Текст книги "Воин-Врач VIII (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20
Вторая смена

Он видел вблизи лихозубов, и не раз. Видел ромеев, булгар и половцев в ассортименте, ещё до того, как после тех двух чудесных спасений на Почайне мы с ними перестали убивать друг дружку. Можно было утверждать со всей уверенностью: великокняжеский воевода Гнат по прозванию Рысь не боялся никого, ни живых, ни мёртвых. Но к такому ни его, ни нас с Вратиславом жизнь не готовила.

Два воеводы, два Рыси смотрели друг на друга не моргая. И по тому, как скользнула к чересседельной суме́ рука одного из них, того, кто был с нашей стороны этой судьбоносной встречи, неожиданный излишек-перебор должен был пропа́сть вот-вот.

– Замерли оба! – рыкнул Чародей. Глядя на Гнатку, потому что за чешского короля переживал меньше. Тот уже перестал поскуливать и только судорожно, рывками втягивал в себя морозный воздух.

– Это чего за бесовство, княже⁈ – ровно с той же самой интонацией прорычал в ответ воевода.

– Это мы сейчас узнаем, если ты руку от ножей уберёшь и послушаешь меня, как велит твоя клятва!

Руки друга детства медленно оказались на виду. В каждой между пальцев было зажато по три швырковых ножа. Ого, а про те, за пазухой-то, Всеслав и позабыл в суете. Гнат осторожно сложил полоски железа одну к другой и показательно на вытянутой левой ладони передал великому князю. Очень медленно. За этим движением смотрели все четверо оппонентов и все «броненосцы-кавалеристы» за ними.

– Очень славно, друже, что никто другой вместо тебя не направился. Ставр тот же. Тот, как пить дать, уже сиганул бы с седла прямо, да давай гло́тки рвать всем вдоль и поперёк, ухарей старый, – неспешно начал Чародей, переводя взгляд на замерших конными статуями имперцев. Которые, по лицам судя, ни черта не понимали в происходящем, и дрожащий от напряжения перевод Магнуса им в этом помогать будто бы и не собирался.

– И не говори, – Гнат медленно склонил голову поочерёдно то к одному плечу, то к другому, да так, что хруст позвонков разлетелся надо льдом. Заставив многих вздрогнуть или ахнуть, как Вратислава. – Лютый дед, сам его боюсь.

– Вот-вот. А Гарасим? Или Хаген, упаси Боги? Они б нам враз всю встречу в проводы превратили, не дав «здрасьте» сказать гостям, – так же неторопливо продолжал Всеслав, внутренне очень порадовавшись тому, как быстро взял себя в руки друг. Одного себя, не обоих сразу.

– Так-то если посмотреть, у нас в дружине приличных людей, кроме нас с тобой, и нету ни одного, – с тяжким вздохом и кивком согласился совершенно нормальным голосом Гнат. – А это только у нас так, или во всех ближних ратях у королей да императоров то же самое?

– Про всех не скажу, – Всеслав говорил, глядя на того, второго, зеркального воеводу. Который слушал всю эту ахинею не с ужасом, как германцы, а с тщательно скрываемым интересом. Как бы даже не профессиональным.

– Но мастаки да у́хари там попадаются такие, что нам и не снилось. Мы-то народ простой: или под лёд всех разом, или тех, кто посмелее, сперва в куски порвём. А вот так, чтоб личину чью-то накинуть, да ловко на диво, чтоб и с двух шагов не отличить – это нет. Я уж не знаю, Роже́, кому и сколько ты проспорил в этот раз, но, пожалуй, готов долг твой закрыть. Потешил ты нас с воеводой, крепко потешил.

Рысь начал выдыхать было, но та буква, к которой тот выдох стартовал, заставила великого князя резко повернуться к нему. И друг, хоть и с явным сожалением, всей фразы не произнёс, ограничившись долгой «с-с-с-с-с», перешедшей под конец во вполне себе лихозубово шипение. Зато удивили франкский тёткин барон и германский император.

– Благодарю за щедрое предложение, великий князь, но брать два выигрыша за один и тот же фокус мне не велит честь, – барон Роже де Мортемер умудрился отвесить нам церемонный поклон, не покидая седла. – Великий император, Кайзер и Римский король Генрих Салий предположил, что я смогу продержаться неузнанным полных три десятка ударов сердца. Сперва-то вовсе был уверен, что мы до са́мого терема доберёмся. На десятом ударе ты произнёс моё имя, разрушив инкогнито. И теперь, волею великого императора, сказанной прилюдно и записанной на пергаменте, перед тобой Роже де Мортемер, ландграф Эльзасский!

Теперь он ухитрился в том же самом седле, вроде бы ни единого движения не сделав, разместиться как-то вольготно, пафосно даже. Видимо, роль ландграфа тоже уже отрепетировал.

Мы же с Рысью вытаращились на делегацию имперцев поражённо. Но смотрели не на графьёв-герцогов и даже не на гордо надувшегося Генриха. Наши взгляды приковал конь тётиного скомороха-менестреля, фальш-Булат.

Не приложу ума, как это можно было провернуть. Какими талантами, уловками и ухищрениями это объяснялось – не было ни единой идейки. Но жеребец натурально подмигнул нам правым глазом, как-то удивительно хитро, прохиндейски. А потом и вовсе заржал, довольный, наверное, произведённым эффектом.

– Имею честь поздравить тебя, ландграф. И повторюсь: эта роль удалась тебе поистине блестяще, – сказал я. Потому что ни Всеслав, ни Гнат, ни тем более чешский переводчик не могли вымолвить ни слова. Не будем больше Вратислава брать на такие мероприятия, пользы с него – как с печёного вепрева колена, конечно.

– От всего сердца благодарю тебя, великий князь Полоцкий и Всея Руси, – на этот раз поклон у него вышел более сдержанным, сообразным новому титулу. – Если ты не станешь возражать, я бы мог переводить-толмачить. Почту́ за великую честь в меру своих скромных сил поспособствовать установлению доброго соседства между Священной Германской Римской Империей и Великой Русью с союзными странами.

По насквозь хитрой роже Роже́, фальшивого Рыси, было совершенно ясно, что он был полностью уверен в том, что Всеслав не позволит. Потому что не планирует, при всём уважении, участия в этих установочных переговорах ни тёти Ани, ни дяди Рауля, ни кузена Филиппа. А в том, что эту сиявшую довольную первую скрипку играли именно они, у нас не было и тени сомнений. Но, надо признать, красиво вышло. В моём времени, в моей истории за Эльзас и Лотарингию немцы с французами бодались очень долго и очень кроваво.

– Э-э-э… – начал было Гнат, но оборвал реплику в самом начале по предупреждающему жесту Всеславовой ладони. Не дав узнать, что же именно собирался сообщить: «это исключительно удачное предложение!» или, что вероятнее, «эта падла нам, пожалуй, тако́го натолмачит!».

– У нас, Роже, есть поговорка: «коней на переправе не меняют», – спокойно и весомо ответил Чародей. – Надеюсь, ты не осудишь меня за желание оставить эту почётную обязанность за Магнусом?

Съел, циркач? Мы тоже не лаптем щи хлебаем, можем иногда и сами эдак насквозь деликатно завернуть фразу, что несогласие станет глупым хамством, а попытка оспорить сравнится с открытой угрозой.

– Куда уж мне, скромному ландграфу, – он приосанился, – осуждать великих правителей? Прошу, герцог!

Магнус, продолжая щёлкать и лязгать, склонившись к императору, не отреагировал. Но и переводить не перестал.

– Думаю, это будет не самым лучшим решением, Генрих…

Кони шли обратно шагом, спешки не было никакой. И разговор тянулся точно так же, неторопливо, с паузами на то, чтобы переложить фразы одного языка на другой. Великий князь и условно признанный император ехали рядом, почти стремя в стремя. Справа от германца в рядок выстроились делегаты, начиная с герцога Саксонского, продолжавшего условно синхронно переводить. Слева от Чародея двигались, покачиваясь в сёдлах, Гнат Рысь, Вратислав и Роже, новоявленный хозяин Эльзаса. Чех явно чувствовал себе неловко, косясь то на одного, то на другого. Выглядевших по-прежнему совершенно одинаково. Эдак он, пока доберёмся, или шею вывихнет, или страбизм заработает, который в простонародии косоглазием называют.

А император оказался азартным.

– Я не хочу ставить под сомнение успехи и достижения твоих отрядов в ледне. Наверняка вы тоже долго и настойчиво тренировались, внимательность и скрупулёзность германского народа хорошо известны далеко за пределами твоих границ. Просто если я введу два отряда на этапе полуфинала – это будет неспортивно… Нечестно это будет, – пояснял Чародей, пытаясь победить немецкий азарт немецкой же логикой.

– Остальные потратили силы и время на то, чтобы добраться до этой части чемпионата. Гляди-ка вот, – и Всеслав выудил из-за пазухи довольно помятый листочек с турнирной сеткой.

Я в своё время, хоть и любил больше бокс, регулярно брал в киоске «Советский спорт», отслеживая футбол, хоккей и регби. И с удовольствием изучал таблицы всесоюзных чемпионатов, которые мы, бывало, обсуждали с коллегами в ординаторской. И ведь вот что интересно: в школе, да и в институте порой, общение с болельщиками других команд не складывалось совершенно. А вот поработав «земским врачом», а уж тем более в военных госпиталях Кабула и Баграма, я стал значительно терпимее к тому, какие майки и трусы на любимом спортсмене моего собеседника. Вырос, наверное. Хотя и удивлялся время от времени, замечая эти странности. Вот слесари и механики в больничном гараже реанимируют «буханку», которая выбыла из строя в очередной раз. Работают слаженно, чётко, мат над ямой и пучеглазой машиной висит густой, хоть топор, как говорится, вешай. И ни слова про футбол, что характерно. А стоит только работе закончиться, как начинается: «да чего с него взять, он же за "Торпедо» болеет!«. Бывало подобное и у нас с коллегами-хирургами. Разругаются, бывало, в пух и прах "бело-синие» с «красно-белыми». А потом экстренная операция или, не дай Бог, вообще массовое поступление. И сразу же всем совершенно наплевать, кто, кому и сколько мячиков забил.

Император же, как рассказывали Ставр, Гнат, отец Иван и Абрам с Мойшей, был страстным охотником. Медведей, говорили, пока не добывал, но оленей, кабанов, волков, лис и прочей пушной живности извёл без счёту. Лошадей ценил и знал в них толк, в оружии разбирался отлично. Ясно было, что мимо ледни ему пройти с невозмутимым каменным германским профилем не получится никак. Так оно и вышло. А поскольку годами он был чуть постарше Ромы, Всеславова первенца, то и выдержки с нордическим хладнокровием имел пропорционально возрасту – негусто. Вот и агитировал великого князя за советскую власть. Ну, то есть за участие его колбасных войск в нашем ледняном чемпионате. Но, кажется, названия и страны-хозяйки команд, написанные и нарисованные схематично на разлинованном листе дорогой бумаги, пусть и имевшем вид прискорбный, императора подуспокоили. Как и Магнуса, что стал делать паузы всё длиннее, явно внимательно подбирая слова. Или задерживая внутри те, что рвались, не дожидаясь подбора.

– Я лично потратил много сил, средств и времени на то, чтобы подготовка и проведение игр шли честно и открыто. Если сейчас я выпущу на лёд полуфинала два отряда, не игравших ранее, то вся работа – коту под хвост. Я не боюсь того, что ваши победят наших, как и того, что наши одолеют ваших, Генрих. Я не хочу того, чтобы это было сделано в обход правил. Мне, как вон тому ландграфу новоявленному, так честь не велит делать. Те, кто живёт в границах нашего союза, соблюдают правила и законы в том числе и потому, что твёрдо уверены в том, что это обязательно для всех и каждого. И мне всё равно, кто нарушит: псарь, пахарь, рыбак или звонарь. Или мой сын. Любой будет наказан за нарушение. В этом залог исполнения закона, в том, что он одинаков для каждого. Орднунг, ферштейн?

Последние слова Всеслав беззастенчиво выдернул из моей памяти. Они-то, видимо, и добили делегатов. Всех причём, и немцев, и наших.

– Орднунг? О, дасс штиммт! Зэр гут!* – оживился император. А вот Магнус наоборот «подзавис», как говорил мой младший. Родная речь с неродной стороны явно сбила ему что-то в последних несбитых настройках.

* Ordnung? Das stimmt! Sehr gut! (нем.) – Порядок? Всё верно! Отлично!

Видеть ли́ца патриарха, великого волхва и прочих королей-ярлов-конунгов было… надо. Это не описать, пожалуй, их просто надо было видеть.

Когда к площадке шагом, почти по-тёмному, подъехал ряд, где в центре были русский Чародей и германский император, а чуть правее – аж два Гната Рыси, и все при этом вполне по-дружески беседовали между собой, случилось много всего.

Хаген «Тысяча Черепов», невозмутимый и хладнокровный ярл Швеции, вскочил, выпучив глаза и тыча указательным пальцем в подходящих. При этом безуспешно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, широко разевая ещё и рот. Но слова, вероятно, доброго приветствия и тёплой встречи, намертво застряли где-то в бороде, не пуская атмосферу внутрь ярла. Сам же он при этом локтем левой руки, свободной от тыканья вперёд пальцем, совал под рёбра точно так же подскочившему рядом Олафу Норвежскому. Тот рта не открывал, берёг дыхание, видимо. И просто колыхался от шведских тычков в бок, какими, пожалуй, можно было бы выбить не самую хлипкую дверь. Рядом с ним, не имея сил встать, грыз ногти датский королевич. Или конунгович? Сын Свена Эстридсона, короче говоря. Причём грыз он ногти на обеих руках сразу, и, кажется, не меньше четырёх одновременно. Шоломон и Болеслав истово крестились сами. Отец Иван крестил подходивших всё ближе нас, явно с недобрым, но объяснимым умыслом подтягивая поближе посох.

– Здравы будьте, люди добрые! – с напускной лихостью заявил великий князь, остановившись перед центральным всходом на трибуны. За спиной его один из Гнатов Рысей доходчивыми знаками показывал отряду «Полоцких Волков», что бросаться с клюшками наперевес на гостей – не комильфо. Рядом с ним стоял тот, кто знал, в отличие от оригинала, значение слова «комильфо», но, слава Богам, стоял он молча.

– Гостей, однако, намело под вечер, а? Видали? – Всеслав, видимо, решил, что в части сказочности, граничившей с полным абсурдом и идиотизмом, и нам, и зрителям, терять было уже нечего, поэтому вещал первое, что приходило на ум и на язык. Но уверенно. – Мы, главное, едем себе, едем, а тут – глядь!..

Чародей хлопнул в ладоши, надеясь привлечь довольно рассеянное внимание онемевших трибун. Но, видимо, перестарался чуть, потому что в числе ответов на его неожиданные слова и жесты с мест начали доноситься вполне ожидаемые и ситуации адекватные. Про «глядь» там тоже было. Кажется.

– Немцы! – лицо Всеслава убедительно изобразило неожиданность на грани с испугом. Зрители же являли собой картины состояний предобморочных, как по учебнику. Некоторые были похожи и на опасно близких к коме.

– Гнат глянул на них и говорит мне, тоскливо эдак: «Эва сколько их привалило-то, княже. В одного не осилю, хоть порвись!». И видали⁈ Надвое за Родину разорвался, прям на глазах у нас, Вратислав вон не даст соврать! Ты не дашь же?

По чеху было понятно даже в темноте, что он не готов к вопросу. Ни к этому, ни к любому другому. С лицом деревянным, как у Буратино, только грустным, как у Пьеро, он сперва покивал, а потом покачал головой. Молча. Наверное, имел в виду, что-то вроде: «ну да, не дам».

В общем, как говорил мой старший, «в связи с отсутствием наличия необходимости и здравого смысла», с приходом ночи и «ибо потому что» игр продолжать не стали. Как совершенно справедливо отметил замечательный Николай Николаевич Озеров в 1972 году, «такой хоккей нам не нужен». И по тому же самому «потому что» отпаивать гостей богатым ассортиментом отца Антония пришлось едва ли не до самого утра

Чемпионат доиграли за два дня. На пьедестале под «стенгазетой» выстроились «Полоцкие Волки», «Витебские Васильки» и «Готландские Чайки». Кто бы мог подумать, но Хагеновы викинги натаскались за короткое время вполне прилично. Да и в принципе общий уровень команд был гораздо ближе к привычному мне, морщиться каждую минуту, как на самых первых играх, необходимости уже не было. Игры были захватывающими и интересными даже для меня, что уж говорить о жителях и гостях, уроженцев этой эпохи, где время тянулось размеренно и чинно. До определённых событий, когда влез в него, как в полость, обеими руками, один старый хирург, погибший тысячу лет тому вперёд.

Город, украшенный в бело-голубое с золотом, в цвета «Васильков», ликовал. Как было уже заведено, корчмы платы не брали и работали на вынос до последнего клиента, часто сочетая оба момента. Народ братался на улицах, на торгах и площадях, договариваясь встретиться на будущий год на следующем чемпионате. Кто-то очень ушлый пустил слух, что будут сражаться раздельно отряды с правого и левого берегов Днепра, а уж после – победители промеж собой сойдутся в Полоцке. Глеб, наверное, больше некому. Он про восточный и западный дивизионы как услышал – аж глаза разгорелись.

Серебряный кубок, здоровенная, ведёрного объёма бадья, высился на специальной тумбе перед воротами княжьего подворья, рядом с точно таким же, только золотым. Тяжёлые вышли посудины, за первое место так особенно, ледняки, передавая его из рук в руки, устали, кажется, не меньше, чем на финальной игре. Но порядок есть порядок: на третий день после чемпионата на экране появились портреты всех отрядов, Леся постаралась, а кубки заняли почётные места возле штаб-квартир, главных теремов команд. И, поскольку «Волки» гостили по-родственному у «Васильков», у воеводина двора стояли обе бадьи. За сходную цену можно было заполучить портрет на бересте или даже бумаге, на фоне обоих трофеев. Очередина не спадала ни днём, ни ночью. Народ оставлял торбы, валенки, посохи, вбивая в снег, отмечая очерёдность, а поутру занимал места, покинутые на ночь. Одному-единственному новогородцу, решившему поменять местами свой заплечный мешок с торбой одного смоленского купца, какие-то неизвестные доброхоты поменяли прикус и форму лица, с правильных на неправильные. Больше желающих не находилось. Для детишек и баб мигом сообразили шатры и кибитки, где были жаровни, горячая еда и питьё. Туда и выученики великой княжны, рисовавшие с натуры, забегали руки погреть. В прямом смысле, у углей или о горячую кружку.

Мы с коллегами, что собрались на внеочередной саммит расширенным донельзя составом, наблюдали это с гульбища-галереи, куда выходили время от времени по очереди или все вместе, когда го́ловы отказывались уже соображать. Мирные картины в открытых настежь воротах заставляли задуматься ещё крепче, но на морозном воздухе, под ярким, совсем весенним Солнцем, это получалось как-то лучше.

И Генрих, жестокий правитель западных земель, кошмар и ужас Святого Престола, молча задумчиво глядел на то, как бережно держал на руках его воин в пластинчатой броне курносого малыша, у которого золотистые кудряшки выбивались из-под шапки. Говоря на своём жутком наречии, но как-то удивительно нежно и ласково, о том, что у него дома, в Аахене, сынок точь в точь такой же, только чуть-чуть ростом поменьше. Румяная баба, мать фотомодели, увлечённо мусолившей медового сокола на палочке, кивала с пониманием. Её муж, отец кудрявого мальца, обнимал жену, глядя на немца не над стрелой, не замахиваясь мечом. И расходились они донельзя довольные друг другом, беззлобно подшучивая над здоровенным железным рыжим громилой, что утирал слёзы, с улыбкой глядя на портрет, повторяя: «Фриц, ду бист майн Зонненшайн».

* Fritz, du bist mein Sonnenschein (нем.) – Фриц, ты моё солнышко

Да, опять выходило так, будто и город, и люди в нём, и вся земля взялись помогать Чародею строить тот мир, о котором так долго размышляли и спорили мы с ним в ночных «надкроватных» посиделках, о котором они говорили с Дарёной. И тут явно не обошлось без тех самых Богов, которых наши игры здесь, внизу, судя по всему, продолжали забавлять.

Глава 21
Пошли посла

Михаил Пселл сидел в приёмной зале витебского дворца и чувствовал себя оскорблённым. Его, великого философа, советника императоров, автора трактатов, которые изучали в лучших школах Константинополя, заставили ждать! Два часа, как какого-то мелкого купца! Одно радовало: цель посольства достигнута и нет больше нужды катиться на этих отвратительных санях, сидя закутанным по самые брови в дикарскую шкуру огромного медведя, и смотреть изо дня в день на конскую задницу перед собой. И если б только смотреть! Путешествие не сделало лучше характер мыслителя, который и так-то был не самым мягким.

Зал был просторный, но грубый. Стены бревенчатые, пол из плах, лавки, покрытые этими вездесущими шкурами. Никакой мозаики, никакого мрамора, только древесина и мех, проклятые дикари! Но некоторые шкурки выглядели вполне симпатично, дорого.

Наконец двери открылись. Вошел тот высокий старец, что вёл утреннюю службу во храме. Странно, храмы у них чудесные, светлые, иконы писаны вполне по-человечески. Зачем надо было переводить божественные строки Святого Писания на их примитивную речь?

– Князь примет тебя, – сказал он сухо. – Но будь краток, посланник. У него много дел.

И развернулся, махнув рукой, призывая следовать за собой. Как собаке! Пселл сжал зубы и пошёл следом.

Всеслав сидел на лавке позади длинного стола, по центру. Свет из окон за его спиной резал глаза учёному, политику и идеологу византийской империи. Слева и справа от него сидели важного и опасного вида мужчины и парни. Не дворец правителя, а вертеп разбойников, головорезы одни! Нужно было требовать от Иоанна больше золота, кто же знал, что посольство окажется таким долгим. И таким страшным.

– Михаил Пселл, – голос Чародея был холодным. – Философ, советник императоров, автор трактатов, в которых ты называл меня «варваром», «схизматиком» и «выскочкой». Я не путаю?

Пселл побледнел. Откуда он знает?

– Великий князь, я…

– Молчи, – Всеслав чуть досадливо поморщился и качнул головой. – Ты приехал сюда от клана Дук. От императрицы Евдокии и кесаря Иоанна. Приехал предложить мне сделку. Земли, золото, контроль над проливами. Я ничего не забыл упомянуть?

– В-в-всё верно, великий князь, – Пселл попытался взять себя в руки. – А ещё карты всех пограничных и внутренних укреплений и военных баз. Мы предлагаем тебе мир. Взаимовыгодный союз, подкреплённый династическим браком. Михаил, сын императрицы Евдокии, женится на твоей дочери. И их дети…

– Их дети были бы бастардами, – перебил Всеслав. – Потому что Михаил не будет императором. Роман Диоген останется на престоле. А ваша привычка женить чужих детей без спроса и согласия мне очень не по нраву, философ.

Пселл отступил на шаг.

– Вот странное дело, философия – «любовь к мудрости». Чего ж ты, посланник, власть и деньги-то так сильно любишь тогда? Доносы на друзей пишешь, чтоб к трону поближе встать, стишки эти ваши льстивые, как их…

– Панегирики, – прогудел седобородый патриарх.

– Вот их, да. Ты же изучал точные науки, знаешь учения Прокла, Аристотеля, Платона. Куда ж тебя во дворцы-то потянуло, сидел бы себе в монастыре, – Всеслав поморщился едва ли не брезгливо.

А Пселл сделал ещё шаг назад, но не удержался на ногах, будто запутавшись в них. Он явно не ожидал подобного поворота дискуссии и готов к нему не был. Как не был готов и к тому, что какая-то неведомая сила удержала его над полом за шиворот, как щенка, а после усадила на лавку возле стены. На одну из бесчисленных драгоценных шкур. За такую можно было бы выручить в Константинополе с десяток золотых номисм. А если пошить из них накидку, лучше женскую, то за неё дали бы сотен семь-восемь, не меньше. Михаил понимал, что думал совсем не о том, о чём следовало бы, но, кажется, впервые в жизни не мог заставить себя не то, что говорить красиво и убедительно, но даже переключиться на другую мысль.

– Ладно, это вопрос, как вы говорите там у себя, риторический, – продолжал поражать невозможными знаниями невероятный дикий князь диких русов. – Пока же, дабы соблюсти приличия, я представлю тебе тех, кто присутствует сейчас за этим столом. Тех, кто слышал, как ты, Михаил Пселл, предлагал мне купить у тебя то, что тебе не принадлежит и то, что я могу получить даром. Как обещал раскрыть военные секреты твоей Родины, обрекая её на завоевание и падение. Как советовал мне отдать дочь замуж за сопляка, которого ни я, ни она не видали ни разу!

К концу фразы голос Чародея начал будто бы двоится, словно деревянные стены стали вдруг каменными, а светлый зал превратился в тёмную сырую пещеру. Это было страшно. Посланник династии Дук дрожал, сидя на лавке, механически поглаживая мягкую кунью шкурку, которую положил на колени, сам того не заметив. Вид у него был такой, что меня, как врача, не мог не встревожить.

«Надо бы повременить малость, друже. А то он так до второго акта пьесы не дотянет у нас», – шепнул я разошедшемуся не на шутку Всеславу. Хотя и сам, говоря откровенно, эмоции его разделял полностью, и как отец, и как воин. Но врачом оставался по-прежнему.

«Падла, вот же взбесил! И сидит, святая простота, шкурку теребит, тьфу! Хоть бы путного кого прислали, а то и поругаться-то всласть не с кем – рыкнешь чуть, а под ним уж лужа, сидит, дрожит!», – переводя дух, ответил великий князь. Но этого, разумеется, никто не услышал, кроме меня.

– Справа налево от тебя, посланник, сидят и смотрят на представителя «великой Византии», – начал перечислять Всеслав, чуть успокоившись, – король Венгрии Шаламон, мой двоюродный брат. Короли Чехии и Польши, Вратислав и Болеслав, мои побратимы. Император Генрих Четвёртый Салий, мой дорогой гость и друг.

Философ рывком отпрянул назад, но стена была близко. Звук, с каким соприкоснулись учёная голова и сухое дерево, судя по улыбкам, порадовал многих.

– Дальше, по правую руку от меня, Шарукан, великий хан Великой Степи, мой брат. За ним – хёвдинг Норвегии Олаф Харальдсон, ярл Швеции Хаген «Тысяча Черепов» и сын конунга Дании Харальд Свенсон, мои родичи и братья по оружию. И каждый из них слышал тебя. А тем из них, кто знает вашу речь не очень хорошо, перевёл твои и мои слова отец Иоанн, патриарх Полоцкий и Всея Руси, обучавшийся слову Божию и прочим наукам на горе Синай и в вашем хвалёном Студийском монастыре.

Голова Пселла продолжала ритмично постукивать по бревну за ней.

Открылась незаметная дверца справа, и из неё вышел сухощавый старик с бельмом на одном глазу. Второй его глаз светился какой-то ледяной синей злобой.

– На, батюшка-князь, забирай. Бесполезный вышел человечишка, Богам такого в жертву и приносить-то совестно, – сказал, как плюнул, он. И отошёл чуть в сторону.

Из мрака вылезла фигура, с точки зрения математики и геометрии пробраться в такую малую дверку не способная физически. Но тут, в этом зале, было очень много того, чего не могло быть вообще. Поэтому на великана, что вылез из стены вслед за дедом с палкой, навершие у которой было в форме волчьей головы, философ отреагировал вполне отстранённо, продолжая меланхолично постукивать затылком о бревно. И на то, что на груди у заросшего бородой до самых бровей дикаря было какое-то плетёное гнездо, в котором сидела половина человека – тоже. А вот на того, кого выволок на свет второй рукой великан, Пселл уставился с ужасом так, будто увидел самого́ Сатану.

– А это, посланник, Мануил Комнин, что отправился из Константинополя следом за тобой. С теми же примерно задачами, но от других людей. Этот хоть укрепления и склады сдавать не стал. Хотя, скорее всего, исключительно от того, что не знал о них достоверно. Так бы продал и их. Видали, браты, что за дела творятся в Священной Восточной Римской Империи?

Последнюю фразу Всеслав проговорил по-русски. Болеслав перевёл Генриху, остальные поняли и так. Да и германец, кажется, тоже.

– Никеша, давай шевели ногами, опоздаем же! Говорил я, нечего было в очереди стоять, потом бы картинку сделали, так нет же: «всем положено, и мы постоим»! – дверь, через которую в зал зашёл философ, открылась, и Гнат почти что втащил внутрь высокого воина. В сверкающем золотом доспехе доместика схол. Никифора Вриенния. Который остановился в проёме, переводя взгляд справа налево и обратно.

– А это, други мои, Никифор, друг, соратник и правая рука Романа Диогена. Он прибыл раньше этой плесени и той вон па́дали. И сказал честь по чести: у нас моровое поветрие началось, эпидемия. Люди мрут, детишки малые. Помоги нам, дай лекарство, а взамен бери то, что сам захочешь. Роман не хватался за свой императорский венец, за трон под задницей и за закрома с золотом. Потому что он – честный воин. Вот так прямо и написал, своей рукой: скажешь – приму смерть, изгнание, ослепление, плевать мне, но людей моей державы спаси. И именно поэтому лекарство и лекари, что умеют им пользовать, уже едут к ним. А вы двое, философ и протостратор, прости Господи, вернётесь с пустыми руками. Униженными и оплёванными по дороге. Бить вас, грабить и бросаться камнями я запретил. А вот плевать будет каждый. Ну, кто доплюнет. Если продует, озябнете да околеете по дороге – ну, значит, судьба ваша такая, подохнуть бесславно, как собакам, вдали от дома. И я клянусь словом своим, прилюдно и принародно, такая же судьба ждёт любую тварь, что надумает продавать мне родную землю! Жизни соплеменников! Детей! Нет вам ни прощения, ни пощады, паскуды! Спустить их с крыльца!

И вновь к концу фразы «задвоились» голоса. Но это уже не испугало Михаила Пселла. Он продолжал постукивать головой по бревну, улыбаясь счастливой улыбкой полного идиота. Привычный к софистике, логике и прочим научным трудам мозг учёного встречи с русской реальностью не вынес.

– Михаил, кажется, обезумел окончательно. А Мануил вполне в разуме. Я слышал о нём, он воевал, повидал всякого, – задумчиво произнёс Никифор. Он так и стоял возле входа, пропустив неведомо откуда взявшихся воинов Чародея, которые вытащили неугодных.

– Поэтому ты вернешься в Константинополь раньше них. С моим письмом к Роману вдогон тому, что он получит со дня на день. И с моей дружиной. Гнат выделит две сотни лучших. С теми, кто уже там, в Царьграде, выйдет полтысячи. Дукам не спрятаться, мои найдут и повяжут всех до единого, я каждого из этих воинов знаю и за каждого готов поручиться.

Вриенний кивнул, не среагировав на слова о том, что где-то дома ходили неузнанными три сотни русов. Которые, приди нужда или приказ, нашли и повязали бы не только семейство чванливых интриганов. Доместик был в первую очередь воином.

– Когда выходим?

– Сегодня ночью. Пселл пойдет обычной дорогой – через Смоленск, Киев, Дунай. Вы – напрямую, на буераках. Через Волынь, через Болгарию, по землям моего сына Рогволда. Опередите этих на неделю, может, на две.

Всеслав встал, подошел к окну. Внизу, в городе, кипела жизнь. Стучали мо́лоты кузнецов, скрипели телеги, кричали торговцы. Полоцк рос, богател, строился.

– Скоро, други, – сказал Чародей, – скоро я дострою дорогу. От Полоцка до Константинополя. Прямую, мощеную, с постоялыми дворами. По ней пойдут обозы – с зерном, с железом, с товарами. Пойдут люди – купцы, ремесленники, учителя и ученики. И не будет больше границ. Будет одна земля. От моря до моря.