Текст книги "Воин-Врач VIII (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Батюшка… князь! Сладили… Всех вывел, – хрипел, пуская багровые пузыри, ратник. Точно, десятником был именно он.

– Молчи, Пал! Береги силы. Ладно всё сделали, братцы, геройски. Теперь за малым дело – домой добраться, пожрать от пуза и в бане попариться! – всегда, абсолютно всегда самые простые и самые идиотские предложения в таких ситуациях для отвлечения раненых работали лучше всего. Сработало и на этот раз. Ратник открыл удивлённо мутные от кровопотери глаза, хотел было что-то сказать, но не успел. Потерял сознание.

Святовитов дар работал, как и прежде. И опять я не мог поручиться, был он благодатью или проклятием.

Верхняя правая лёгочная вена была почти перебита. В плевральной полости полно крови. Входное отверстие под ключицей, выходного нет, и судя по направлению хвостовика стрелы, она либо упала на него отвесно сверху, либо прилетела в лежачего. Это было больше похоже на правду, навесом пробить кожух и кольчугу под ним вряд ли вышло бы. Но как тогда он после ранения ходил и ехал на лыжах? Да ещё как ехал-то. Хотя, в бою и не такое бывает.

Без дара «увидеть» что наконечник остановился, на палец не дойдя до диафрагмы, я бы смог, только вскрыв грудную клетку. Легче от этого знания сейчас не стало. Особенно когда буер подпрыгнул на какой-то неровности, и железо внутри живого пока Пала на моих глазах сдвинулось чуть ниже, ближе к кишечнику. Голова его в это время мотнулась из стороны в сторону так, как у живых не бывает. Остановить сани? Провести операцию, дожидаясь, пока обещанная конница соберётся и догонит? Тут дел явно не на час. А со мной кроме этого двести одиннадцать душ здесь, да одна из них – сына султана. А, ошибся. Со мной – двести двенадцать.

– Вар, троакар, чашку. И шовный сразу придумай как уложить, чтоб не сдуло, – велел я.

Тит на руле сдвинул чуть ноги и явно старался не смотреть лишний раз на то, что происходило под ними. Вокруг летели буераки, будто взяв наш санитарный борт в коробочку, прикрывая телом. Как в Баграме. Как в Герате. Как в Ханкале. Помирать самому и хоронить своих прежде смерти Всеславу не давали разом долг, вера и ярость. Я так и вовсе права не имел на такое. Я единственный мог хоть что-то сделать для того, чтобы Пал вернулся домой не в «цинке». Или в чём тут сейчас…

Очередная кочка и очередное движение наконечника в теле, при том, что хвостовик я крепко держал, выбили все лишние мысли из головы. Движение ладони над грудью. Точно, проморгал! Древко стрелы было сломано где-то между третьим и четвёртым ребрами. Разглядев это, левой рукой тут же потянул то, что старался удержать. Вслед за деревяшкой потекла и кровь, тёмная будто густая.

– Вар, качай!

В руках телохранителя появился тот не то мешок, не то кузнечный мех, только поменьше, каким качали воздух тем, кто разучился вдруг дышать. А ещё с его помощью получалось отсасывать кровь из полости, если не очень много. Только вот у нас было очень.

Когда скальпель побежал по груди, Пал дёрнулся и открыл глаза.

– Спи. Сказал же – потом поговорим, в бане! – отмахнулся я, зная, что Всеславов гипноз и Святовитов дар сработают вне зависимости от того, какую именно ахинею я буду нести. И ратник уснул. Точнее, отключился.

Спавшееся лёгкое здорово мешало, и работать в ране между рёбрами тоже было неудобно. Но мы с великим князем давно условились: делать всё, что можно, всеми имеющимися силами. А «неудобно», как говорил мой младший, много чего другого. Например, на потолке спать неудобно – одеяло спа́дывает.

Шить на ходу было ещё хуже. Как, наверное, в пододеяльник заправлять то самое одеяло, что на потолке. Но руки знали и помнили, и инструмент на сей раз был не в пример лучше того, какой нашёлся позапрошлой осенью на залитом кровью насаде, там, где в Днепр впадала Почайна. Поэтому и вену сшил, и дренаж поставил, пусть и не очень быстро и не очень чисто. Но Пал жил, и это было главное.

– Укрыть тёплым, до завтра не кормить. А потом кормить, но помалу, для памяти, чтоб не разевал варежку в другой раз, когда стрелы вокруг летают! – за фальшивым раздражением я скрывал усталость. Кто имеет желание оперировать в транспорте на полном санном ходу – откажитесь сразу. Ничего хорошего в этом нет, честное слово.

– А чего стоим? – как всегда бывало, всё, что происходило вокруг, отошедшее далеко на второй план во время операции, начинало потихоньку возвращаться.

– Та-а-ак ты лежа-а-ать не сказал, кня-а-аже, вот и стои-и-им, – безразлично протянул Ян, привычно цепко оглядывая окрестности.

Глава 8
Три вестника

Роман Диоген сидел на троне в Большом дворце Константинополя, слушая доклад дромологофета, чиновника, отвечавшего за имперскую почту, о состоянии дорог во Фракии, и думал о том, что его держава медленно умирала. Как старик – по частям. Сначала отнимаются ноги, потом руки, потом разум. Италия ушла к норманнам – ноги. Анатолия горит под копытами сельджуков – руки. Скоро ли черёд дойдет и до головы, до столицы?

Зал был полон. Сенаторы в белых тогах с пурпурной каймой, стратиги в парадных доспехах, епископы в высоких золотых митрах. Все чинно, все по установленным веками правилам, бывшим незыблемыми, как сама империя. Византия умирала, но делала это красиво, с соблюдением всех церемоний, принятых на протяжении столетий.

Логофет что-то говорил о мостах, о разливах рек, о необходимости и стоимости ремонтных работ и затратах на обслуживание… Роман слушал вполуха. Мосты? Какие, к дьяволу, мосты, когда всё разваливается? Помогут ли тут мосты…

Двери распахнулись.

Это было первое нарушение протокола. Двери тронного зала не распахивают. Их открывают важные и статные слуги-привратники, медленно, торжественно, после троекратного удара жезлом о мраморный пол.

Но эти двери распахнулись. Одна створка, но с грохотом, как от двух. Будто тараном ударили.

В зал ввалился человек. Не вошёл, а именно что ввалился. Он был в изодранном плаще, без оружия, с лицом, покрытым копотью и давно засохшей, но не смытой и не осы́павшейся кровью. Волосы торчали, глаза были безумными. Ну, полоумными так точно.

– Государь! – закричал он, и голос его сорвался. – Государь! Херсонес пал! Одессос догорает! Деултум… Деултума больше нет!

Зал замер.

Роман медленно поднялся с трона. Главный почтмейстер-дромологофет застыл с полуоткрытым ртом, кажется, начисто забыв обо всех на свете мостах.

– Кто ты? – голос императора был ровным, но Никифор Вриенний, бывший властитель Диррахия, которого сместили интриганы из династии Дук, а ныне командующий западной группой войск, видел, как затвердели скулы Романа, как напряглись его плечи. Никифор воевал под началом императора слишком долго, достаточно для того, чтобы научиться различать эмоции повелителя. Даже тщательно скрываемые от прочих.

– Я… я Константин Склир, стратиг Херсонеса. Бывший стратиг… Бывшего Херсонеса, – человек шагнул вперёд, шатаясь, как пьяный. Два преторианца-стража подхватили его под руки. – Государь, их больше нет. Городов больше нет. Всё… всё сгорело! Они всё сожгли!

– Говори, – Роман спустился с трона, подошел к стратигу. – По порядку. Что случилось?

Склир закрыл лицо руками, затем отнял их. Руки тряслись.

– Они пришли на рассвете. Вроде лодок, но на сани тоже похожи. Тридцать, может, больше. Странные, с высокими бортами, с высокими угловатыми парусами, на полозьях. У меня было пять сотен воинов, государь! Пятьсот хороших, опытных воинов, – голос его дрожал. – Мы думали, что выдержим. Херсонес – крепость. Стены толщиной в три локтя, башни, воины. Мы же отбивали атаки хазар, печенегов, половцев…

– Что было дальше? – тихо спросил Роман. Склир вздрогнул.

– Сперва па́ли башни, южная и западная. Следом за ними – восточная. И дворец, мой дворец… А потом за стенами взвыли тысячи демонов! Я сам, сам видел дымные столбы до небес за парусами! И тогда…

Он закрыл глаза. Голос его прерывался и дрожал.

– Тогда грянул гром. Господи Иисусе, такого грома я не слышал никогда. Ему конца не было. Как будто само небо раскололось. Как будто Бог ударил молнией. Не наш, Всемилостивый и Всеблагой, а их, дикий и страшный, старый, кровожадный, как и они сами. Огонь, дым, камни летели во все стороны. Люди… люди разлетались на куски. Дома, храмы, древние, вечные постройки рушились, как песчаные за́мки.

Зал ахнул. Кто-то перекрестился.

– Это был греческий огонь? – спросил Никифор…

– Нет! – Склир открыл глаза, посмотрел на доместика. – Нет, это было не то. Греческий огонь горит, его нельзя затушить водой. Но он не взрывается. А это… это было как гнев Божий. Как конец света. Земля дрожала. Стены падали. Люди кричали, бежали, горели, пылали на бегу…

Он сглотнул, продолжая:

– Каждый раз – взрыв, огонь, смерть. И вой, будто сам Сатана и все его бесы разом посыпались с небес. Базилика, где крестили русского князя Владимира… – он посмотрел на епископов, – она рухнула. Купол упал, стены развалились. Триумфальная колонна императора Траяна, что стояла тысячу лет, – разлетелась в куски. Дворец стратига, мой дом… – голос его вновь сорвался, – моя жена была там.

Он замолчал. В зале стояла мертвая тишина.

– Оставшиеся в живых пробовали стрелять, – продолжал Склир глухо. – Когда город уже горел. Из разломов стен выскакивали какие-то белые фигуры, будто отлетали души убитых. И мчали вниз по склону быстрее, чем под силу живым. Мы стреляли, мы даже попали в одного или двоих. Мы поняли, что их можно ранить или даже убить! Но нас оставалось меньше сотни, государь. Мы не могли их преследовать. Всё равно не смогли бы догнать – эти сани или лодки… Часть из них подлетела под стены быстрее, чем можно натянуть тетиву! Они подхватили тех, белых, верёвками. Двоих, раненных, видимо, погрузили руками. Сорвались и умчали обратно в строй. И снова вой демонов и грохот… До них было далеко, стрелы не долетали. Наши. А их – долетали. Когда волчья стая улетела на северо-запад, нас осталось на стенах два десятка и ещё семеро, со мной вместе. Так не могут стрелять смертные, государь, это демоны, это были демоны…

– Корабли целы? – быстро спросил Роман.

Склир покачал головы.

– Наши дромоны разрывало пополам, когда небесное пламя падало на них. Там было двадцать три корабля. Теперь лишь чёрные пятна на выжженной земле. И в порту, и на берегу, и везде в городе. Греческий огонь… весь греческий огонь, что хранился на складах… – он посмотрел на императора, – он доделал то, что не доделали нападавшие.

– Предатели, – прошипел кто-то из сенаторов. – У них были лазутчики в городе, кто-то выдал им расположение складов!

– Не знаю, – Склир покачал головой. – Может быть. Но они уничтожили всё. Все запасы огня. Все корабли. Все укрепления. – Он выпрямился, посмотрел Роману в глаза. – Херсонеса больше нет, государь. Это не город. Это пепел. Руины. Могила.

Роман молчал. Лицо его было каменным.

– А Одессос? – спросил Вриенний. – Деултум? Ты сказал, что они тоже пали.

– Я встретил гонцов по дороге, – Склир кивнул. – Я и мои люди мчали без остановок. До Константинополя добрались семеро воинов.

– Остальные сбежали⁈ Трусливо бросили стратига? – выкрикнул с яростью, пряча за ней ужас, кто-то из сенаторов.

– Остальные перестали быть воинами в то утро. Они стали седыми стариками, седыми и безумными.

Он говорил так же глухо, не став даже искать глазами того, кто кричал из толпы, обвиняя его людей в трусости. Он смотрел на императора.

– Из Одессоса скакал центурион Феодор Цимисхий. Я обогнал его. Он говорил мне… то же самое. Взрывы, огонь, смерть. Город пал. Стратиг Одессоса Лев Торник погиб – его дворец рухнул, тел не нашли. Ни его, ни семьи, ни слуг. Флот уничтожен, все полсотни кораблей. Греческий огонь сожжен весь. Запасы взорвались так, что зарево на небе я сам видел той ночью, на утро после которой пал Херсонес. Они сделали это разом, государь! Одессос догорал, когда демоны вышли к нам.

– Это же невозможно! Там не меньше недели берегом! По воде быстрее, но, ты говоришь, у берегов лёд, их лодьям не пройти. Невозможно! – Никифор, наверное, и сам не ответил бы, кого он пытался уговорить признать обман, себя или стратига.

– Я видел очень много невозможного, доместик, – огрызнулся Константин, назвав военачальника по званию.

– А Деултум? – резко оборвал абсолютно лишнюю сейчас ссору император.

– Деултум… – Склир закрыл глаза. – Гонец, умирая, сказал только: «Деултума больше нет». Больше ничего. Город стёрт с лица земли. А ещё сказал: «Лабарумы, святые, легендарные знамёна империи со времён великого Рима, исчезли перед тем, как всё провалилось в Ад. Все, даже священная хоругвь самого́ Константина Великого, со знаком 'Этим победишь».

Зал взорвался. Сенаторы вскочили с мест, вопя, как чайки над пирсами, когда приходят лодки рыбаков. Епископы в голос молились, крестясь. Стратиги хватались за мечи, словно враг был здесь, в зале.

– Тишина! – рявкнул Роман, и голос его прозвучал, как удар меча по щиту или резкий щелчок кнута.

Зал затих. Но тишина была неполной, неспокойной, полной страха.

Роман повернулся к Склиру.

– Кто это был? Кто напал?

– Русские, государь. Войска Всеслава Полоцкого. На тех лодках или санях, на парусах были его знаки.

– Всеслав, – Роман произнес имя медленно, будто пытался разжевать. – Полоцкий князь. Варвар-Чародей.

– Варвар с оружием Богов, – прошептал кто-то из сенаторов.

Роман обернулся, посмотрел на говорившего. Это был старый Константин Лихуд, седобородый, с мудрыми глазами человека, пожившего ровно столько, чтобы перестать бояться смерти.

– Что ты сказал?

– Я сказал, государь, что это оружие Богов. – Лихуд встал, опираясь на посох. – Взрывы, которые рушат стены. Огонь, который сжигает города. Гром, от которого дрожит земля. Это не оружие людей. Это…

– Это порох, – произнёс другой голос.

Все обернулись. Говорил Михаил Пселл – философ, советник императоров, человек, который прочитал больше книг, чем все присутствующие вместе взятые. И написал сам, наверное, не меньше.

– Порох? – переспросил Роман.

– Мудрецы империи Сун называют это «огненным зельем», – Пселл подошел ближе, сложив руки за спиной. – Я читал о нем в трактате персидского алхимика Ар-Рази. Смесь серы, угля и селитры. При поджигании ярко вспыхивает, взрывается. Если сделать его много… очень много… и заключить в огромные бо́чки… возможно…

– Получится то, что мы видели, – закончил Склир. – Ад на земле. Только без бо́чек. Смерть и разрушения просто падали с неба.

– Откуда у Всеслава сунский порох? – спросил Иоанн Дука, кесарь, встав со своего места.

– Не знаю, – Пселл пожал плечами. – Может, через персов. Может, через степняков. Может, сам выдумал. Всеслав хитёр и удачлив. Говорят, он окружил себя учеными, алхимиками, механиками. Говорят, в Полоцке строят плавильни, где варят сталь лучше нашей. И делают оружие, какого мы не видели.

– Сказки, – фыркнул кто-то.

– Херсонес – не сказка, – жестко отрезал Роман. – Одессос и Деултум – не сказка. Три города уничтожены за один день. Один день! – Он обвел взглядом зал. – Это война, а не сказка.

– Государь! – вскочил молодой военачальник, родственник Иоанна Дуки. – Мы должны ответить! Собрать флот, армию, идти на Русь!

– Каким флотом? – спросил Роман тихо. – У нас было двадцать три корабля в Херсонесе. Пятьдесят в Одессосе. Тридцать два в Деултуме. Сто пять кораблей. Все уничтожены. Осталось… – он посмотрел на великого друнгария флота, адмирала Евстафия Кириака, – сколько?

– Двенадцать дромонов в Константинополе, государь, – Кириак побледнел. – Пять в Фессалониках. Три в Трапезунде. Итого двадцать. Против тридцати русских саней с… с этим порохом.

– Самоубийство, – сказал Роман. – Мы пошлем двадцать кораблей против тех, кто на санях за одну ночь рушит города на расстоянии трёхсот двадцати миль один от другого⁈ Скажи мне, философ, как высоко должно быть пламя от пожара Одессоса, чтобы его смогли увидеть в Херсонесе?

Но Михаил Пселл промолчал. Может, и посчитал даже, но говорить не стал.

– А армия? – не унимался военачальник. – У нас сорок тысяч воинов!

– Тридцать тысяч на востоке, против сельджуков, – поправил Никифор. – Пять тысяч на западе. Пять тысяч здесь, в столице и Фракии. Если мы отзовем войска с востока – Алп-Арслан дойдет до Константинополя раньше, чем мы доберемся до Руси.

– Ловушка, – прошептал Иоанн Дука. – Мы в западне́.

Роман вернулся к трону, тяжело опустился на него. Впервые за десять лет правления почувствовав себя совсем старым.

– Склир, – сказал он, – ты видел… это оружие. Этот порох. Как с ним бороться?

Стратиг покачал головой.

– Не знаю, государь. Стены не помогают – взрывы рушат их. Стрелы не достигают цели, расположенной слишком далеко. Греческий огонь не годится по той же причине. Мы не успеем развернуть сифоны и направить их на врага. Да он и не подумает подходить на расстояние удара греческим огнём. Я… я не знаю.

– И никто не знает, – проговорил, будто думая вслух, Роман Диоген. – Потому что мы столкнулись с чем-то новым. С оружием, которого не бывало… С врагом, который бьёт не числом, а умом и невозможной мощью.

Он встал, подошел к окну. Внизу, за стенами дворца, лежал Константинополь – великий город, столица империи, сердце всего христианского мира. Сотни тысяч жителей. Тысячи церквей. Сотни дворцов. Вся мудрость, вся красота, вся сила Византии.

«И всё это может сгореть, – подумал Роман. – Как Херсонес. Как Одессос. Как Деултум. Один удар – и города нет».

– Государь, – тихо сказал Вриенний, подойдя к нему, – что мне делать?

Роман не ответил. Он смотрел на город и думал о том, что империя действительно умирает. Но уже не медленно, по-старчески, как казалось совсем недавно. Быстро. Стремительно. Как человек, которого ударили мечом или копьём в сердце. Он ещё стоит на ногах и даже держит оружие. Отказываясь понимать то, что уже мёртв.

Внизу, на площади перед дворцом, собиралась толпа. Весть о падении городов уже разнеслась. Люди кричали, плакали, молились. Кто-то требовал войны. Кто-то – мира. Кто-то просто кричал. От страха.

«Они еще не знают, – подумал Роман. – Не знают о том, что это только начало».

Феодора, вдова рыбака, стояла на площади перед Святой Софией и слушала, как монах читает весть о падении городов. Тот стоял на ступенях собора, держа в руках свиток, и пергамент дрожал, как и его голос.

– … и пришли корабли с севера, и на них было знамя белого волка, и было на кораблях оружие дьявольское, что рушило стены и жгло дома, и пал Херсонес, святой город, где крестился князь Владимир, и пал Одессос, и пал Деултум, и не осталось от них камня на камне…

Толпа стонала. Женщины плакали, мужчины сжимали кулаки. Феодора стояла молча, прижимая к груди трёхлетнюю дочь.

– Мама, – прошептала девочка, – почему все плачут?

– Тише, милая, – Феодора погладила дочь по голове. – Тише.

Рядом старик в рваном плаще крестился, бормоча молитву. С другой стороны то же самое повторял пекарь с измождённым лицом, державший за руку жену. Он был богат. Ещё совсем недавно. Теперь зерна не было.

– Это конец, – бормотал пекарь. – Конец. Господь покарал нас за грехи. Пришел Судный день.

– Не говори ерунды, – огрызнулась жена. – Какой Судный день? Это русские. Варвары. Они напали на наши города.

– Но как? – он посмотрел на нее безумными глазами. – Как они разрушили Херсонес? Я был там дважды! Там были несокрушимые стены, башни, сотни воинов!

– Они использовали оружие дьявола, – сказал старик, не прерывая молитвы. – Огонь и гром. Как при Содоме и Гоморре. Господь послал их покарать нас.

– Господь? – женщина фыркнула. – Это не Господь. Это князь Всеслав. Дикий колдун из Полоцка. Говорят, он знается с бесами и продал душу Сатане.

– Я слышал, – подал голос молодой ремесленник, стоявший позади, – что он владеет тайной пороха из империи Сун. Это не магия. Это… наука. Алхимия.

– Какая разница? – пекарь махнул рукой. – Магия, наука – всё одно. Он может разрушить любой город. Любую крепость. Даже…

Он не договорил, но все поняли и без слов. Даже Константинополь.

Толпа зашумела громче. Кто-то кричал, что нужно бежать. Кто-то требовал войны – собрать армию, флот, идти на Русь. Кто-то молился, прося Бога о защите.

Феодора прижала дочь крепче. Девочка заплакала.

– Мама, мне страшно.

– Не бойся, – прошептала Феодора, но сама дрожала. – Не бойся, милая. Мы в Константинополе, в сердце империи. Здесь безопасно. Здесь стены…

«Стены, – подумала она, – были и в Херсонесе. И в Одессосе. И что с того?»

Монах поднял руки.

– Братья и сестры! – голос его окреп. – Да, на нас обрушилась беда. Да, наши города пали. Но мы, мы – живы! Мы – здесь! И пока мы здесь, империя жива!

– Какая империя? – крикнул кто-то. – Империя, которая теряет город за городом?

– Империя, которая стояла тысячу лет! – монах повысил голос. – Которая пережила персов, арабов, хазар! Которая выстоит и теперь!

– Как? – женщина с младенцем заплакала. – Как мы выстоим против оружия самого дьявола?

Монах открыл рот, но не нашелся с ответом.

Тишина повисла над площадью – тяжелая, давящая. Её прерывал только детский плач.

Роман сидел у окна, глядя на темный город. Во многих окнах горели свечи – люди молились, не смыкая глаз. На улицах вышагивали воины – император удвоил стражу, опасаясь бунта. Константинополю, страдавшему от нехватки зерна, хлеба, хватило бы и меньшего повода для того, чтобы полыхнуть. Полыхнуть… Памятуя о судьбах трёх городов на севере, это слово казалось горьким на вкус, пахло дымом и кровью.

За спиной потрескивали едва слышно угли в жаровне. Рядом, за столом, сидел Никифор, изучая карты.

– Херсонес, Одессос, Деултум, – доместик ставил отметки. – Крупнейшие наши порты на противоположном побережье. Всеслав отрезал нас от севера.

– Не только, – сказал Роман, не оборачиваясь. – Он уничтожил наш флот. Уничтожил греческий огонь. Захватил лабарум Константина Великого. Разрушил базилику Владимира – чтобы показать: он не боится святынь. И что вера, святая христианская вера, принятая Ольгой и Владимиром, не помеха для него. Триумфальные колонны – чтобы показать: он не боится истории и в грош не ставит наши прошлые победы. Дворцы стратигов – чтобы показать: он не боится власти императоров и кесарей, и что от его оружия нет защиты.

– Он посылает знак, – понял Вриенний.

– Да. – Роман повернулся. – Знак мне. Всем нам. «Я могу уничтожить всё. Ваши города, ваши крепости, ваши святыни. Я могу стереть вас с лица земли. И вы ничего не сможете сделать».

– Мы можем…

– Что? – Роман встал, подошел к столу. – Что мы можем, Никифор? Воевать? Каким оружием? У него этот порох. У нас – копья, мечи и стрелы. Баллисты и камнемёты, думаю, тоже нам не помогут. У него какие-то не то лодки, не то сани, которые уничтожают крепости и соборы. У нас – дромоны, которые горят, как факелы, оставляя после себя лишь пятна сажи. И не подойдут к их берегу, скованному небывалыми льдами. Будто и вправду сами Старые Боги помогают дикарям.

Он сжал кулаки.

– Мы проиграли, Никифор. Проиграли войну, которая еще не началась. Потому что он не воюет с нами. Он убивает. Он карает нас. Как…

Слово «Бог» император не произнёс.

Вриенний молчал. Потом тихо сказал:

– Можно попросить мира.

– Мира? – Роман усмехнулся. – После того, как Дуки уговорили меня пропустить по нашим землям серпентов Архимага, этих змей его врагов? А до этого их обучали ветераны Деулума, старые выжившие из ума убийцы, которых Иоанн прельстил золотом? Какой ценой нам просить мира? Что мы отдадим? Фракию? Македонию? Сам Константинополь?

– Что угодно, – Вриенний посмотрел императору в глаза, – лишь бы выжить.

Роман хотел ответить, но в дверь постучали – резко, настойчиво.

– Что ещё? – бросил император.

Дверь распахнулась. На пороге в кольце преторианцев стоял гонец – молодой, запыхавшийся, с лицом, искаженным ужасом.

– Государь! – он упал на колени. – Государь, весть с востока! Из Анатолии!

У Романа сердце пропустило удар. И второй.

– Говори.

– Оспа, государь! – гонец поднял голову. – Черная оспа! В Трапезунде, в Амасье, в Неокесарии! Люди умирают сотнями! Целые деревни вымирают! Лекари бессильны!

Зал словно качнулся. Роман схватился за край стола.

– Оспа? – переспросил он. – Ты уверен?

– Уверен, государь! – гонец кивнул. – Я сам видел! Я был в окрестностях Амасьи три дня назад. Там… там трупы лежали на улицах. Черные, раздувшиеся, покрытые язвами. Священники не успевали их хоронить. Люди бежали из города, разнося заразу дальше!

– Господи, – прошептал Вриенний.

Роман опустился на стул. Черная оспа. Страшная болезнь. Убивает половину зараженных. Не щадит ни детей, ни стариков, ни воинов. Нет лекарства. Нет спасения. Только молитва. И смерть.

– Откуда? – спросил он хрипло. – Откуда пришла зараза?

– Не знаю, государь, – гонец покачал головой. – Говорят, из Иберии. Говорят, купцы привезли. Или паломники. Или… – он замялся.

– Или что?

– Или русские, государь, – гонец посмотрел в пол. – Люди говорят, что это проклятие. Что Всеслав наслал оспу. Колдовством.

– Чушь, – отрезал Роман. – Оспа – не колдовство. Это болезнь. Зараза.

Но внутри он похолодел. Херсонес, Одессос, Деултум – утром. Оспа – вечером. Слишком много совпадений.

«Нет, – сказал он себе. – Это никак не может быть связано. Не должно быть связано».

Гонец все еще стоял на коленях.

– Иди, – сказал Роман. – Отдыхай. С тобой будут говорить завтра.

Роман и Вриенний остались одни.

– Оспа, – сказал доместик тихо. – На востоке. Где наша армия.

– Я знаю, – Роман закрыл лицо руками. – Если зараза доберется до войск… если воины начнут болеть…

– Армии не станет, – закончил Вриенний.

– Армии не станет… – эхом повторил Роман.

Он встал, подошел к окну. Внизу, в городе, горели огни. Сотни тысяч жителей. Сотни тысяч жизней. Что будет с ними, если оспа доберется до Константинополя?

«Мы все умрем, – подумал он. – Не от пороха. От болезни. Медленно, мучительно, в агонии, покрывшись язвами. Те, кто выживут, будут похожи на старые термитники. Мужчины, женщины, дети».

Он сжал подоконник так, что побелели костяшки пальцев.

– Никифор, – сказал он, не оборачиваясь, – собери Совет. Сейчас. Всех. Сенаторов, стратигов, епископов. Мне нужно…

Он не договорил.

Снова стук в дверь. На этот раз – отчаянный, как барабанная дробь.

– Ну⁈ – рявкнул Роман.

Дверь распахнулась. На пороге стоял еще один гонец. Старше предыдущего, с сединой в бороде, с лицом, покрытым дорожной пылью.

– Государь, – он дышал тяжело, – весть с запада. Из Фракии.

Роман медленно повернулся.

– Говори.

– Оспа, государь, – гонец сглотнул. – В деревнях у границы с Болгарией. Села Мелник, Пирин, Струмица… вымерли. Все. До последнего человека. Я проезжал мимо Мелника… – он закрыл глаза, – там никого. Только трупы. На улицах, в домах, в церкви. Священник умер у алтаря, держа крест.

Тишина, в которой было слышно запалённое дыхание гонца, навалилась на зал. А ещё в ней слышались лёгкие щелчки угольков жаровни. Будто адово пламя шептало императору: «Я здесь! Я очень близко!».

Роман стоял, не двигаясь. Вриенний сжимал рукоять меча, но здесь и сейчас не с кем было воевать мечом. Не с кем в принципе было воевать мечом.

– Оспа на востоке, – сказал император медленно. – Оспа на западе. В один день.

– Не может быть совпадением. Такого не было никогда, – прошептал Вриенний.

– Не может, – согласился Роман.

Он подошел к гонцу.

– Ты видел… кого-нибудь? Чужих? Незнакомцев? Перед тем, как началась зараза? Может, слышал?

Гонец нахмурился, вспоминая.

– Купцов видел. Из Венгрии и Болгарии. Они шли на юг, к Константинополю. С обозами. Говорили, что везут солонину.

– Из Болгарии, – повторил Роман. – Болгарии, которая теперь под властью сына Всеслава. И от Шоломона, чья мать – его тётка.

Вриенний ахнул:

– Ты думаешь…

– Я думаю, что это не совпадение, – Роман повернулся к доместику. – Я думаю, что нас атакуют. Не только оружием, Никифор. Он бьёт по нам со всех сторон. Порохом – по городам. Оспой – по людям. Дешёвой солью – по торговцам. Блокадой поставок зерна – по каждому из нас. И всем этим вместе – по империи.

– Но как? – Никифор был поражён. – Как можно превратить болезнь, соль, зерно в оружие?

– Не знаю, – Роман прошелся по комнате. – Но он как-то это делает. И это совершенно точно было рассчитано. А оспа… Может, специально заражает людей и посылает их к нам. Может, отравляет воду. Может… – он остановился, – может, у него есть способ защититься. Лекарство.

– От оспы? – доместик нахмурился. – Как это?

– Не знаю, – признался Роман. – Слышал от персидских врачей. Говорят, можно сделать так, чтобы человек переболел слабой формой болезни, и тогда он не заболеет сильной. Но это… это восточные сказки. Никто, кажется, не делал такого.

– А если Всеслав делает?

Роман посмотрел на него долгим взглядом.

– Тогда у него непобедимая армия. Воины, которые не боятся ни меча, ни стрелы́, ни болезни. – Он сжал кулаки.

– Государь, – сказал доместик тихо, – что прикажешь делать?

Роман посмотрел на него, потом на гонца, потом в окно – на темный, спящий город.

– Закрыть границы, – сказал он. – Никого не пускать из Болгарии, из Иберии, из Анатолии. Никаких купцов, паломников, беженцев. Никого.

– Государь, это невозможно, – Вриенний шагнул вперед. – У нас тысячи миль границ. Мы не можем…

– Можем, – Роман повернулся к нему. – Мы должны. Иначе оспа доберется до Константинополя. И тогда… – он не договорил.

Тогда конец. Конец империи. Конец всему.

– Собери Совет, – повторил он. – Сейчас. Я объявлю чрезвычайное положение. Карантин. Мобилизацию. Всё, что нужно.

Никифор кивнул и вышел.

Император Византии остался один с гонцом.

– Как твое имя? – спросил он.

– Феодор, государь. Феодор Ватац.

– Феодор, – Роман подошел к нему, остановившись, не доходя, – ты проехал через зараженные земли. Ты видел мертвых. Ты мог заразиться.

Гонец побледнел.

– Я… я не думал, государь.

– Теперь думай. Иди в лазарет, к лекарям. Они осмотрят тебя. Если заразы нет – выйдешь через десять дней. Если есть… – он помедлил, – молись.

Гонец кивнул, поднялся с колен и вышел, шатаясь.

Роман вернулся к окну.

Внизу, в городе, ничего не изменилось. Люди спали, не зная, что над ними нависла смерть. Не зная, что завтра может стать последним днём. Или не настать вовсе.

«Пять ударов, – думал Роман. – В один день. Херсонес, Одессос, Деултум – утром. Оспа на востоке – вечером. Оспа на западе – ночью. Это не случайность. Так явно было задумано. Хлеб стал пропадать ещё осенью. Всеслав бьёт по нам методично, безжалостно, как полководец, который знает, что уже победил».

Он сжал кулаки.

«Но я не сдамся. Не сейчас. Не пока жив. Не пока империя жива».

Император подошел к иконе Христа Пантократора в углу, опустился перед ней на колени, чего не делал наедине с самим собой и Богом почти никогда.