бортики-парапеты, выглаживали лёд всем миром, а по ночам ставили сторожей при факелах. Коли снегу переметало где в повороте – раскидывали десятками и сотнями лопат. Если промо́ину или полынью где знали – вешки чёрные-копчёные днём, а ночью светильнички на верёвках или те же факелы ставили в обход, чтоб ни полвздоха лишних не тратил Чародей по пути, чтоб не осерчал на жителей за небрежение и невнимание. Будто вся Русь сама стелила дорожку домой сынам своим ровным да богатым половиком. И в каждом городе, в каждом сельце, где следили и ждали прихода княжьей дружины, прилетали от неё добрым людям не только благодарные слова клича богатырского, которые на такой скорости и различить-понять-то было трудно, но и мешочек-мошна с русскими гривнами. И бумажкой, куском кожи или бересты внутри, где значилось: «Благодарю за подмогу, люди добрые!». И стоял Всеславов знак. Глеб наверняка взялся бы хмуриться, прознав про такое щедрое путешествие. Но ему не рассказали.

Даже Днепровские пороги, му́ку и наказание что для торговцев, что для корабельщиков, промчали влёт. Во-первых, лёд почти везде поверху лежал, а во-вторых, самые суровые ещё прошлым летом, по низкой воде, словом княжичей великих Романа да Глеба Всеславьевичей громовиком причесали, а что осталось – боронами железными после со дна выудили. Народ было диву давался: никак из ума выжили княжьи люди, коли Днепр пахать-боронить берутся? А потом увидели, что на ровном месте из мутной воды крепкие мужики вытягивали каменюки, битые-колотые. Часть из которых грузили на телеги и увозили в города́, где теперь постоянно что-то да строилось. Другую часть прямо на месте дробили в щебёнку и увозили на других телегах, дороги отсыпа́ть-мостить. Их стало гораздо больше, и по многим из них, виданое ли дело, можно было проехать даже после крепкого дождика, не боясь завязнуть по самые оси в грязище. Грязищи, кстати, тоже стало на Руси-матушке ощутимо меньше. Что обычной, на проезжих трактах или в городах, что в душах людских.

Странные дела творились, старики такого не припоминали с той поры, как Владимир надумал чу́ра Перунова в реку скинуть. Но удивляться народу долго было некогда. Во-первых, Чародей же управил так, чему дивится-то? Чудно́, конечно, но, может, так оно и надо? А во-вторых, пока сам зеваешь – подряды на извоз да на заготовку что камня, что дерева, что на земляные работы другие разберут! А ты плети лапти дальше да чеши языком с такими же неумехами нерасторопными.

За порогами, кажется, ещё ускорились, но это наверняка только казалось. Некуда больше было ускоряться. И так Кондратовы со своих буераков только что не выпадали, на ходу руками махавши. Не слышно ж ничего на таком ветру, на такой-то скорости. Когда на подходе к Витебску у двух саночек разом отлетели полозья, стало понятно, что махали мастера не просто так. А вот не послушали мы их зря. Повезло, что на повороте дело было, скорость сбавили как раз, и что не в середине стаи те двое летели, а под берегом. Улетели в сугробы под ним, еле откопались потом. Но, слава Богам, и живые, и даже целые.

Всеслав, не давая механикам и техникам начать брюзжать вечное «а мы что говорили?», объявил незапланированные учения по спешной эвакуации личного состава от пришедшего в негодность транспорта. Задумка-то изначально была притаить саночки под берегом, а потом кого-нибудь прислать за ними. Но то ли лицо чересчур серьёзное получилось у князя, то ли голос, от людской речи отвыкший за эту гонку, когда и спали-то на ходу, по очереди, почти не снижая скорость, но мастера явно решили, что учения пойдут по общему, простому, но намертво затверженному правилу: «коли что-то поломалась – доломай, что осталось, чтоб врагу не досталось». С воем они ринулись спасать чуда техники, грустно лежавшие на боках, вернее, стоявшие на одной лыже. Что-то там навертели из подручных средств, вырубленных тут же на берегу, навязали верёвками, пока Рысь, важно шагавший рядом, грозно рычал про: «а случись война – всех бы давно поубивали!». И прибежавший, покрытый снегом и опилками, мастер доложил:

– Изделия к продолжению похода готовы, батюшка-князь!

Мы с Гнатом вытаращились совершенно одинаково сперва на говорившего, а потом на то, что они сделали из павших буераков. Вышло у них оригинально.

– В чём кот замара́н? – удивился Рысь, когда Всеслав случайно вслух произнёс то, что выудил по картинке в моей памяти.

– Не «кот замара́н», а катамаран, – проговорил Чародей, пытаясь придумать, как бы объяснить значение термина, неожиданного для Древней Руси.

– Не, не похож, – со знанием дела прищурился на странную конструкцию Гнат. И, подумав, выдал, – Двоера́к!

Так не суждено было на Руси-матушке появиться катамаранам. Зато народились из случайной аварии и придорожных кустов двоера́ки. Ну а кто бы ещё у такого крёстного народился…

К Витебску подходили без прежней спешки. Все знали, что тут точно не просто заночуем, а ещё и в баньке попаримся-отмоемся, не то, что до этого, пока гнали, как на пожар. Новости о том, что осада с Полоцка снята, узнали ещё в Вышгороде, после Киева, но без подробностей, кроме тех, что все живы-здоровы. Это успокаивало, конечно. Но не сильно. Потому и мчали. Дядька Василь же, тесть Всеславов, первым делом усадил всех за столы, вторым дождался, пока Всеслав хоть полмиски ухи́ одолеет, вскидывая над ней каждый миг вопрошающие глаза. И лишь потом рассказал всё чин чинарём.

Получилось ожидаемо, но всё равно любопытно и невероятно.

Северяне, получив ве́сти о нападении на Руян и рывке Крута к Полоцку на защиту семьи брата Всеслава, наверняка ознакомились с ними внимательно и очень вдумчиво. И с предложениями перейти на осадное положение сами́м, и с обещаниями, что батюшка великий князь вскорости возвратится и всё вы́правит. И заверения в том, что помощи не требуется, вы́стоит стольный град. Но только изучали они эти глубокие мысли уже на полном ходу к Руси.

Сложнее всего было Хагену. Он примчал в Юрьев-Русский первым, на одном из тех самых буераков, что велел отогнать к северным союзникам Всеслав. Витень, изначально крепостной старшина нашего портового города на Рижском взморье, а теперь явно уже генерал-губернатор окрестных земель, забыл все слова, включая неприличные, глядя со стен на летевшую по льду залива процессию.

Во главе мчал привычной уже формы буерак, приближаясь с недопустимой другим транспортным средствам скоростью. Хотя и медленнее, чем мог бы. Потому что за ним на едва ли не сотне толстых канатов мчались воины. На лыжах. Залепленные летевшим из-под полозьев снегом с ног до головы, они, пусть и не очень, но довольно сильно напоминали инеистых великанов из заморских саг.

– Никак, забыли чего? – со вполне среднерусской, не характерной для этого края державы, тоской спросил Витень у Хагена. Когда тот перестал сипло ругать последними словами и лодку с неудобным и маленьким креслицем, и ветер, что вечно дул прямо в морду, и лихозубов, что решили умереть так не вовремя, и даже Всеслава, который так некстати покинул родные края.

Несложный, казалось бы, и вполне вежливый вопрос вызвал ещё одну лавину хриплых шведских идиоматических выражений, сводившихся к тому, что все поголовно русские – ненормальные. И шутки у них с их князем хоть и одинаковые, а всё равно дурацкие.

– Дай мне мастера, Витень! В этих ваших хилых санках что-то хрустнуло. Мы на ходу починили, как смогли, но сдаётся мне, это не надолго, – первая цензурная фраза великого ярла Тысячи Черепов придала беседе конкретики. Но немного.

– Проходите в город, гости северные, чего снаружи на забор-то лаять? – резонно предложил старшина-губернатор.

Когда заледенелым до тревожной степени свеям-шведам дали попить тёплого и поесть жирного, он напомнил Хагену:

– А куда летите-то? Никак, ратников деревянных новых где на торгу, как князь-батюшка ни скажет, выбросили в продажу?

– Ты издеваешься, что ли? – опешил Рыжебородый. – У тебя стольный город в кольце врагов, вождь твой бес его знает где, дети с женой его там одни! Он спрашивает ещё у меня⁈

– Ты, Хаген, не кричи и не злись. Во-первых, продует, а во-вторых, это… забыл слово-то… короче, Рысь говорит: от крика без толку чего-то портится. Грамма какая-то, а какая – убей Боги, не вспомню, – вздохнул печально Витень.

– Так Гнат в Полоцке⁈ Чего ж не сказано о том в послании⁈ Я б тогда плюнул только и пожалел тех лихозубов, а уж точно не кинулся бы сюда! – заревел шведский ярл.

– Нету в городе его. Со Всеславом он, как и всегда. И Ставр Годи́нович с ними для пригляду, – так же степенно, как и до этого, ответил старшина Юрьева-Русского.

– За ним, старой треской, за самим пригляд нужен, – скандально заявил Хаген, – да только у всех, кто приглядывать пытались, глаза больно быстро закрывались. Или из голо́в прочь выскакивали.

– Точно говоришь, гость дорогой. Он и Полоцк стеречь таких же оставил, – попробовал в первый раз донести до ярла разумную мысль Витень.

– Каких же? Выживших из ума старых убийц, что народу сгубили столько, сколько у меня волос в бороде нет⁈ – взвился тот. Мысль не донеслась.

– За покоем стольного града следят люди верные. Старшим над ними – Лют. Я знаком с ним. Если он сказал: «сидите дома, мы справимся сами», это одно только значит. Что дома надо сидеть. Непременно. Обязательно.

– Лют? Люта помню. Справный воин, достойный. А откуда эта падаль-то полезла? Расскажи хоть, чего сам знаешь, а то…

При помощи далёкого и незримого сотника Гнатовых, загадочного и страшного Люта, Хаген успокоился как по волшебству. И они пошли, обнявшись, потому что ноги после поездки ярла слушались неохотно, к постоялому двору, тому самому, где ярл в прошлом году сломал стол. Завидев над входом толстую доску столешницы, как бы не ту самую, сломанную пополам, и прочитав название «Сила Тысячи Черепов», Рыжебородый расцвёл. И разговор пошёл куда осмысленнее.

Датчане примчали на следующий день. Норвеги – через один. К этому времени долетели и свежие вести от Полоцка.

Читал Витень, на правах адресата. Но вслух.

«Осада снята, Полоцку нет урона и вреда, живы-здоровы все, от семьи Чародеевой до последнего с выселок пастуха. Бдите на западных морских вратах, и пуще глаза сторожитесь лихозубов и слуг их, татей клеймённых, а равно как и заразы разной, описанной ранее. Князя ждём к концу лютеня – началу сакавика*».

* Лю́тень, сакави́к – древние названия месяцев, февраля и марта.

Слушали внимательно. И даже после, когда крепостной старшина хлебал морс, непривычный к исполнению таких радиоспектаклей на такую публику, молчали. Только многие себе тоже попить налили. Тут на столе черничный стоял, не было брусничного, Всеславова.

– Вон, стало быть, как выходит, – проговорил Харальд Свенссон, наследник датской короны.

От Свена приехал старший сын. Тот, которого при глубоко личных беседах конунг порицал и выпытывал у Всеслава, как тот ухитрился воспитать таких со́колов, как Роман и Глеб. Тот, что проводил времени поровну между гулянками и песнопениями в храмах нового Бога, отнимая его у воинской и любой прочей науки. И в церкви-то ходил только потому, что там было весело: красиво, всё блестело, и люди пели непонятные слова. Но после возвращения отца из похода к берегам бриттов и англов, парня как подменили. Не то слово ему волшебное отец сказал, не то от Чародея передал пару ласковых. Но теперь наследник датской короны уже был мало похож на себя же самого ещё годом раньше. И доспех ему в брюхе почти не был мал. Ну, почти.

– Так и выходит, да, – задумчиво протянул прибывший позже всех Олав. – Отстоял город, не будучи в нём. Думаю, его новый поход нас удивит так, как и прежний не удивлял.

– Надо в Полоцк мчать! – рубанул Хаген, привычно горячась.

Если бы Кондрат увидел то, на чём приехал ярл в Юрьев-Русский, то, пожалуй, непременно полез бы в драку. «Хрустнуло», как очень мягко сообщил Рыжебородый, там практически всё, а «починили» оставшееся так, что лучше было бы сжечь от греха, наверное.

– Подождём пару дней, гости дорогие, весте́й новых. Коли к концу седмицы не будет – сами уж решайте. Мне Лют велел тут сторожиться, я его ослушаться не могу, не хочу и не буду. Он допрежь Гната Рыси воеводой был, ещё Всеславову батюшке, покойнику, служил верой и правдой, – проговорил Витень.

Разорись хоть все до единого властители, короли, конунги и хёвдинги мира о необходимости мчаться куда-то и кого-то спасать – он бы и с места не сошёл. Это было ясно, как день. Матёрый старшина Лют верил и служил на совесть своему лучшему ученику, сироте, что раньше часто шипел по-рысьиному, прежде чем броситься в драку. И второму лучшему. Тому, с серо-зелёными глазами, который с самого детства как-то ухитрялся выводить так, что драка заканчивалась сама собой. Витень безоговорочно верил им троим, а ещё отцу Ивану и Буривою, чьи метки тоже стояли на шёлковой ленточке послания. Это означало, что духовные владыки слова воина полностью подтверждали и при написании присутствовали лично. Значит, были живы и здоровы.

Они дождались отведённого Витенем срока. За это время успев многое по делам торговым.

У каждого народа в Юрьеве-Русском была слобода, где всё велось точно так, как у них дома. Это поражало вновь прибывших. Это заставляло гордиться горожан. И задумываться, как и в тот раз, властителей союзных земель. Которые жили в привычных домах, ели привычную пищу. Но могли, выйдя за ворота подворья, зайти в такой же дом норвега, шведа, датчанина, степняка или бритта. Или руса. Там было гораздо лучше, если уж не врать. Но ни единая живая душа ни в одном из русских городов тем не кичилась и не выставляла перед гостями то, что у русов и стол богаче, и одёжа наряднее, и охрана злее. Расчёт был на то, что к нам дураки в гости не ходят, сами всё поймут. И либо выучатся да науки-придумки домой заберут, либо князя-батюшку попросят обучить, как уже бывало не раз.

К концу седмицы пришли вести, в которых не было ни слова тревоги или опасения. Но было несколько слов непонимания. Говорилось о том, что батюшка-князь покорил какие-то зе́мли на востоке и махнул в запа́ле куда-то на юг. А к Полоцку тем временем мчали по бескрайним снега́м лучшие ра́ти ляхов и чехов. Получившие, как и северяне, ранее известия о том, что город и семья брата Всеслава в осаде.

Это и определило развитие дальнейших событий.

– Он домой вернётся, а там – мы. Удивится, наверное. Но пьянка будет, как он говорит, грандио-о-озная! – уверял всех Хаген, грузясь на сани до Полоцка. Одни из нескольких десятков таких же. Буерака ему Витень так и не отдал.

Глава 13
Встреча и альтернатива

Родной город на следующий день встречал князя с дружиной, привычно высыпав за стены почти в полном составе. С высоты, с тех самых стен и башен, которых стало не в два ли раза больше, орали стражники, которым пост оставлять не велел долг и старши́ны. Буераки по широкому и чистому Двинскому руслу, укрытому толстым льдом, ехали медленно, хрустя и скрипя стопорами позади, мешавшими набирать ненужную сейчас скорость. Размеренно шли, чтоб успел люд честной выстроиться ладом на берегу, подготовиться ко встрече. Высокий помост, вроде того, на каком встречали их не так давно из похода заморского, был украшен лентами и еловыми лапами.

«По весне же?» – удивился Всеслав, услышав-почуяв в моей памяти моё сравнение с Новым годом.

«У нас первого января праздновали, в начале сту́деня-про́синца» – ответил я, найдя нужные определения в его воспоминаниях. Где год наступал в марте, когда Солнце и тепло побеждали в очередной раз Мару-Марьяну и Карачуна-Мороза, отправляя их на отдых до следующей зимы.

Когда «штабные» буераки замерли возле помоста, вкатив накатом по пологому подъёму взвоза, в Святой Софии Полоцкой зазвонили колокола. И тут же подключились к ним какие-то новые, каких доселе не слышали те, кто ушёл с Чародеем на восток. Народ в саночках озирался, ища источники звука. И находя. На высоких белых колоколенках выселок, что за Полотой, что здесь, с восточной стороны, что за рекой, на южном берегу, пели на разные голоса новые бронзовые символы веры и единства. Те, что собирали народ что на сечу, что на праздник. А фоном к ним звучали удары по дубовым би́лам – здоровенным плахам морёного дуба, висевшим на древних дерева́х в лесах по окру́ге. Этими звуками собирались к великим деревьям наши предки сотни и тысячи лет тому назад, когда бронзовых колоколов и духу не было. И это было потрясающе. Звонкий «Новгородский Язык» задавал тон, густо и как-то значительно, весомо. Его поддерживали малые колокольцы Софии. А уже им вторили с четырёх сторон новые и несказанно старые голоса. Певшие ту же самую песнь приветствия и возвращения, которая звучала одновременно и весело и торжественно, как никогда прежде. В толпе появились улыбки.

Всеслав поднялся во весь рост, стянул шапку и поклонился сперва городу перед ним, а после и на оставшиеся стороны. То же самое действие повторили все его воины, почти синхронно, пусть и с некоторой задержкой. Народ загомонил восторженно. Вернувшаяся рать слушалась великого князя, как пальцы на руке. Это и впрямь восхищало людей к такому непривычных, или привычных чуть меньше наших. По крайней мере, на лицах многих нарядных встречавших на помосте были заметны удивление и уважение.

– Здрав будь, Полоцк-град! Вернулся я, – начал Всеслав.

Он положил правую руку на рукоять меча, развёл плечи и говорил неторопливо, весомо. А шапку надел обратно – ветерок над берегом был приличный, с реки как раз, чтоб тем, кто выше стоял, лучше слышно было. Как по заказу. Только уши щипать сразу начинало, морозец был ощутимый.

– Со мною рать моя, дружина верная, домой возвратилась. Были мы в краю восточном, в стране Булгарии. Нету больше Булгарии-страны. Зато есть русский град Казань Великая, в том краю русском наиглавнейший.

Толпа начинала гомонить всё оживлённее. Вряд ли новости не успели добраться, конечно. И, скорее всего, граница союза, сдвинувшаяся направо после визита княжича Романа Всеславича, уже стала красной лентой на карте-стенгазете, а не зелёной, какой была отмечена изначально. То есть показывала на то, что союзные земли стали нашими. И это наверняка уже было обсуждено несколько раз, и не только в Полоцке. Но слушать лаконичный доклад от Всеслава от этого не становилось менее интересным.

– После на юг отправились, куда, как сказал Сырчан Шаруканович, сын друга и брата моего, великого хана Великой Степи, должны были приехать послы от далёкой страны Персии, что на восток ещё дальше лежит. На подходе ко граду Олешью, порту нашему южному в устье Днепровском, напали на нас бесы лихозубые, тайно, подло, как умеют они.

Шум приобрёл угрожающий оттенок. Здесь этих тварей с некоторых пор ненавидели люто, всей душой. Когда своими глазами видели, как ладились подлые детишек малых убить на глазах у родителей да родичей.

– Дюжину воев справных не уберёг я, люди добрые. Прибрал Бог их, сразу же одесную от себя поставив, и в том сомнений нет и быть не может. Каждый тот ратник сотни стоил. Виру с ворога я взял, как Правда наша велит.

Голос Чародея стал ниже и глуше. А, соединившись с моим, зазвучал и вовсе тревожно для слушателей.

– Только вот не стали мы с ратниками виру ту золотом да товаром разным принимать. Приняли кровью да жизнями вражьего воинства. Вышли в ночь глухую, лютую, вьюжную, наши саночки ко трём городам повдоль северного берега моря Русского.

Пауза была долгой. Но народ молчал, понимая, что за ней будет что-то явно очень важное, произнесённое этим завораживающим и пугающим «сдвоенным» голосом.

– Нет больше там городов ромейских. Нет и воинов в них. Нет кораблей великих, вроде тех, что тогда на наши по пути с Полоцка-Задунайского домой напасть ладились. А есть там земля чёрная, с какой дюжине гроз-дождей золу да пепел не смыть. Есть курганы высокие, где всё, что от силы вражьей осталось, в земле нашей лежит. Есть ряд-договор, что с восточным соседом, с Персией, заключили мы, о вечном мире и дружбе. А за морем лежит держава ромейская, да не так лежит, а дрожмя́ дрожит! Напустилась на них оспа чёрная, выпал прежде им непогожий год, а теперь пришли наши ратники. И дрожит Царьград пуще прежнего, да на Русь глядеть зарекается. И так будет впредь с каждым ворогом!

Последняя фраза раскатилась над белыми полями, рекой, разгорячённой толпой, грянувшей в ответ: «Любо!».

– Прости, честной град-Полоцк, что не всех сынов твоих уберёг я. Винюсь тебе в том, не таясь и душой не кривя, как и заведено. Коли дашь от ворот поворот мне – приму волю твою!

Народ поднял вой, где сперва ничего не разобрать было, а после, будто по мановению незримого дирижёра, крики превратились в общее скандирование:

– ВСЕ-СЛАВ! ВСЕ-СЛАВ!!!

Дав толпе поорать вдоволь, на помосте от общего ряда встречавших выступили вперёд две фигуры. Отец Иван с Буривоем.

– Про восточный край мы наслышаны, принесли о том вести те, кто стоял там с тобой, княже. Супротив тысяч булгар вышла рать твоя, да ни одной души русской не сгинуло! Великое чудо Господь явил, помогли Боги Старые! – голос патриарха полетел над головами ничуть не слабее недавнего колокольного перезвона.

– Сберегли Они ратников, – вступил Буривой. И его хрипловатый рык не был слабее и звучал ритмично, звонко, как те дубовые би́ла. – А в том бою, что Олешье видело, всей рати суждено погибнуть было. Со всего мира, почитай, подтянулись твари змеезубые, недобитые! Но и тут, видать, Боги уберегли. Спас Господь!

Мне было странно слышать слова волхва о Белом Боге, и патриарха Всея Руси – о Богах Старых. Но у Всеслава, и, кажется, у любого из тех, кто стоял сейчас на берегу Двины под стенами Полоцка, это никаких вопросов не вызывало. Это было удивительно. Но было именно так. Здесь, людям этого времени, наверное, гораздо проще было принимать новое на веру, особенно если так советовали в один голос той веры главные столпы. И не было в простом народе ни желания, ни стремления, ни умения подвергать их советы сомнению и прочим критическим мышлениям.

– Про поход на юг пока вестей не было. Никак и впрямь твои саночки крылатые, княже, быстрее птиц небесных летают? Долго ли от Олешья сюда шли? – уточнил патриарх.

– Четыре полных дня, отец Иван, – ответил великий князь совершенно честно. Понимая, что просто так ни один из этих корифеев в подобной ситуации лишнего слова не скажет. И пояснил на всякий случай, – Могли вчера поздним вечером вернуться, да решили, что не дело это – народ по темноте да морозу гонять. И сами, правду молвить, стоми́лись походом. Заночевали у дядьки Василя в Витебске, а утром с Солнышком домой двинулись.

Патриарх кивал и поглаживал бороду с совершенно довольным видом, как и Буривой рядом. А вот в толпе и на помосте среди первых лиц встречались и недоверчивые, и восхищённые. За четыре дня с устья Днепра до стрелки Двины и Полоты – это было невероятно. Примерно так же, как за девять дён от Казани до Олешья. Только ещё круче.

– Обогнали вы, вои добрые, русские, славу свою. Прежде вестей самых скорых вернулись. Тогда вам и ответ держать, вам и правду сказывать. Словом града Полоцка, словом земли Русской, люда доброго, принимаем тебя, великий князь Всеслав Брячиславич, с почётом и уважением! – тот самый, «массового поражения» голос патриарха сработал на толпу, как запа́л на заряд громовика: полетели вой, топот, крики и шапки в небо.

– Мне же дозволь представить тех, кто встречать тебя из похода прибыл. А прежде, прознав про беду нашу, про то, что грозить самому́ Полоцку взялась падаль лихозубая, себя не щадя на подмогу ринулся, – продолжал отец Иван, когда народ чуть подутих.

– С союзных земель северных примчали рати Хагена по прозванию «Тысяча Черепов» от свеев, Харальда Свенссона от данов, Олава Харальдссона от норвегов. С союзных земель закатных привели воинов короли Вратислав Брячиславич от чехов и моравов да Болеслав Казимирович от ляхов. С союзной земли южной пришёл король Шоломон Андреевич от мадьяр.

По мере представления, вожди выступали на шаг вперёд и сдержанно кланялись Всеславу. Тот отвечал таким же уважительным поклоном каждому из них. Братья, друзья, союзники подтвердили ту памятную договорённость во Владимире-Волынском, о том, что не только за кордон «за зипунами» готовы ходить вместе, но и на помощь прийти могут, случись беда. Да даже и не случись, как на этот раз.

Толпа гомонила оживлённо и бодро. Сроду нигде такого не бывало на русских землях, чтобы такая сила ратная собиралась за столь малое время. Да, основную массу войск правители отослали обратно, узнав и удостоверившись, что осада и впрямь снята, что Всеславовым ничего не угрожает. Сами же добрались до Полоцка, чтобы встретить Чародея дома и рассказать ему о том лично, честь по чести. Великий князь смотрел на них и думал о том, что Ставру, пожалуй, надо какую-нибудь премию выписать. Это его была задумка о том, чтоб в острожках тех, вроде Ставрогнатово, собрать припасов не на сотню, а гораздо больше воинов. Рысь тогда привычно скандалил с безногим, уверяя, что сгноить мясо и муку́ можно и тут, не возя их по непролазным и заповедным лесам. Дед же, удивив тем, что не стал как обычно лаяться и ругаться, объяснил, что приготовленные и упакованные по Всеславовой науке горшки с тушёным мясом и стопки сухих пресных лепёшек храниться могут аж до морковкина заговенья, а запас сроду ни есть, ни пить не просил. В отличие от живых ратников, которых хлебом не корми – дай мяса пожрать. Гнат плюнул тогда и спорить не стал, только посмотрел на безногого необычно, взглядом, в котором подозрение сочеталось с уважением.

– Мои вам, дру́ги, поклон и признательность за веру, честь и правду! Рад видеть каждого из вас, рад приветствовать на земле русской, во стольном граде Полоцке. Рад буду и чашу поднять с вами, – торжественно сообщил Всеслав. На последних словах со значением посмотрев на духовных отцов, дескать, не май месяц на дворе, пора сворачивать горячую встречу на морозе. Ну, или хотя бы перенести её куда-нибудь, где не так дует и не начинает сыпать мелкий снежок.

– Встречай великого князя, Полоцк! – первым опомнился одноглазый волхв, в силу менее богатой комплекции явно замёрзший сильнее патриарха.

– РУ-У-УСЬ!!! – завопил, кажется, весь берег: каждый из жителей и гостей, крепостные стены, причалы, лабазы и даже снег. А в ответ полетел переливчатый хищный вой истосковавшейся по родному логову стаи оборотня-князя.

За столами посидели недолго, «чисто символически», как говорили в моё время. И разговоров важных и ответственных практически не было, все их решили отложить на следующие дни. Так, парой слов буквально перекинулись, прежде чем перейти в привычную и родную залу заседаний Ставки, узким составом.

– Здоров ли отец? Жаль, что не могу обнять его, – спросил Всеслав у Харальда, принца датского, параллельно с интересом пролистывая историю Гамлета в моей памяти.

– Хвала Богам, отец жив и здоров, – ответил тот с вежливой настороженностью. К которым вынуждало всё, что говорили об этом диком князе диких русов, и то, что довелось уже увидеть своими глазами и услышать своими ушами. – В землях Генриха случилось несколько… происшествий, в силу которых церковникам стало там… немного неуютно.

– Мы старались, – скромно, но бестактно влез Рысь, согласно кивая. Ставр покосился на него неодобрительно, но тоже кивнул.

– От Гамбурга и Бремена они потянулись на север, решив, вероятно, усилиться в наших краях. С ними тоже было несколько этих, как вы их зовёте, лихозубов. Но Боги не попустили свершиться злу. А трое твоих воинов, что остались в охране отца твоим приказом, показали уверенное превосходство громовика над словами святой молитвы и любыми ядами. Только тронный зал придётся немного… новый построить, – продолжил королевич, деликатно «не заметив» Гнатовой фразы.

– Но жизни и здоровью отца ничего не угрожает? – это Всеслава по-настоящему заботило. Старому викингу ничего не стоило ринуться в драку со змеезубыми демонами самостоятельно. Мог и под обстрел попасть.

– Нет, с ним всё ладно. Он просил меня переговорить с тобой насчёт этих громовых зарядов. Мы бы взяли. И приняли твоих латгалов, лучших стрелков, чтобы перенять науку. Но об этом, наверное, лучше позже. Ты, верно, устал с дороги. Четыре дня, это же немыслимо, – он покосился на карту на стене большого зала, где нарисовали маршрут недавнего похода. Золотом, не скупясь.

– Обсудим, Харальд, – кивнул Всеслав. – Будут и заряды, и Янко отрядит десяток лучших.

– Хилые твои санки! Я до Юрьева-Русского еле дотянул! – скандально заявил Хаген, топорща рыжую бороду.

– А ты б ещё две сотни к ним привязал верёвками! – вспылил Ставр, сидевший рядом. Откуда только и успел узнать всё?

– А про то, что к буераку нельзя ничего сзади крепить, речи не было! – вскинулся «Тысяча Черепов».

– Да не сто ж рыл на лыжах, Хаген! – подключился в защиту старого нетопыря молодой. Ну, относительно молодой.

– Так и надо было писать на бересте, как Всеслав говорит, русским по белому: столько-то можно, а сверх того – уже нельзя! – гордо и довольно скрестил на груди рыжебородый, уверенный в своей правоте.

– Я отправил войска ко Вратиславу. С востока и с юга никого не оставил, усилили западные рубежи. На севере продвинулись почти до Эльбы. Если выйдет устье перекрыть так же, как с фризами, то станет Генриху, как ты говоришь, кисло, – Болеслав, король Польский, скорее отчитывался, чем советовался.

– На моравских землях спокойно? – уточнил Чародей. И кивнул удовлетворённо, когда оба короля, чех и лях, разулыбались совершенно одинаково.