Текст книги "Воин-Врач VIII (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Примерные наброски, «черновичок» операции набрасывали Всеслав с Рысью ещё на пути домой из Юрьева-Русского осенью. Вдоволь наслушавшись историй от торгового и простого народа о том, как по-немецки методично и настойчиво копил денежку для нападения на злобных славян германский император. И как не отказался от своих планов даже после показательных выступлений русских воинов в Гамбурге и Бремене.

Операцию по вербовке Фридриха, слуги покойного ныне Удо, графа Штаденского, как и эвакуацию его семьи на дружественные земли севернее Бремена, планировал и проводил Лявон, от начала до конца, во всех деталях и подробностях. Включая картинки, карандашные эскизы на драгоценной бумаге, где были изображены три дома: один возле площади, второй поближе к порту и третий, стоявший на выселках Юрьева-Северного, который в землях Генриха по старой памяти продолжали упорно именовать Шлезвигом. Один из Лютовых пару раз водил младшую дочку к Лесе-княжне, учиться рисованию, там и сам нахватался, подивившись тому, что учиться и впрямь никогда не поздно. Бывшая Туровская сирота показала, как держать уголёк или дорогой свинцовый карандаш, как примечать линии и углы, под какими уходили к окоёму-горизонту очертание домов и крепостной стены, как лёгкими касаниями-штрихами показывать, где светлая сторона, а где тёмная. Острый глаз, твёрдая рука и профессиональная память розмысла-разведчика помогли в новом непривычном деле. Портреты у него не получились, зато в пейзажах, а особенно в изображении городских сцен, он был очень хорош. Это здо́рово выручало по службе. Хоть сначала и пуга́ло. Когда в том же Бремене группа высадилась под видом экипажа торговой лодьи, все замерли, разинув рты. Увидев своими глазами в точности то, что на инструктаже-наказе было нарисовано на большом куске холста: причалы, стену, ворота, своды собора за ними.

– Во Федька даёт! Один в один же! – восхищённо прошептал один из них.

– Ру́ихь*, – прошипел тогда Лявон, чтобы не раскрывать группу дальше.

* Ruhig – (нем.) тихо, спокойно.

Но пользу от картинок Федьки, Алексеева сына, с той поры признали все. Признал её и Фридрих, старый слуга графа. Он до последней минуты не верил в то, что за сделанное им дикие русы рассчитаются тем, чем было обещано. Их главный, велевший звать себя Леоном, положил тогда на доски стола виртхауса, трактира, три картины, три разных дома.

– Выбери тот, где ты будешь жить со своей семьёй, – спросил Леон у графского камердинера. По выговору его можно было определить южанином, возможно, венгром или болгарином. Но точно не русом.

Фридрих тогда думал долго. Он тянул из большой кружки пиво и вслушивался в трактирный гомон и гул. Он очень боялся. Но выбрал дом между лесом и бухтой Шлей.

А когда увидел его своими глазами, стоило утреннему туману чуть разойтись над осенней тёмной водой – вытащил из-за пазухи кожаную трубку, достал и бережно развернул рисунок, сравнивая и не находя отличий. Упал на колени на дно лодьи и заплакал. Как и вся его семья. Они до последнего не верили, что русы не обманут. Хоть и слышали о том, что эти не лгут никогда. Им не позволяют древняя Правда и Честь. И наказ их вождя, самого́ жуткого Чародея. При упоминании которого глаза любого из русских загорались какой-то светлой верой, надеждой и благодарностью.

Глава 6
Волчья внешняя политика

В Гамбурге же тогда отметилась группа Корбута. Идея того, чтобы так оригинально украсить, нарядить даже, створки ворот кафедрального собора в два куска пробста-настоятеля, отца Либентия, принадлежала ему самому́. Художников-рисовальщиков у него в отряде не было, вот и пришлось импровизировать без переноса городских пейзажей на бумагу. С натурой, так скажем, работать. Но вышло вполне убедительно. А уж княжий знак да волчий след из Гнатовых любой нарисовал бы и с закрытыми глазами.

Закрепляя и развивая успехи наших нелегалов, Ставр и финальную пакость для императора планировал с учётом этих двоих. И те слова, что вырвались у Всеслава при первой встрече с персидским спецпосланником, о том, что со стороны Генриха было крайне любезным стянуть так много золота ближе к нашим границам, были сказаны с прицелом на будущее. На близкое будущее. И на всякий случай – без конкретики, к каким именно рубежам Руси тянулись германские золотые ручейки и речки.

В том плане наглым было абсолютно всё. От времени на подготовку и планирование до ожидаемого ущерба для империи. Даже не вдаваясь в детали очень глубоко, Всеслав, занятый кучей других дел, понимал: после такого щелчка по носу Генриху будет тяжело встать на ноги. Ду́ши у нас всегда были широкими, силы в одном теле хватало на двоих, а людей верных и знающих с каждым днём становилось всё больше. Поэтому щёлкнуть мы могли – будьте любезны. Так и вышло.

Абу был бы крайне удивлён, узнав, что точки сбора золота, которые Чародей назвал ближними к русским границам, располагались в Майнце, где Майн впадал в Рейн, и Регенсбурге, где в Дунай на северном изгибе впадал Ре́ген. Или Рёген, как его звали раньше. Река, бравшая начало в дебрях Богемского леса на землях чехов, одна из тех стародавних дорог, по каким давным-давно расселялись с севера и востока люди славянского племени на юг и запад. Буривой говорил, что на месте Регенсбурга стояло раньше поселение не то Ратибо́рово, не то Радабо́рово. И жившие там люди баварцами себя не называли. Потом, много позже, были кельты, римляне, маркоманы. С тех пор утекло много воды. По тем самым рекам, которым было и оставалось совершенно всё равно, как называли и называют их суетливые двуногие на суше по обоим берегам.

Эти два города, Майнц и Регенсбург, были не на границе с Русью. Они и от Чехии с Польшей были не близко. Но об этом великий князь не упомянул.

В изложении Лявона, в Майнце было скучно и быстро, никто толком ничего и понять не успел. В полночь разнёсся над богатым городом хриплый волчий вой. Стража, до боли вглядывавшаяся в непроглядную тьму, ослепла разом, когда над их головами с грохотом лопнуло небо. И обрушило на землю пламя, сопровождая огненный дождь ужасавшим свистом и бесовским хохотом. Но за звуками взрывов они скоро уже перестали различаться.

Основных целей было три: дворец архиепископа, имперское казначейство и городской собор. Как скучно доложил Лявон, цели были отработаны согласно приказа. Собор, может, лет через пяток и починят. Дворцу на ремонт не меньше десяти годков понадобится, если деньги будут. Но их не будет. Потому что вместо казны Генриховой осталась там больша-а-ая яма. Как говорил мой старший сын: «если деньги мерить кучками, то у меня – ямка». Вот и императору досталась его собственная ямка. Зато большая.

Полыхавший город был занят чем угодно, кроме преследования. И кого там ловить? Чёрные тени, которых не брали стрелы? Которые проходили рядом с оружными и доспешными стражами, и те падали наземь мёртвыми, и ещё очень удачно, если не разваливались на куски? А после того, как, охнув, осели один за другим три городских моста, стало совершенно ясно: тут и по чистой воде никого никто бы не догнал. Тем более сейчас, когда в ней среди льдин дымились сотни пудов камня, который соединял раньше берега рек, а теперь намертво блокировал подходы любых лодий, кроме самых мелких плоскодонок.

Кто-то божился, что по льду вверх по Рейну улетали с небывалой скоростью не то лодки, не то сани под странными угловатыми парусами. Правда, эти очевидцы уверяли, что поднимались те паруса прямиком на небо, где встречал их с улыбкой древний Бог грозы. Им не верили. А следы буеров по льду затянуло снегом, что зарядил под утро.

Буераки поднялись выше, перегрузились, разобрались на запчасти и разъехались в разные стороны, превратившись из транспортных средств в груз. Скучно и уныло лежавший рядом с залитыми смолой бочками, в которых, судя по запаху, была солёная рыба. А на самом деле – императорская казна, хранившаяся в Майнце.

Огромный чёрный след волчьей лапы на развалинах дворца заметили, едва чуть расцвело. Тогда же обнаружили и знак Всеславов на уцелевшей стене собора. И щит с тем же знаком, прибитый над восточными воротами. Створки которых превратились в щепки и золу. Жители, испуганно озираясь, шептались о том, что в бедных кварталах никого не пожгло и не зашибло. Гнев Божий прошёлся по церковникам, торговцам и ратникам, спалив склады и причалы. Ну, и по императору, конечно. Ещё как. Торговцы выли и рвали на себе последние волосы, считая убытки. Святые отцы стенали и молились на развалинах. В том, что империя бережёт жизни и имущество своих подданных, уверенности не было ни у кого. Как и в том, что и где сгорит или взорвётся на следующую ночь. Поползли слухи, что дворец Генриха эту тоже не пережил.

Но это были просто слухи, распространяемые напуганными жителями Майнца. Резиденция императора стояла, как и прежде. А вот в далёком Регенсбурге в ту чёрную для германской римской империи ночь поменялось многое, включая ландшафт.

Корбут прибыл в город с первой группой, в которую помимо него и ещё девяти нетопырей входило лицо довольно неожиданное. Морда даже. Здоровенная черноглазая тёмная лысая личность с перебитым носом, которую наши уже давно перестали пробовать называть «Лысым» или «Эй ты!». Моисей, наш англо-иудейский шпион, после той истории на лодье крепко сдружился со Стёпкой и многими другими ребятами, и вполне привык отзываться на «Мишку». А Маланья, нынешняя полоцкая зав столовой, звала его нежно, Мишаней.

Мишаня в грязной рванине прошёлся по торговым рядам и вернулся к ожидавшему в тёмном закутке Корбуту в сопровождении троих граждан, вид имевших весьма тревожный. Как можно было сочетать национальные черты с о́бразами лютых душегубов, он объяснить не смог, но мы и не выспрашивали особо. Его интуиция, как и удачливость, ни у кого сомнений не вызывали с той самой поры, когда одна единственная его случайная пьянка в богатом кабаке Эстергома обернулась внешнеполитической победой. Когда на другой день после ужина с Данькой-медведем он обедал с королём Венгрии.

Через тех троих, выглядевших опасными и сильными, ушло послание Всеслава к тем, о ком знали считанные единицы. К тем, кто формировал и контролировал финансовые потоки на правом берегу Рейна, от Альп на юге, до того места, где река разливалась на множество рукавов, крупнейший из которых фризы называли Ваа́лом. В Регенсбурге жило и трудилось много, очень много Мишаниных соплеменников. И многим из них, как признавался Ставру Абрам, «было сильно нехорошо от того, шо какой-то поц-император мешает делать свой скромный гешефт уважаемым людям, каким был должен много золота ещё его прадедушка, старый жулик».

Послание, предварённое сбором сведений и проработкой нескольких вариантов, было лаконичным. Великий князь Полоцкий и Всея Руси Всеслав Брячиславич имеет сказать следующее: со дня на день тут станет жарко и громко. Очень жарко и очень громко. Если кто не понял с первого раза, то второй раз понимать будет уже некому. У вас есть долговые расписки Генриха. У меня есть те, кто успеет доставить вас, ваши семьи и нужный груз на выбор в Люблин, Краков, Эстергом или Полоцк-Задунайский. Расписки готов у вас купить, но по номиналу, без страховой премии. Где находится Полоцк-Задунайский, расскажет мой сотник Корбут. Что такое страховая премия, и чем именно это наверняка будет вам очень интересно, расскажет княжич Глеб Всеславьевич, о котором вы наверняка слышали. На раздумья два дня, время пошло́. Кто расскажет Генриху – сам виноват.

Видимо, то реноме, которое имел Чародей в деловых и политических кругах даже на таком расстоянии от родных земель, помогло очень уважаемым людям сделать себе выводы с удивившей их самих скоростью. Две семьи выбрали Краков, три – Эстергом, ещё три – дальний дивный город на границе с богатой Византией. Люблин не выбрали – далеко и холодно. Народ, принимавший участие в очередном Исходе, организованном, не сказать – спровоцированном Всеславом Полоцким, был в массе своей пожилой, степенный, обременённый помимо возраста ещё и кучей болячек, свойственных ему. А ещё массой очень разной информации, за которую они наверняка ожидали получить прилично золота. И это не считая толпы мужиков, баб и детей всех возрастов. Но, отдать должное, дисциплина была на уровне: ни хая, на гвалта, ни прочего шухера-гармидера никто не поднимал.

И когда баварцы проснулись, потянулись и пошли обычным утром по своим баварским делам, то очень удивились, не найдя на своих местах ни привычных менял, ни шустрых мальчишек-посыльных, на знакомых с детства лавок на торгу. Нет, сами лавки были. В некоторых даже сидели приказчики из местных. Но вот о том, куда делись все до единого иудеи из города за одну ночь – не знали даже они. Поползли слухи о том, что дело явно нечисто, и без колдовства точно не обошлось. К вечеру Регенсбург был встревожен и очень напряжён, от наместника императора с епископом, что заперлись во дворце, до последнего водовоза. Они, водовозы, кстати, напугались самыми первыми.

Огромный мост, гордость и стратегическое преимущество города, рухнул. Грянул майский гром, такой нежданный в феврале, и веселье покатилось по улицам. Но не сразу. Сперва отработали миномёты и снайперы. Епископский дворец рухнул, похоронив светскую и духовную власть в общей братской могиле. Собор устоял, но из двух пятнадцатиметровых башен, красивых и величественных осталась только одна. Ну, почти вся. Под прикрытием стрелков сперва из собора, потом из городской казны, а почти под утро и из тайных подвалов-казематов крепости вытащили всё золото и серебро. Много. Очень. Старый иудей, прежде чем отъехать на ПМЖ на Адриатическое побережье, раскрыл Корбуту секрет того, что именно таили неприметные каморки глубоко под крепостными валами. И, вновь удивив себя самого́, сделал это совершенно бесплатно, не выторговав ничего взамен. Опыт прожитых лет словно орал ему в оба глухих уха: Изя, с этими не до гешефта! Живым бы вырваться!

Удивив и этих репатриантов-релокантов, русские воины сопроводили их до дивных саней под парусами, в которых ждали другие русские воины. Они и доставили такую тьму народу до выбранных старейшинами городов. Где помогли разгрузиться и поселиться в не таких богатых, как прежние, но вполне уютных и безопасных домиках третьи русские воины. В Чехии, Венгрии и на берегу тёплого далёкого моря, за которым таился в ды́мке Вечный город Рим. Таился и дрожал.

Конечно, всё золото пере́ть домой никто и не думал, основную массу припрятали, передали с датскими, франкскими и венгерскими торговцами, часть оставили в попутных хуторках-крепостицах, вроде Ставрогнатово. В плане первым приоритетом по-прежнему значилось вернуться живыми, сохранив как можно больше мирного населения. Да, германского. Но мирного. И это тоже сыграло неожиданно на́ руку: в слухах, что не просто ползли по империи, а маршировали по ней стада́ми бешеных слонов, в этих краях сроду не виданных, отмечалось отдельно то, что русский Чародей и его демоны не воюют с простым людом. Они, в отличие от имперских, не вешали, не пороли кнутами, не били палками и не забирали последние гроши. И эти новости должны были со временем ударить по Генриху сильнее, чем известия о нападениях на Майнц и Регенсбург. Хотя тяжело было даже представить, что могло быть оказаться ещё хуже.

Из собираемого второй год золота у императора осталось меньше четверти. Свидетельства о долгах династии Салиев, хранимые богоизбранным народом десятилетиями, оказались утеряны. И даже думать было больно о том, кем они могли бы быть найдены. После пожаров на складах гарнизоны остались без броней и припаса, а торговцы – практически без штанов. Народ уходил из больших городов. Всех, не только тех, что подверглись нападениям. Многие тайком пробирались на восток, к ляхам и чехам, на север, к ваграм и датчанам. Князья, герцоги и графы отказывались приезжать на съезды. Ну а как тут не бояться, если враг умеет лить с неба огонь, рушить соборы и мосты, поджигать с четырёх сторон города быстрее, чем умелый арбалетчик успеет выстрелить трижды! Положение императора оказалось незавидным, если уж честно не сказать – плачевным.

Предпоследняя новость из Полоцка была от Глеба. Фризы собрали золото. Собрали и передали с дежурившими в их бухтах руянскими драккарами. И поклялись до лета вернуть на Русь всех, кого продали, и кто готов был воротиться домой по зову князя-оборотня. Глеб сообщал, что приготовил три пути, какими можно было включить фризов в нашу торговую систему. Но выбирать один будет только с отцом лично. И желал Божьей помощи.

Последней новостью был листочек, размером с привычный мне тетрадный, на котором были обведены красным карандашом крошечные ступня и ладошка. А внизу стояла приписка: «Возвращайся с победой, сокол ясный!». От знакомого почерка потеплело на сердце у Всеслава. От картинок защипало в глазах у меня. Точно такие же присылала в Кабул мама. Старший сын тогда жил в Союзе с ней. Мы с женой выполняли интернациональный долг. Она после каждого такого письма плакала всю ночь.

– Много, говоришь, добра у Генриха утянули? – спросил великий князь Корбута, откладывая листы. Перевернув лицом вниз, потому что от последнего я не мог отвести взгляда.

– Откуда у них, дикарей закатных, добро, княже? – развёл руками нелегальный разведчик. – Золото одно на уме. А теперь, я так мыслю, ни ума, ни золота.

– Верно мыслишь. С умом-то и прежде было негусто, а нынче, знать, и вовсе как отрезало, – задумчиво проговорил Всеслав. – Что ещё из важного поведаешь?

– От Свеновых да Фоминых подарочки спробовали, знатные! Как и додумались они только одно железо в другое пихать?

Видно было, что подробностей технологического решения наши чудо-кузнецы и металлурги не раскрывали даже знакомым. А вот о том, откуда у них взялась мысль, как переставить буераки на колёса и сделать так, чтобы вся эта городьба могла ездить, не ломаясь на каждой кочке и первом повороте, Чародей знал прекрасно. От меня. Поэтому и оси были стальными, а не деревянными, и втулки колёсные со стальными вкладышами, и сами колёса красовались блестящими железными спицами, что сливались в серые круги на скорости.

– И быстро, говоришь, катят те подарочки? – заинтересованно уточнил великий князь.

– Ну, с коньками-то не сравнить, понятное дело, но по ровной дороге даже на лёгком ветерке выходит быстрее, чем на тройке, – уверенно ответил Корбут. – А ведь их ни поить, ни кормить не надо, отдыха не требуют, пока кормчие-водители не устанут. И чин-набор невелик, и дел-то всего: колпак снял, войлочный бублик вынул, жиром залил – и едь себе дальше!

Да, это было важно, и это со Свеном и Фомой обсуждали дольше всего. Буераки должны были получаться элементарными в обслуживании и неубиваемыми, как нетопыри. Так появлялся хоть какой-то экономический смысл в их массовом производстве. Потратить столько редкой в этом мире и дорогой стали на игрушку могли себе позволить очень немногие. Всеслав мог. Но только потому, что был уверен в том, что это не игрушки. И рейд на Булгар, ставший Великой Казанью, смелые ожидания оправдал полностью. А теперь, имея возможность быстро заменить стойки с полозьями на колёсные, мы могли себе позволить при необходимости воплотить и Гнатову мечту: подкатить с шиком под стены Царьграда и обрадовать ромеев из миномётов. Вот только необходимость та должна была отпасть со дня на день. Если, конечно, не выяснится внезапно, что прибрежный лёд не дотягивался ни до Одессоса, ни до Деултума. И что Ставр с Рысью будут вынуждены работать по другим вариантам. А их оставалось всего два: подойти на расстояние гарантированного поражения на лодках или пешком. И оба они виделись нам со Всеславом сейчас крайне неудачными.

Глава 7
Похерить Херсонес

Волнение выдавать было нельзя. Поэтому Всеслав был собран, сдержан и сух сильнее обычного, гораздо сильнее. Это замечали даже те, кто знал его давно, как те же Вар, Тит или Корбут. И все они прекрасно понимали князя. Именно его волей умчали в ночь воины, без дозора, без разведки, по чистому ледяному полю, где и не спрячешься никак, приди нужда. Ясно, что догнать буераки было не под силу самым резвым жеребцам. Ясно, что долететь до них, шедших далеко от берега, не смогла бы самая меткая стрела. Но легче с того не было. Волей князя воины ушли в ночь, в ту сторону, где из друзей были только ветры, Стрибожьи внуки, да Дед-Солнце. И надежда была вся только на себя самих. А ещё на удачный расчёт и колдовские придумки Чародеевы.

С таким же примерно настроением и в такую же точно ночь выходили из Олешья и мы. Во втором штабном буере сидел собранный и бледноватый, кажется, Малик-Шах. Он ехал там третьим стрелком. Двумя механиками-водителями – двое Титовых, основными стрелками – его личные телохранители, что стреляли вполне по-Яновски. Сам латгал-сотник, по крайней мере, их результатами и скоростью, с какой они освоили подарки, дальнобойные самострелы, остался вполне доволен.

Хотя, нет. Ночь была темнее. Вчера ещё хоть как-то блестел слабый узенький серпик убывающей Луны. Я вспомнил, как давным-давно учила меня мама: если «рога» смотрят направо, и похоже на букву «С» – смерть, то месяц убывает. А если рога влево, и можно, приложив палец или проведя линию мысленно, «дописать» букву до «Р» – рождение, то месяц растёт. Сегодня палец прикладывать было некуда. Новолуние, темень кромешная. Но Всеслав велел считать это добрым предзнаменованием. И мне велел, и себе самому.

Буераки сорвались с места, как застоявшиеся кони. Город остался позади почти сразу же. И началась гонка.

Ветер был удачным, и скорость получилось набрать хорошую. Вышли из устья Днепра и полетели вдоль левого берега, ориентируясь по звёздам и компасу. Да, плававшие в масле кусочки магнитной руды теперь были много у кого из наших. Был и у Всеслава, конечно. Вскоре заметили и огни костров, направившись к ним прямиком. Заметённый снегом Ти́тов ратник махал руками, указывая обнаруженное и подготовленное позавчера место для перехода. Неширокий, версты три, перешеек перемахнули мигом, пусть и значительно медленнее, чем до этого. А за ним открывался в полной широте своей оперативный простор Русского моря. «Как ты там говорил? Мы вышли в открытое море!» – пропел про себя Чародей. Опасения и озабоченность сменялись азартом и куражом, и я чувствовал совершенно то же самое. И это было неописуемо.

Лёд был по-прежнему крепок. Ясно, что штабные буераки не летели впереди всех сломя голову – головной дозор из самых остроглазых Ти́товых летел на пределе видимости. Если бы не наши чудо-светильнички, что время от времени моргали впереди, когда с них сдвигали защитные кожухи, можно было бы и заблудиться, пожалуй. Но не вышло. Зато удалось срезать прилично по заливу, не крутясь под самым берегом всё время.

То место, где в моём времени находилась Евпатория, пролетали, когда уже заметно светало. Да, Солнце не вышло ещё даже на треть, но менее красиво от этого вокруг не становилось. Хоть и не за красотой ехали, а на лицах бойцов нет-нет, да и проскакивало восхищение. Да, рассвет на море прекрасен, тут и говорить не о чем. Только не для ромеев, и не сегодня. Им это утро запомнится совершенно иначе. И говорить об этом начало́ ещё по ночной темноте алое зарево на западе. Хотя заревом его считали только мы со Всеславом. Остальные опасливо оглядывались, крестясь или шепча обережные наговоры, на то, как само Солнце, кажется, наладилось было вставать не с той стороны, впервые в жизни, впервые в истории. И было успокоились, когда привычно зарозовел край окоёма прямо по курсу. Но напряглись снова, разглядев над закатным берегом Русского моря чёрную дымную колонну, уходившую под самое Вечное Синее Небо. Я попробовал вспомнить формулу, по какой учил в школе физик определять расстояние до объекта. Там было что-то про кривизну земной поверхности и высоту над горизонтом. Вспомнил, наверное, неточно. Потому что получилось, что разглядеть за полтысячи верст хоть что-то можно было лишь в том случае, если это «что-то» высотой километров в пять-семь. Чистый морозный воздух и утренняя прозрачность надо льдом и морем позволяли, вроде бы, верить глазам без опаски: да, ночью там еле различалось зарево, отражавшееся, наверное, в облаках. А сейчас виден дым. Но умом понимать всё равно было тяжко. Это чего ж там так бабахнуло-то, что и здесь видно? Хоть бы живыми вернулись парни, обороните, Боги! Но думать об этом мы со Всеславом друг другу не позволяли. Некогда отвлекать Их. Да и самим есть, чем заняться.

Херсонес – красивый город. Величественный и монументальный дворец стратига с потрясающим, наверняка, видом на море. Могучие скалы, с которых пристально смотрели на воду дозорные башни. Храмы, базилики, здания старинной, римской ещё, постройки. Огромный порт, больше, чем наш в Олешье. Да, пожалуй, наш и в Киеве, на Почайне, поскромнее был. Одних военных кораблей, дромонов этих, на берегу стоявших по зимнему времени, десятка два. Здоровенные, заразы. Красивый город Херсонес. Был.

Флажки на мачтах взметнулись ввысь, и буераки, не сбавляя хода, разошлись широким серпом, как будто месяц упал с небес и катился теперь по льду ко спавшему городу. Думать о том, растущим был тот месяц, или убывающим, нам с князем было некогда. Он успел только отметить, что на волчью пасть наше продвижение тоже было похоже. Я согласился. Месяцем так точно не укусить было, как мы укусили.

По знаку флажков взмыли ввысь, в прозрачно-лазоревую чистоту зимнего неба, три дымных хвоста, различимых едва-едва. А вот облака чёрного дыма, с грохотом распахнувшие над спавшим Херсонесом жуткие мрачные крылья, видны были вполне отчётливо. И нам здесь, и им там. Причём, «им там», это не только просыпавшимся в ужасе ромеям. Но и тем, кто ждал этих знаков вторые сутки.

Прокляв в очередной раз отсутствие привычных часов, я покосился было на левое запястье. И, разумеется, не обнаружил ни их, ни его. Боевую рукавицу и кольчужный рукав Всеславовы увидел, а вот зелёного циферблата и прямоугольных стрелок – нет. И «отошёл» на всякий случай подальше, опасаясь помешать великому князю. То, что должно было начаться через десять дюжин ударов сердца, две минуты по-нашему, было вообще не по моему профилю. Как и то, что должно было остаться после. Хоть и было у меня после Кабула опубликовано несколько научных работ по минно-взрывной травме.

Наше правое крыло уже скрежетало стопорами, вгрызаясь в лёд. На высоких стенах начиналось движение и слышались первые крики. В них было больше недоумения, чем ужаса. Длились они недолго.

Загрохотало оттуда, сверху, из-за городских стен. И на наших глазах осе́ли в облаках пыли две башни справа и слева, скрыв в поднявшихся серых тучах подходы и подступы к ним. Ещё два похожих пыльных столба были видны глубже, ближе к центру города или даже к восточной его части – нам отсюда было не разобрать. Но ориентирами они были великолепными, захочешь – не промажешь. По отмашке Тита склонились за трубами «змеев горынычей» нетопыри с зажигалками. Все остальные распахнули рты, будто в беззвучном крике, и зажали ладонями уши. Когда артиллерия отрабатывает у тебя прямо из-за спины, удовольствия в этом нет никакого.

Вой и свист, вполне привычный нашим, для персидских гостей стал очередным сюрпризом. Я видел, как в самом начале обстрела Ти́товы своими руками прижимали ладони Львёнка и его охранников к ушам. Сын султана и его грозные слуги не были похожи на тех, кто мог самостоятельно сделать хоть что-то. Рты, правда, открыть смогли.

Обстрел закончился внезапно, будто кто-то звук выключил у телевизора или радио. Дымных столбов над городом теперь было значительно, очень значительно больше. А вот построек, видимых с нашей точки за крепостными стенами, наоборот меньше.

Из-под городской стены слева, чуть дальше пропавшей уже башни, внезапно хлынули на берег потоки воды, сверху вниз по склону, какой-то грязной, желтоватой, что ли.

– Ра-а-ано нынче. Мы да-а-аже вы-ы-ыть не начина-а-али, – с привычной невозмутимостью протянул Ян Стрелок. И лишь по сильному акценту было понятно, что он удивлён не меньше прочих.

– Что творят, бесы! – охнул вдруг Тит. И мы с князем присмотрелись к пыли и дыму, клубившимся ещё где-то в районе городских ворот.

Из облака один за другим вылетали фигуры в белых накидках, делавших их хоть немного различимыми на фоне дыма и камня, но совершенно сливавшихся со снегом вокруг. На лыжах. Кто, где и когда учил их такому – было неясно. Видимо, учила сама жизнь, а точнее тяга к ней и острое желание с ней не расставаться, и прямо сейчас. Фигурки скользили вниз по склону съёжившись, в глубоком приседе, и даже смотреть на них было страшно. Такие виражи на такой скорости – работа для профессионалов высочайшего уровня. Про такую подготовку нетопырей ни я, ни Всеслав ничего не знали.

– Прикрыть огнём! – рявкнул Чародей, выдернув, кажется, фразу из моей памяти, из какого-то старого военного фильма.

Десяток буеров по взмаху Тита рванул вперёд. С него уже щёлкали тетивы Яновых. Не часто, но в них сомнения не было ни малейшего. Это мы со Всеславом могли ни черта не различать в клубах дыма и оседаашей пыли. Латгалы стрел и болтов зря не тратили никогда. Со всей уверенностью можно было утверждать, что каждый чёрный хвостовик сейчас торчал из грека. С вероятностью процентов девяносто пять – из мёртвого.

Саночки почти подлетели к началу уклона, где берег уходил наверх, когда Тит гаркнул:

– Выстрел!

На этот раз зажать уши, пригнуться и разинуть рты у всех вышло вполне синхронно. И воздух снова разорвал надсадный вой. А на стене и сразу за ней загрохотало.

Через борта в буераки закинули двоих, за кем тянулись заметные кровавые следы ещё по склону. Остальным швырнули верёвки с петлями и развернулись одновременно, почти не потеряв скорости. Над дальними саночками, грузившими раненого, взвился жёлтый флажок.

– Тит, дорогу дальнему борту! Вар, набор! Готовимся к отходу! – отрывисто скомандовал Всеслав. Или я. Некогда было разбираться.

Перекидывали «трёхсотого» с умом, осторожно, держа за четыре угла шкуру, которая могла быть по необходимости подстилкой, по́логом или мешком для сбора трофеев. Или носилками, как сейчас. И снизу с неё капало. Наш штабной буерак уже ощутимо дрожал – парус был развёрнут, и на месте нас держали только железные клыки стопоров.

– Уходить… Конюшни рванули не все, – еле слышно прохрипел боец.

Я узнал его, конечно. Он был на инструктажах, что проводил перед выходом Ставр. Па́лом его звали за огненно-рыжие волосы и взрывной характер.

– Всем – ходу отсюда! – бросил через плечо Чародей, срезая красную мокрую холстину маск-халата. Бывшего изначально белым. И едва не упал, когда саночки припустили с места рывком. Вар удержал.